The Last Bet

      Как только замок щелкнул, девушка обернулась. Она не успела ничего сказать — Санзу прижал её к закрытой двери, нависая над ней всей своей массой. Его руки, до этого осторожные, теперь действовали уверенно. Он снова впился в её губы, но этот поцелуй уже был другим: более глубоким, властным, лишенным той испуганной спешки. Теперь они были на своей территории.       Юмэцу ответила с удвоенной силой, пальцы запутались в его волосах, притягивая еще ближе. Она чувствовала, как его бешеное сердце стучит прямо в её ладонь, прижатую к груди. В этом полумраке, в этой абсолютной тишине квартиры, они наконец-то могли сорвать друг с друга те тяжелые, опостылевшие маски, которые носили годами. Ночь, которая должна была стать обычным финалом рабочего дня, превращалась в начало чего-то совершенно иного — опасного, хрупкого и невыносимо желанного.       В полумраке прихожей воздух, казалось, загустел, превратившись в горючую смесь из невысказанных слов и сдерживаемого, длительного голода. Это действительно было похоже на борьбу — яростное, первобытное столкновение двух хищников, где каждый стремился захватить как можно больше пространства и впитать каждую частицу, поглощая друг друга.       Юмэцу, чья сдержанность окончательно сгорела в костре этой ночи, перехватила инициативу. Её ладони, всё ещё чуть дрожащие, нырнули под его пиджак. Тонкая ткань рубашки не могла скрыть жар тела и перекаты жестких мышц под её пальцами. Она чувствовала его силу — настоящую, живую и опасную.       Одним резким, но грациозным движением она оттолкнулась ногой от двери и, не разрывая поцелуя, вжала Санзу спиной в стену справа. Глухой звук удара его лопаток о твердую поверхность только подстегнул их обоих. Парень на секунду замер, а глаза в темноте вспыхнули изумлением — он привык доминировать, привык брать, но этот внезапный напор Юмэцу заставил его кровь закипеть. Ему чертовски понравился этот элемент игры.       — Наглая… — хрипотца, с которой он выдохнул в ее губы, звучала с ноткой азарта.       Девушка ответила не словами. Ее губы спустились к челюсти, а затем проложили влажную, обжигающую дорожку вниз. Она чувствовала бешеное биение пульса под нежной кожей и, вдоволь насладившись его шеей, Юмэцу пошла дальше, забираясь губами под воротник. У Санзу вырвался низкий, горловой стон, когда она прикусила чувствительное место у основания плеча.       Её руки тем временем уже не просто блуждали — они требовали. Она с силой вытянула края его рубашки из брюк, отчаянно нуждаясь в прямом контакте. Когда её ладони наконец коснулись горячей, чуть влажной от адреналина спины, Кагэура едва не вскрикнула от наслаждения.       Кожа к коже. Реальность к реальности.       Она оглаживала его напряженные бока, чувствуя каждый рельефный перекат пресса, каждую линию его тела. Её тонкие пальцы спустились ниже, дразняще и смело задевая пряжку ремня, скользя по самому краю, едва забираясь под плотную ткань.       — Юмэцу… — прорычал он, закидывая голову назад и вжимаясь затылком в стену от переизбытка ощущений. — Ты хоть понимаешь, что делаешь?       — Заткнись… — прошептала она, на мгновение оторвавшись от его шеи, чтобы взглянуть в его расфокусированные, темные от вожделения глаза. — Просто не останавливайся.       Он перехватил нахальные руки Юмэцу, чтобы перевести дыхание, а затем снова впился в её рот, подтверждая без слов: сегодня он не остановится, пока они оба не сгорят в этом безумии дотла. Перенимая преимущество, он переместил ладони — ткань её одежды сжалась в крепких пальцах. Санзу притянул ее так близко, что между ними не осталось места даже для воздуха.       Её ладонь легла на ширинку и чуть сдавила; ткань притупляла каждое прикосновение. Санзу вздрогнул, и из горла вырвался короткий, горько-сладкий звук — ответ на то, как тело выдавало себя без лишних слов. Юмэцу ловила эту реакцию, изучала её: притуплённое дыхание, напряжение в кулаках, голос, который вдруг стал тоньше, как струна на пределе — все это заводило и еще сильнее побуждало к действию.             Она медленно опустилась на колени, торопливо разбираясь с ремнем и застежкой. Время для парня тянулось мучительно, его дыхание становилось всё тяжелее; в нём звучали короткие, ломаные вздохи, которые действовали на неё сильнее любых слов.       Штаны сползли почти до щиколоток, и их взгляды снова пересеклись. Тёмное пятно на белых боксерах выдавало его состояние, не требуя объяснений. Юмэцу приблизилась, сквозь ткань обжигая своим дыханием полувставший член, а затем с нажимом провела языком прямо по влажной отметине. Харучиё вздрогнул, не в силах сдержать тихого стона, и напряженный орган сильнее запульсировал.       — Блять, — выдохнул он, — что же ты со мной творишь?       Плавься, реагируй, желай.       Девушку жгли его реакции — каждое подёргивание и вздох были для неё нажатием невидимой клавиши. Ей нравилось водить эту игру, чуть дразнить, чуть задерживать момент.       Наконец она стянула белье — член среднего размера, не слишком толстый, с островатой головкой, но рельефный, венистый, красивый; он вызвал в девушке чувства, которых она давно, если вообще когда-то такое было, не испытывала. Санзу затаил дыхание в мучительном ожидании, но ладонь Юмэцу потянулась вверх, и кончики ногтей с легким нажимом прошлись по каменным мышцам у ребер, оставляя едва заметные красные полосы. Он вздрогнул, отзываясь на эту контролируемую боль мгновенным напряжением. Вторая рука Юмэцу опустилась на его бедро, и пальцы с силой впились в плотные мышцы — она заявляла свои права на каждое волокно его тела, на каждый вдох.       — Еще… — выдохнул он, хватая её за запястье, но не для того, чтобы остановить, а чтобы прижать её ладонь к себе еще сильнее. — Юмэцу, черт… не смей отпускать. — Санзу закинул голову назад, его кадык дернулся, когда он прикрыл глаза, отдаваясь ощущениям.       Томные вздохи сверху подгоняли и заводили еще больше. Девушка прикоснулась губами к внутренней части бедра, покрывая поцелуями каждый сантиметр, а рука скользнула к головке, накрывая ладонью и несколькими движениями возбуждая до предела. Поцеловав у самого основания члена и постепенно поднимаясь вверх, она, наконец, касается его языком и широко проводит по всей длине, обильно смазывая слюной.       — Да… — прохрипел он, его голос срывался.       Рука Кагэуры смело оттянула крайнюю плоть, тут же слыша одобрительный возглас сверху, и в следующий момент обхватила губами головку, облизнула ее, чувствуя, как Санзу напрягается снова. Начинает опускаться ниже, вырисовывая языком восьмерку, задерживается на пару секунд и снова поднимается вверх. И еще раз.       Санзу буквально горел заживо. Он не знал, куда деть свои руки — они метались, впиваясь ногтями в холодную поверхность стены, царапая обои в безуспешной попытке найти хоть какую-то опору в этом хаосе ощущений. Внутренний пожар выжигал остатки самоконтроля, превращая его движения в лихорадочные, рваные жесты.       Юмэцу, видя эту суету, перехватила дрожащую ладонь, и их пальцы на мгновение сплелись, а затем твердо положила его руку себе на затылок, уводя в гущу своих волос.       Харучиё не заставил себя ждать. Стоило его пальцам ощутить шелк её волос, как он с силой сжал кулак, наматывая пряди на руку. Этот резкий, почти грубый жест отозвался в теле Кагэуры мгновенной вспышкой — она издала низкий, глубокий стон, который вибрацией прошел по его члену.       — Блять, Юмэцу… — пробормотал он, и его голос больше напомнил предагональный хрип.       Он притянул её голову ближе, и в его взгляде не осталось ничего, кроме этого дикого, первобытного желания. То, как она реагировала на его силу, то, как она сама направляла его — это действовало на него сильнее любого наркотика.       — Еще… стони еще… — прорычал он, сильнее натягивая её волосы, чувствуя, как она вся подается к нему, безоружная, но одновременно доминирующая.       Уголки ее рта чуть дернулись в довольной усмешке, заглатывая все больше и втягивая щеки, продолжая стонами пускать низкие вибрации, млея от ощущения силы, с которой головка проезжается по небу и горлу. С хлюпом она выпустила член изо рта на пару секунд лишь для того, чтобы встретиться своим взглядом с безумным взглядом сверху. Тут же Санзу сильнее накрутил пряди ее волос на кулак, снова входя в горячий рот и толкнулся бедрами, заставляя девушку чуть поперхнуться и сжать горло. Не сопротивляясь, она провела языком по очерченным венам, сильнее сжимая губы. Юмэцу осознала свою власть и успела прекрасно понять, от чего у этого парня рвет крышу. Спина прогнулась в пояснице сама собой, — её ноги будто сами хотели приглашающе разъехаться.       Чувствуя усиливающуюся пульсацию, она продолжала работать языком, с булькающими звуками всасывая член, в то время как слюна, смешавшись с его предэякулятом, уже капала с подбородка девушки на пол. Двигаясь в быстром темпе и иногда неожиданно замедляясь, чтоб поиграть с Харучиё и услышать его разочарованный гортанный стон, она начала чувствовать, как тот напрягается, подходя к разрядке. Набухший орган истекал смазкой во рту, дергаясь от удовольствия, как и его хозяин.       Мир для Санзу взорвался ослепительной вспышкой, когда последняя нить самообладания окончательно лопнула. Его пальцы инстинктивно сжались в её волосах до предела, он рывком притянул Юмэцу почти вплотную к себе и излился в горячее горло, содрогаясь всем телом от мощной разрядки. Он не мог издать ни звука, лишь хрипло, надрывно выдохнул, когда всё напряжение последних часов — и, возможно, даже последних месяцев — выплеснулось в этом сокрушительном оргазме.       Парень тяжело дышал, его грудь ходила ходуном, а на разгоряченном лице ярче проступили шрамы. Он медленно протянул руку, снова хватая её за затылок и заставляя подняться, чтобы посмотреть в глаза. В его зрачках, расширенных до предела, начал разгораться опасный, голодный огонь.       — Ты… — произнес он, не в силах закончить фразу. Голос не слушался его. — Черт, Юмэцу… — наконец выдавил он, и в его голосе смешались обожание и крайняя степень изнеможения. — Я теперь… я теперь вообще не знаю, как мне после этого жить.       Он не стал ждать ответа — просто притянул её к себе; поцелуй был густой, жаркий, с придыханием и глухим стуком сердец. Губы, язык и дыхание спорили за пространство, оставляя вне времени всё остальное.       Юмэцу вдруг дернула его от стены, приковав к себе в движении — и он послушно двинулся, ведомый только этим притяжением. По коридору, почти не расставаясь губами, они шли, и Санзу, взглянув мимо её плеча, заметил кровать — осознание направления ещё больше обострило ощущение надвигающегося безумия.       Путь был коротким и сумбурным: он срывал с себя брюки и бельё, в которых почти запутались ступни, а в какой момент скинул пиджак не мог даже вспомнить — в одежде стало слишком жарко, она мешала дыханию и прикосновениям. Всё это происходило быстро, без слов, но это молчание было оглушительным, наполненным выдохами и негромкими стонами.       Санзу нащупал молнию юбки и расстегнул её, — пальцы действовали нетерпеливо, спеша к следующему шагу. Юмэцу, не отрывая рук, сжимающих его мышцы, дернулась и выскользнула из надоедливого предмета одежды.       Они добрались до постели и парень приземлился на нее, притягивая девушку и разводя её ноги, чтобы усадить к себе на колени лицом к лицу. Их дыхания слились в одном ритме — грубом, требовательном, без тени робости. Кагэура попыталась смущенно отвернуться, но Санзу не дал ей этого сделать — схватил за подбородок, развернув ее лицо обратно, и поцеловал, облизывая припухшие губы и линию челюсти, начиная постепенно спускаться ниже. Она сосредоточенно отвечала, целуя его размашисто и, возможно, излишне влажно, в попытке подхватить этот быстрый ритм, но за Харучиё было сложно поспевать — он слишком беспорядочен.       Когда он одной рукой остервенело вцепился в ее бедро, а второй слегка придушил — Кагэура почти проткнула его сильные плечи ногтями и разорвала поцелуй, оставив между ними только ниточку слюны. Она выгнулась в спине, как вьющаяся змея, потираясь промежностью об его ногу.       Харучиё одобрительно хмыкнул, запуская ладони под одежду, а девушка в свою очередь призывно подняла руки — и он стянул с нее тонкую блузу, впиваясь взглядом в нежный блеск белья. Юмэцу завела опустившиеся руки за спину и, разобравшись с застежкой бюстгальтера, сбросила его.       Парень замер на мгновение, когда атласное белье упало на пол. В полумраке спальни её кожа казалась светящейся, почти прозрачной, и этот контраст с его собственными грубыми ладонями заставил дыхание окончательно сбиться. Кагэура чувствовала его кожей — каждый удар сердца, каждую дрожь его мышц. Она обхватила его лицо ладонями, заставив смотреть прямо на неё, и снова впилась в его губы.       — Наконец-то… — выдохнул он, и в этом слове было всё: месяцы тайного наблюдения, подавленное желание и почти религиозный трепет.       Он не стал медлить. Его руки, горячие и властные, обхватили её талию, притягивая ещё ближе. Прикосновения были лихорадочными, почти болезненными в своей интенсивности — он словно пытался запомнить каждый изгиб её тела, каждую линию. Санзу касался всего, до чего мог дотянуться: скользил с нажимом по ребрам, по напрягшемуся плоскому животу. Когда он провел по пояснице и лопаткам, девушка почти вскрикнула ему на ухо.       — Хей, все в порядке? — он отдернул руку.       — Да, да… там… потрогай там еще… — выдавила девушка из себя.       Ему безумно нравилось открывать новые эмоции и чувствительные места Юмэцу. Особенно когда она от подобных, казалось бы, невесомых ласк, начинала срываться на томные всхлипы и сильнее прижималась к нему, прося о большем, пока он продолжал вырисовывать узоры на ее спине; когда осыпал поцелуями шею и ключицы, спускаясь ниже, и припадал губами к небольшой, аккуратной груди. Сжимал налитые бусины сосков, игрался с ними, теребил, выводя влажные круги по ореолам, прикусывал тисками до сладкой боли, которая отзывалась откровенными стонами сверху, от чего бесстыдно дергался его собственный член, который снова начинал затвердевать от такого накала.       — Ты… ты даже не представляешь, как долго я этого хотел, — прошептал он ей в кожу, его голос вибрировал от переизбытка чувств.       Ожидание все сильнее мучило обоих. Разгоряченная плоть парня уже во всю потиралась о трусики Юмэцу, и эта минимальная стимуляция не приносила никакого удовольствия, а только раздражала. Девушка, словно прочитав мысли Санзу, чуть приподнялась, потянувшись к полоске своего белья.       — Ммм, секунду… — она начала перекидывать одну ногу, но тут же остановилась. — Харучиё, сними-ка свою рубашку, я больше не могу на нее смотреть.       И пусть его взгляд был прикован к изящным движениям девушки, которая сейчас избавлялась от последнего элемента одежды, требуя от него того же, он повиновался. Быстро разобравшись с пуговицами, парочка из которых просто отлетела, парень отбросил рубашку в сторону кучки остальной их одежды.       Юмэцу провела ладонями по его груди и обвила шею руками, придвигаясь. Санзу большим пальцем нажал на подбородок, открывая ее рот, и пропихнул два пальца, проникая глубже в чужую глотку. Девушка послушно обвела их языком, щедро слюнявя и причмокивая с тем же старанием, будто снова отсасывала с удовольствием.       Это действие невероятно подогревало не только самого Харучиё, но и Юмэцу, которая уже точно уверилась в этом, когда пальцы выскользнули из ее рта и легли на лобок, продвигаясь вниз. Туда, где было и так уже давно влажно, еще с момента, когда дверной замок защелкнулся. Пальцы скользнули между половых губ, коснулись клитора и проникли внутрь. Сейчас, когда с губ девушки сорвался тонкий стон, мозолистось этих рук уже не чувствовалась, не имела значения, когда эти идеальные пальцы так правильно двигались по мягким стенкам, раздвигая их.       — …а-ах, Харучиё, хватит меня мучить, я хочу тебя.       — Еще чуть чуть, дай мне еще совсем немного поиграться с тобой.       — Я хочу твой член в себе, давай скорее…       Юмэцу с силой уперлась руками в его плечи, завалив парня на постель, и оперлась на его грудь. Он принял этот жест, хотя ему сложно было держать себя в руках, но пока терпимо. Санзу сам приподнял свой член, упираясь им во влагалище, и вошел осторожно, но девушка тут же подалась ответным встречным толчком вниз, вскинув голову. Развратно сжалась, пошло втянув мужскую плоть в себя и, легко раскрываясь, прося большего, манила. Юмэцу мелко дрожала, чувствуя, как островатая головка проходится по чувствительным точкам. Ее горячий вздох — и самоконтроль обоих разрушился.       — Сука, да, — и Санзу толкается навстречу.       Он больше не принадлежал себе; всё его существование сузилось до этой нежной кожи в его руках и звуков, которые Юмэцу издавала в ответ на его настойчивость. Его пальцы, всё еще слегка дрожавшие, впивались в её тело с такой силой, будто он пытался оставить на ней клеймо. Каждое её вздрагивание, каждый сдавленный стон отзывались в его теле оглушительным эхом, заставляя кровь пульсировать в висках.       — Блять, Юмэцу… — он почти задыхался от того, как сильно его накрывало волной желания. — Не смей молчать, я хочу слышать всё.       В этот момент Санзу подтянул ее за ягодицы еще ближе к себе и насадил девушку глубже. Получив желанные выкрики, он сжал пальцы до синяков, раздвигая половинки.       — Харучиё… Ах! — сорвалось с её губ вместе с рваным выдохом. — Еще… не останавливайся, черт тебя дери… — она продолжала двигаться сама, ездила по чужому паху ритмичнее и быстрее.       Он чувствовал, как его собственное тело предательски и жадно отзывалось на её реакцию. Это было бесстыдно, дико, но совершенно правильно. Каждое движение становилось всё более лихорадочным, каждый вздох — более глубоким.       Санзу был близок к тому, чтоб сорваться. Вид ее раскрасневшегося лица: глаза, что то и дело закатывались вверх под веки, губы, постоянно открывавшиеся в стоне, шея и ключицы, на которых все ярче проступали следы засосов и его зубов, подрагивающий атлетичный живот с проступающим прессом, изящная грудь, что подергивалась в такт движениям. Мокрый хлюпающий звук, с которым она опускалась на него со звонким стоном. Все это — ошеломляло.       Взявшись за бедро девушки одной рукой и немного замедлив ее движения, он облокотился на вторую и вместе с Юмэцу подался назад, до конца залезая на кровать. Она полностью поглощала его, в ней было горячо, влажно, хорошо. То, как она двигалась на нем бедрами, чуть вскрикивая на выдохе — о Боже. Санзу шлепнул по прохладной ягодице, выбивая еще один взвизг, а затем схватился обеими руками, останавливая Юмэцу. У нее была лишь секунда, чтоб выразить разочарованное недоумение, после которой парень, упершись ступнями в матрас, начал вдалбливаться в истекающее лоно размашистее и увереннее, выбивая капли смазки.       Умопомрачительные звезды плясали перед глазами Кагэуры, когда ноги начали крупно дрожать, а кончики пальцев покалывать. Её голос, обычно такой ровный и холодный, теперь превратился в срывающийся на отчаянный крик прямо ему в губы.       — Хару… Хару… Да! Да, давай… Сильнее, господи, еще сильнее! Пожалуйста, Харучиё!       Эти звуки — сокрушительная смесь мольбы и команды — ударили по Санзу сильнее, чем любая доза. Слышать своё имя из её уст, видеть, как эта гордая, неприступная женщина рассыпалась в его руках на куски, было почти невыносимо. Это было остро, оглушительно, на грани с физической болью. Каждое её движение, каждый рваный вдох отзывались в его груди резкой судорогой, от которой темнело в глазах.       Ритм ускорялся, до ужаса пошлые шлепки кожи о кожу звучали все чаще и громче. Низ живота девушки знакомо, сладостно скрутило, а ее лоно начало пульсирующе сжиматься. Юмэцу, вильнув бедрами последний раз, прогнулась и насадилась до конца. Одновременно с этим Санзу и сам прижал ее бедра к себе. Вскрик девушки перешел на скулящий, плачущий стон. Она выгнулась, припав к груди парня, и мазнула еще один поцелуй по его шее, когда оргазм прошиб ее.       Санзу казалось, что его сейчас разорвет на части от такой стимуляции. Сила, с которой Юмэцу сжимала член сейчас, обмякая на его груди, приносила приятные, почти болезненные ощущения, но…       «Мало…» — билось в его висках под аккомпанемент её стонов. — «Всё еще недостаточно».       Ему нужно было больше этого безумия, больше её голоса, больше этой сладкой агонии. Снова припадая к губам девушки, он впитывал её разрядку как свою собственную, готовый ломать ее и ломаться самому.       Санзу оперся на руку и одним мощным движением оторвался от постели, за считанные секунды перевернув ее. Резкий, хищный переход — и уже он нависает, уложив Юмэцу на спину и оказавшись меж раздвинутых ног. В комнате слышалось только их тяжёлое дыхание; свет вечернего города, пробивавшийся из окна, мелькал на ломаных контурах тел, и в этом движении — вся та искра, что распаляла их всю ночь.       Девушка коротко выдохнула, почти удивлённо — лёгкий звук, который тут же был заглушен его губами. Харучиё не медлил: его поцелуй был жадный, острый, в нём было и требование, и обещание. Он кусался — не чтобы причинить боль, а чтобы утвердить, обозначить владение.       Он перенёс вес на руки, расставив их по обе стороны от головы девушки, приподнялся и резким, требовательным толчком снова вошел. В комнате стояли только их хриплые, перебитые вдохи и удары сердец — всё остальное растворилось в этом давлении.       «Погоди… больно… я ведь только что кончила», — пронеслось в голове у девушки вскриком, а наружу вышло высоким, рыдающим стоном, который растворился в остервенелом поцелуе. Из-под влажных ресниц на распаленного парня смотрели глаза, полные мольбы и желания.       — Ахуе-е-еть… — Санзу прервался на длинный, протяжный выдох, — Ух-х… как же хорошо ты меня сжимаешь, черт, — и делает еще одно поступательное движение.       Он не собирался смягчать темп. Когда она попыталась оттолкнуть его ладонями в грудь, он стянул запястья и крепко прижал к матрацу над ее головой — не из жестокости, а из необходимости удержать миг, не дать ему ускользнуть. Его движения становились быстрее, глубже в ощущениях; каждый резкий толчок отзывался в них обоих, как удар током.       — Ты… ты сумасшедший.       — Ты тоже, — ответил парень, улыбаясь сквозь тяжесть дыхания.       Юмэцу скулила, извивалась, руки, которыми она пыталась зацепиться за простыню, уже занемели, а запястья отдавали болью от этой сильной хватки. Но ее тело отвечало на все это необузданным, извращенным возбуждением. Влагалище сокращалось в такт движению, требуя большего заполнения, а каждый толчок — как пытка, которая каждый раз она переходила в рваный совместный стон.       — Не останавливайся, не останавливайся… — шептала она, проглатывая боль. Эти быстрые, требовательные толчки, заставляющие её захлебываться в ощущениях, поджимая пальцы на ногах — как она жила без них до этого? — Ах! Я сейчас… быстрее…       — Да, да… давай же, кричи еще… я тоже… уже скоро…       Звуки влажных шлепков, интервал между которыми все сокращался, заполонили квартиру, вытеснив реальность. Это был уже не просто секс — это была война, в которой никто не хотел сдаваться, и одновременно единственный способ выжить. Их тела пылали, пожирая друг друга с такой жадностью и удовлетворением, которого до этого никто из них не знал.       Бедра Санзу с силой ударялись о ягодицы девушки, а каждое его движение было пропитано такой неистовой силой, что кровать под ними жалобно скрипела ритмично его рывкам. Он видел только её — разметавшиеся по подушке волосы, расфокусированные глаза и губы, из которых бесконечным потоком лился тот самый отчаянный скулеж, от которого у него срывало крышу.       Юмэцу больше не пыталась сопротивляться или направлять его. Она просто тонула в этом безумии, вцепившись лодыжками в спину Харучиё в попытке прижать еще ближе к себе. Её крики становились всё длиннее, превращаясь в непрерывную мелодию удовольствия и боли, пока мир вокруг не стал рассыпаться на мелкие осколки.       Ритм ускорился до предела, превратившись в сплошной гул. В этот миг они оба были на грани — там, где заканчивались слова и начиналась чистая энергия. Санзу рванулся в последний раз, прижимая её к матрасу всем своим весом, и в этот момент пространство вокруг них словно взорвалось.       — Харучи-и-и-ё! А-а-мм! — её крик сорвался на высокой ноте, когда всё её тело пронзило финальными, сокрушительными конвульсиями.       Он еще несколько раз дернулся, вгоняя член в самую глубину и замер. Оргазм накрыл его с невероятной силой, тело напряглось, мышцы свело настолько мощной судорогой, что он до боли сжал её запястья, вжав их в матрас. Санзу задыхался от собственной разрядки и мелких спазмов по всему телу, которые вытряхивали из него душу.       — Блять… Юмэцу… — протянул он, и этот звук больше походил на мучительный стон, чем на крик триумфа. — Сдохнуть можно… ты… ты меня просто выжигаешь к хуям…       Он уткнулся лицом в изгиб её шеи, заглушив во влажной коже свой отчаянный, надрывный выдох. Его тело пронзала такая серия электрических разрядов, что на секунду Санзу действительно показалось, будто его сердце остановилось — и это была самая лучшая, самая желанная смерть в его жизни. Всё, что он копил в себе месяцами — злость, жажду, преданность и эту странную, ломаную нежность — всё это выплеснулось в этот обескураживающий финал.       Перед глазами всё еще плясали белые пятна, а мышцы резко расслабились, налившись свинцовой тяжестью. Санзу казалось, что он весит целую тонну. Переборов это оцепенение, он всё же поднялся, медленно выходя из девушки. Замерев на мгновение, он посмотрел на блестящую смесь смазки и его собственной спермы, что сейчас вытекала из раскрасневшегося отверстия, — неоспоримое доказательство того, что эта ночь была реальностью, а не очередным наркотическим бредом.       В этот момент он почувствовал ладони на своей голове. Юмэцу, даже обессиленная, не собиралась его отпускать. Её пальцы требовательно вплелись в волосы и потянули на себя, заставив его лицо оказаться на одном уровне с ее.       Санзу послушно подался этому импульсу. Он повалился рядом с ней на пропитанные жаром простыни, почувствовав, как матрас глубоко прогибается под ним. Девушка тут же вовлекла его в поцелуй — и он был разительно другим.       Это не тот яростный, кусачий штурм, что был раньше. Теперь это была медлительная, почти тягучая ласка, полная странной, непривычной нежности. Юмэцу словно заново изучала вкус его губ, пробуя их осторожно и вдумчиво. Парень прикрыл глаза, отвечая ей в том же темпе. Он прижался вплотную, вдыхая ее запах и окончательно стирая границы между ними. Его ладонь собственнически легла на ее талию, чувствуя влажный жар кожи и сбитый пульс. В этой нагой тишине каждое движение пальцев по ее спине и бедрам было откровеннее и порочнее любого признания.       В этом новом ритме было что-то, что пугало его даже больше, чем их недавняя дикость. В нем было успокоение. В нем было обещание, что завтрашнее утро не сотрет произошедшее. Тишина квартиры, прерываемая лишь их общим дыханием, теперь казалась не пустой, а наполненной до краев чем-то важным.       Юмэцу чувствовала, как с каждым новым прикосновением его пальцев остатки напряжения окончательно покидают её тело. Улыбка — непривычно мягкая, лишенная сарказма — тронула её губы.       «Кто бы мог подумать, — лениво пронеслось в её угасающем сознании, — что бешеный пес Бонтена умеет быть таким… невесомым и… теплым».       Она вспомнила их первую встречу в Сибуе: тогда он казался ей неуправляемой стихией, опасным психопатом, к которому лучше не поворачиваться спиной. А сейчас этот «психопат» почти благоговейно оглаживал её кожу, словно она была сделана из тончайшего фарфора.       — Ты сегодня… другой, — едва слышно пробормотала она, уже проваливаясь в сонную негу.       — Просто ты наконец-то подпустила меня достаточно близко, — негромко ответил Харучиё, и в его голосе не было ни тени прежней насмешливости, которая еще пару часов назад была его вечным спутником. — Спи, я здесь.       Он приподнялся на локте, посмотрев на неё сверху вниз. В холодном лунном свете, который пробивался сквозь щель в шторах, Юмэцу казалась ему призрачным идеалом. Без своего стального взгляда и вечно собранной осанки она выглядела пугающе хрупкой, почти беззащитной. Санзу поймал себя на мысли, что этот вид завораживает сильнее, чем любая из его опиоидных галлюцинаций.       «Если бы они увидели тебя такой… они бы не поверили… Столько времени потрачено впустую на эти игры», — подумал он, осторожно убрав выбившуюся прядь челки с её лба.        Он вспомнил, как днем смотрел на неё у той колонны, как бесился от её холодности и того, что она ушла одна. Он тогда и представить не мог, что закончит этот день, слушая её безмятежное дыхание в этой тихой спальне. В его голове, обычно переполненной шумом, криками и паранойей, воцарился штиль. Ему не хотелось никуда бежать, не хотелось разрушать, не хотелось искать новую дозу или ввязываться в драку.       Он наблюдал за мерным поднятием её груди еще с четверть часа, чувствуя, как внутри него растет совершенно новое, собственническое и в то же время оберегающее чувство. Эта женщина стала его новой зависимостью, куда более опасной, чем любые таблетки. Но тяжесть пережитого дня и сладостное опустошение после их близости наконец накрыли и его. Харучиё притянул девушку к себе, уткнулся носом в её макушку, вдыхая запах волос, и, впервые за долгое время без кошмаров, уснул.