The Last Bet

      Яркие лучи утреннего солнца, бесцеремонно пробивающиеся сквозь щелку между шторами, неприятно саднили глаза даже несмотря на плотно сомкнутые веки. Парень поморщился и попытался скрыться от этого света, уткнувшись лицом в подушку, но сон, так внезапно прерванный, больше не возвращался. Вместо привычного запаха стерильной чистоты отелей, в нос ударил мягкий, уютный аромат цветочного кондиционера, которым было пропитано постельное белье. Этот запах — домашний и необычно нежный — окончательно вернул его в реальность.       Харучиё, прищурившись, разлепил глаза и повернул голову в сторону, надеясь увидеть ту, ради которой он вчера покинул праздник так рано. Но место рядом пустовало, и он медленно перевернулся на спину, начиная изучать пространство. Квартира была отражением её хозяйки: ничего лишнего. Минимализм, стены приятного молочного оттенка, мебель из тяжелого темного дерева. Всё выглядело упорядоченным, спокойным и дорогим.       На прикроватной тумбочке он заметил свои вещи. Кто-то — очевидно, сама Юмэцу — положил туда его кошелек, телефон и остальное содержимое карманов. Рядом светилось электронное табло часов: 9:16. Для Санзу, чей график обычно состоял из бесконечных ночных рейдов и рваного сна, это было чертовски рано для утра после такой грандиозной попойки.       Харучиё лениво потянулся за гаджетом. На экране высветились несколько уведомлений из общего чата и личка от Риндо, отправленная около трех часов ночи:       «Эй, Санзу, ты там живой? Возвращайся в Року Нану, мы тут открыли третью бутылку винтажного, только разгоняемся!»       Он хмыкнул, откладывая телефон обратно. Утренних сообщений не было, и он прекрасно понимал почему. Сейчас верхушка Бонтена представляла собой скопище тел, разбросанных по диванам клубов и элитным квартирам. Скорее всего, они только-только закончили кутить и сейчас провалились в тяжелое алкогольное забытье. До самого вечера город для них перестал существовать.       Это утро, лишенное шума и привычного безумия, ощущалось странно… почти нормально. Он заложил руки за голову, глядя в потолок, и впервые за долгое время не чувствовал желания немедленно закинуться таблеткой, чтобы заглушить реальность.       Взгляд зацепился за вешалку на двери. Его костюм, который вчера должен был выглядеть как поле боя, висел идеально ровно. Юмэцу не поленилась привести его в порядок, отгладив каждую складку. Эта молчаливая забота отозвалась в груди странным, почти болезненным теплом. В его мире вещи обычно выбрасывали и заменяли новыми, но здесь…       Со стороны коридора доносились звуки, которые совершенно не вписывались в привычную жизнь Харучиё. Тихое звяканье керамики, мерное шкворчание сковороды и обволакивающая мелодия спокойного джаза, разливающаяся по квартире густым медом. И запах. Настоящей, домашней еды. Санзу поймал себя на мысли, что уже и не помнит, когда в последний раз завтракал не в шумном ресторане или не вскрывал пластиковый контейнер из доставки.       Он бесшумно поднялся с постели и, босиком ступая по прохладному полу, пошел на звук. Кухня обнаружилась сразу слева. Харучиё замер в дверном проёме и начал наблюдать.       Юмэцу стояла у плиты, чуть покачивая бедрами в такт музыке, доносившейся из маленькой колонки. На ней была легкая шелковая комбинация пудрового оттенка — почти невесомая, с открытой спиной, обнажающей нежную кожу, которую он еще вчера покрывал поцелуями. Тонкие бретели едва удерживали ткань, которая струилась по её телу, заканчиваясь игривой бахромой где-то на середине бедра.       Она выглядела невероятно. Домашняя, расслабленная, лишенная своей привычной брони. Юмэцу что-то увлеченно резала на доске, иногда тихо подпевая песенному мотиву. На плите уже аппетитно золотился омлет и доходила рыба — завтрак, достойный того, чтобы ради него проснуться пораньше.       Санзу стоял, прислонившись к косяку, и не мог отвести глаз. В этом её уединении, в том, как она «ворковала» над сковородкой, было столько жизни и покоя, что его собственная вечная тревога окончательно отступила. Сегодня никуда не нужно было спешить. Майки и остальные сейчас видели десятый сон, а значит, эта умиротворенность принадлежала только им двоим.       Она пока не замечала его присутствия, полностью погруженная в процесс, и Санзу позволил себе еще минуту просто постоять так, впитывая каждую деталь этой новой, удивительной реальности, где утро начиналось не с головной боли и поиска таблеток, а с запаха свежего завтрака и вида женщины, которая, оказывается, умеет быть такой… его.       Он подошел почти бесшумно и аккуратно обнял её со спины, смыкая руки на животе. Юмэцу заметно вздрогнула — она действительно была слишком увлечена готовкой и не услышала его приближения. Харучиё нежно потерся щекой о её макушку, вдыхая смешанный аромат её волос и еды.       Она подняла свободную руку и ласково погладила его лицо, ведя пальцами по линии челюсти. Санзу перехватил её ладонь и поцеловал тыльную сторону.       — Ты как? — тихо спросила она, не оборачиваясь, но чуть откинув голову ему на плечо. — Хочешь еще поспать или…?       Харучиё лишь что-то невнятно, но отрицательно пробормотал ей в шею — сон сейчас интересовал его меньше всего на свете. Он отвел её густые волосы на одну сторону, обнажая изгиб плеча, и начал покрывать его медленными, обжигающими поцелуями. Юмэцу тихо выдохнула, подставляя шею под губы, а её рука на разделочной доске чуть дрогнула.       Его ладони начали медленно скользить вниз по нежному шелку. Когда пальцы пробрались под край ткани и коснулись обнаженных бедер, Санзу с коротким вздохом осознал, что под комбинацией у девушки ничего нет. Эта находка мгновенно отозвалась жаром во всем теле, окончательно прогоняя остатки сна.       — Рыба сгорит… — прошептала Юмэцу, хотя сама уже вовсю тянулась навстречу его ласкам, отклоняясь назад и сильнее вжимаясь в его грудь.       — Так выключи плиту скорее, — отозвался он, продолжая исследовать её тело под тонким пудровым атласом.       На кухне, залитой утренним светом, время словно зациклилось. Саксофон продолжал неспешно играть, завтрак — шкварчать на плите, но для них двоих сейчас существовало только это соприкосновение — честное, беззащитное и безумно притягательное в своей простоте. Юмэцу не сопротивлялась, она лишь сильнее запрокинула голову, позволяя ему делать всё, что он захочет.       Он и не думал останавливаться. Санзу с каким-то почти исследовательским интересом проходился губами по вчерашним меткам — саднящим засосам и следам от зубов, которые на фоне её бледной кожи в утреннем свете казались особенно яркими. Юмэцу не отстранялась — напротив, она сильнее вжималась лопатками в его грудь, отдаваясь этой странной смеси нежности и грубости.       — Тебя возбуждает быть прижатой вот так на кухне, м-м? — прошептал он ей в самое ухо, чувствуя, как участилось её сердцебиение.       Юмэцу не смогла выдавить ни одного членораздельного звука, лишь рвано выдохнула. Её пальцы крепче сжали рукоять ножа.       — Не отвлекайся, — властно добавил он, и его ладони под сорочкой поднялись выше, обжигая кожу. — Я люблю, чтобы намасу был нарезан максимально тонко.       Он мельком глянул на разделочную доску, а затем на бутылочку соуса, стоявшую рядом.       — И никакого чили, — его голос стал бархатистым, но требовательным. — Мне не нравится острое.       — Санзу… ты… — Юмэцу зажмурилась, когда его зубы снова слегка прихватили кожу на её шее.       — Что я? — усмехнулся он, не прекращая своих манипуляций под задранным краем атласа.       — Ты… а-ах… — выдохнула она, сдаваясь.       Несмотря на дрожь в руках, она всё же попыталась вернуться к нарезке. Нож, который всегда был продолжением её руки, теперь казался чужим и неповоротливым. Белая редька дайкон стала будто скользкой, то и дело норовя выпасть из-под подрагивающих пальцев.       Санзу был чертовски прав. Её это возбуждало. Возбуждало до покалывания в кончиках пальцев: это властное присутствие за спиной, болезненные прикосновения к свежим меткам, его руки, бесцеремонно гуляющие под одеждой. Но больше всего её заводила эта игра — его невозмутимое требование готовить салат, пока он методично доводил её до безумия. Каждое движение ножа по доске отзывалось пульсацией где-то внизу живота, превращая обычную готовку в изощренную пытку, от которой она не хотела спасаться. Она была согласна. Чертовски согласна на всё, что он предложит этим утром.       Он продолжал вести свою игру. Когда его ладонь с нажимом легла на её поясницу — одну из самых чувствительных зон Юмэцу, — она едва не выронила нож. Позвоночник прошило электрическим разрядом, а выдержка, которую она так старательно хранила, начала рассыпаться в прах.       — Давай, прогнись в спинке… да, вот так, — его голос, севший от желания, вибрировал прямо у неё в затылке. — Это чертовски горячо выглядит. Я, если честно, не могу уже больше ждать…       Юмэцу почувствовала, как его окончательно затвердевший член требовательно прижался к самому входу, дразняще потираясь головкой. Это было за пределом. Тугой узел внизу живота затянулся до боли, требуя немедленной разрядки.       — Так возьми… — выдохнула она, и очередной резкий удар ножа о доску прозвучал как финальный аккорд её терпения. На губах промелькнула дерзкая, почти вызывающая ухмылка — не одному же Харучиё здесь издеваться над ней.       Санзу принял вызов мгновенно. Его руки переместились на её бедра, создавая для нее надежную точку опоры. Он прижался щекой к её затылку и, едва ли не мурча от хищного удовлетворения, медленно вошел до упора.       Юмэцу издала высокий, сдавленный писк, судорожно втягивая воздух носом. Мир вокруг сузился до этой точки соприкосновения. Она чувствовала, как его энергия заполняет её целиком, вытесняя все мысли. Осталась только эта невыносимая, густая близость на залитой солнцем кухне. Она подчинялась этому ритму, этой силе, становясь с ним одним целым.       Внутри Харучиё что-то бесповоротно изменилось. Эта реальность, наполненная утренним светом и запахом еды, больше не казалась ему чужеродным фильмом. Напротив, она уже ощущалась привычной. Здесь он ощущал не ярость или кайф, а пронзительную чистоту, в которой он наконец-то обрел дом.       — И все же ты… м-мм, — Юмэцу прервалась на глубокий стон, — …такой придурок.       — Все возможно, — хрипло отозвался он, не сбавляя ритма.       — Мне еще нужно сегодня в Кавагути… — она попыталась обернуться к нему через плечо, но резкий, грубый толчок, сопровождаемый влажным шлепком, выбил из неё остатки воздуха. Юмэцу дернулась, издавая длинный, дрожащий стон.       — Тебе?! — в голосе Санзу прорезалось искреннее возмущение, смешанное с ревностью. — То есть ты снова не собираешься брать меня с собой?       Он придвинулся еще плотнее, вжимаясь в неё всем телом, и толкнулся еще раз — подчеркнуто сильно.       — Я… а-а-ах! Хару! Тише… — Её голос ломался, а мысли путались, превращаясь в вязкий мед. — Конечно, я возьму тебя с собой…       Услышав это, он тут же смягчился. Вместо очередного рывка Юмэцу почувствовала ласковый, почти извиняющийся поцелуй в обнаженное плечо. Санзу не успел по-настоящему взбеситься — уверенность в том, что она больше не пытается от него отгородиться, согревала сильнее солнца.       — И вообще, — Юмэцу снова ухмыльнулась, воспользовавшись секундным затишьем, — тебя не смущает, что у меня нож, а ты тут возмущаешься, м?       — Меня это только сильнее заводит, если ты еще не поняла, — он снова вошел до конца, заставляя её рот раскрыться в крике. — Ты даже не представляешь, насколько ахуенно ты звучишь, когда тебе хорошо… Тебе ведь тоже это нравится? Ты снова очень мокрая.       — Возможно, ты и прав. М-мм… — она выронила нож на доску, больше не в силах имитировать готовку.       — Чувствовать тебя на своем члене очень приятно… побудь еще громкой для меня, — прошептал он, ускоряясь. — Я хочу слышать всё.       На кухне, под оркестровые мотивы, разворачивался их собственный, рваный танец. Санзу впитывал каждый её звук, каждое содрогание, осознавая, что эта звонкая, живая и настоящая Юмэцу — самое ценное, что он когда-либо держал в своих руках.       Кагэура действительно была громкой. Раз её крики, переходящие в протяжный, вибрирующий скулёж, так нравились Харучиё, то она больше не видела смысла сдерживаться. В этом и заключалась её новая свобода — здесь, в стенах этой квартиры, под тихий джаз, она могла наконец-то быть просто женщиной, плавящейся от удовольствия.       Внутри неё расцветало чувство абсолютного доверия. Она понимала, что этот новый виток их взаимотношений — не просто физика. Это была добровольная сдача в плен человеку, который понимал её тьму так же хорошо, как свою собственную. Юмэцу наслаждалась тем, как он доминировал, как он требовал её внимания, и это осознание заставляло её кровь кипеть.       Вдруг она почувствовала, как ладонь Санзу скользнула вниз и требовательно сжала её ляжку. Она инстинктивно поддалась, и её нога тут же была поднята и уложена коленом на холодный кухонный гарнитур. Парень навалился сзади всем весом, заставляя Юмэцу прогнуться в спине еще сильнее. Что-то с глухим стуком упало с края столешницы и покатилось по полу, но ни он, ни она даже не вздрогнули. Если сейчас мир рухнет — им будет все равно.       — Так… я хочу еще поглубже, м-м? — прохрипел он, его дыхание обжигало её лопатки.       — Да… да, можно… ах! — вырвалось у неё вместе с рваным выдохом.       Юмэцу уперлась одной рукой в подвесной шкафчик, и тут же её ладонь накрыла рука Харучиё, переплетая их пальцы в крепкий замок. Это прикосновение — рука в руке — в такой момент казалось чем-то невероятно интимным.       Движения Санзу становились всё быстрее, яростнее. Тягучая пытка подходила к концу, превращаясь в стремительный полет в бездну.       — Хару… — её голос сорвался.       — Давай, Юмэцу… кончи на моем члене, покажи мне свой оргазм, пока я продолжаю трахать тебя.       Эти слова стали последним толчком. Это было настолько ахуительно сексуально, настолько твердо, что Кагэура почти закричала, когда её накрыла сокрушительная разрядка. Ноги свело судорогой, пальцы до боли впились в его руку. Санзу исполнил обещанное: он продолжил вбиваться в неё, игнорируя напряжение, пока она содрогалась в его руках.       Через несколько мощных толчков он резко развернул её лицо к себе и впился в её губы глубоким, густым поцелуем, буквально проглатывая её последний молебный скулёж. В этот момент он излился внутрь, дернувшись всем телом, прижимаясь к ней так плотно, словно хотел срастись кожей. Юмэцу чувствовала его дрожь каждой клеткой своего тела, растворяясь в этом моменте окончательного, абсолютного единства.       Флейта все еще неспешно звучала, наполняя кухню обволакивающими звуками, а солнце продолжало подниматься, уже полностью обнимая пару своими горячими наглыми лучами. Золотистая пыль танцевала в воздухе, а пелена перед глазами Санзу наконец начала развеиваться. Он услышал и почувствовал приглушенное мычание в свои губы — Юмэцу пыталась что-то сказать, все еще не восстановив дыхание.       Он медленно разомкнул поцелуй и отстранился, давая ей пространство. Девушка жадно хватала воздух ртом, пытаясь унять дрожь в коленях и аккуратно снять ногу с гарнитура. Сам Харучиё, казалось, на несколько секунд просто забыл, как дышать. Его взгляд с хищным удовлетворением скользил по её раскрасневшемуся лицу, алеющим плечам и влажной от пота коже.       — И все же ты дурак… — выдохнула она, наконец обретая голос, хотя он всё ещё звучал хрипло. — Ты в курсе, что от тебя до сих пор спиртягой несет, а еще… — Она наконец смогла осмотреть его не со спины, а в упор, и её губы тронула слабая усмешка. — Ты растрепанный ужасно. Просто катастрофа.       Она негромко рассмеялась, глядя на его обычно идеально уложенные волосы, которые сейчас торчали в разные стороны, придавая ему вид безумного, но очень довольного собой уличного кота.       — Посмотрела бы ты на себя, — хмыкнул Санзу, подаваясь вперед и краем большого пальца стирая каплю пота с её виска. — Ты выглядишь так, будто по тебе прошелся ураган. Хотя, это же мой личный ураган. И, честно сказать, мне такой вид нравится гораздо больше, чем твоя официальная одежда.       Юмэцу качнула головой, всё ещё улыбаясь.       — В общем, я сейчас быстренько душ, а потом он в твоем распоряжении, — она кивнула в сторону ванной. — Белье в сушилке, она уже должна была закончить. — Она на секунду замолчала, и в её глазах промелькнул озорной огонек. — Одолжить тебе плойку?       Санзу на мгновение замер, вспомнив свою вчерашнюю тираду про Хайтани, и картинно закатил глаза.       — Да иди ты… — фыркнул он, но тут же добавил с совершенно серьезным видом, — Но фен и браш было бы неплохо. Ты же не хочешь, чтобы я вышел в на улицу с этим гнездом на голове?       Юмэцу снова засмеялась, этот звук был легким и чистым, окончательно разряжая остатки напряжения.       — Найдешь в нижнем ящике под раковиной. Так, я скоро. Намасу сам себя не нарежет.       Она развернулась и вышла из кухни. Харучиё, провожая её взглядом, почувствовал, что это утро — определенно одно из лучших за все его годы. И никакое похмелье или запах виски не могли испортить это чувство уюта.

***

      Под шум воды из ванной, которая всё ещё продолжала литься, Юмэцу вернулась к своим делам. Прошло некоторое время, и из ванной раздался настойчивый шум фена. Через пару минут из приоткрытой двери показалась взъерошенная, полусухая голова Санзу.       — Юмэцу-у-у, а есть лак?       — О Боже, — девушка закатила глаза с искренней иронией в голосе. — Конечно, есть. В шкафчике у зеркала, черный флакон.       — Супер, — ответил он, и дверь ванной закрылась.       Юмэцу тем временем разливала апельсиновый сок — идеальный напиток для жаркого июльского утра. Не прошло и нескольких минут, как парень вернулся из ванной. Где-то на голове всё равно торчал непокорный розовый локон.       — Воу, — он чуть замедлился, осматривая стол, и его взгляд остановился на приготовленной еде.       — Садись, — Юмэцу указала на отодвинутый стул, и Санзу послушно опустился на него.       От пиал с ароматным рисом и нори, на которых возлежал тунец в сливочном соусе, поднимался лёгкий пар. Омлет был скручен в рулетики и нарезан дольками. Рядом стояли две миски с салатом: одна — без всякого намека на чили, для него, вторая — более пикантная, по традиционному рецепту, для Юмэцу. В бокалах, играя бликами, потрескивал лёд.       Харучиё принялся за еду с аппетитом человека, который внезапно осознал, как сильно он был голоден. Вкусы были чистыми — рыба буквально таяла во рту, а рис был сварен именно так, как надо. Он ел сосредоточенно, изредка поглядывая на девушку. В этом утреннем свете, с палочками в руках и почти идеально уложенными волосами, он выглядел на удивление мирно.       — Надо взять сегодня другую машину для Кавагути, — подала голос Юмэцу, подхватывая кусочек омлета.       — Возьмем Марк, а? — предложил Санзу, вскинув брови.       — Фу, блин, — Кагэура поморщилась, даже не скрывая иронии. — От этого корыта не избавляются до сих пор только из-за того, что ты взбесишься. Оно же буквально дышит на ладан.       — Ничего ты не понимаешь в классных тачках, — он весело отмахнулся, лихо провертев палочками в воздухе. — У неё есть душа, это классика.       Юмэцу лишь покачала голвой, отпивая прохладный сок. Лед в её бокале мелодично звякнул.       — Ты поведешь.       Это не было вопросом — это было утверждение, не терпящее возражений. Она знала, что за рулем своей любимой «железяки» он будет в лучшем расположении духа.       Легкий, согласный смех парня разлился по кухне, смешиваясь с мягкими звуками джаза.       — Идет.       Ему нравилось это «мы», звучащее в разговорах о машинах и планах, нравился этот уют, который они создали буквально из ничего всего за одну ночь.

***

      Юмэцу стояла перед зеркалом в прихожей, наводя последние штрихи своего образа на сегодня. Её обычный холодный, собранный вид возвращался, но глаза всё ещё хранили отблеск теплых лучей. Она по привычке собирала волосы в высокий хвост, тщательно подчёсывая выбивающиеся пряди. В этот момент из комнаты вышел Санзу, одетый в свой безукоризненный костюм — он одергивал жилетку, избавляясь от последних складок.       Прежде чем Юмэцу успела что-либо понять, Харучиё оказался сзади и одним ловким движением стянул резинку с её волос. Шелковистая масса тут же рассыпалась по плечам, обрамляя лицо и мягко спускаясь по спине.       — Эй, ты что делаешь? — спросила она, скорее удивлённо, чем возмущенно, и повернулась к нему.       Он коснулся ладонью задней стороны её шеи, чуть залезая под воротник строгой рубашки. Его пальцы мягко прошлись по свежим, багровеющим пятнам засосов и укусов, которые он оставил на её коже прошлой ночью. В зеркале они выглядели особенно контрастно на фоне её бледной кожи.       — Это всё — моё, — голос был низким, — и я не хочу, чтобы кто-то еще это видел. Такси уже ждет внизу, — парень подмигнул.       В его взгляде, отразившемся в зеркале, не было ни капли юмора. Только решимость и четкое заявление своих прав. Юмэцу смотрела на своё отражение, на свои распущенные волосы, которые теперь скрывали следы их страсти, и на его лицо, выражающее почти хищную ревность. Она понимала: он не просил, он приказывал. И, к своему удивлению, ей это чертовски нравилось.