The Last Bet

      Веки, словно склеенные, разомкнулись с трудом. Тьма была плотной, неподвижной и сухой. В этом помещении время не просто остановилось — оно сгнило.       Воздух стоял в горле комом. Тяжелый, перегретый смрад закрытого пространства вонял спиртом, застарелой мочой и тем тошнотворно-сладковатым металлическим душком, который исходит только от вскрытого человеческого тела. Кагэура не знала, сколько суток она провела в этом безмолвном коконе. Мысли копошились в голове, как жирные черви в слизи, вязли в дурмане препарата, которым её накачали.       Вколотая дрянь была изощренной. Мускарин? Миорелаксанты? Прометазин? Этот паралитический коктейль превратил её в живое мясо: мышцы стали как бесполезный кисель, но нервные окончания были выкручены на максимум. Тюрьма из собственной плоти и костей. Она не могла пошевелить даже пальцем, но ощущала каждую пульсацию. Труп, который все еще умел чувствовать.       Левая рука отозвалась звенящей, электрической болью, выделяющейся на фоне остального. Юмэцу медленно перевела взгляд вниз. Предплечье выглядело как кусок сырого, испорченного рыночного товара. Рану не шили. На неё не тратили бинты. Её просто «запечатали», пройдясь по плоти раскаленным металлом. Черная, обугленная корка топорщилась рваными краями, а вокруг неё, как ядовитые грибы, вздулись белёсые волдыри.       Они не пытались её лечить. Они просто купировали кровотечение самым дешевым, самым ублюдским способом — прижиганием. В ноздрях до сих пор стоял призрачный, тошнотворный запах паленого белка. Последнее, что она помнила перед тем, как сознание провалилось во тьму, — это шипение и свой захлебывающийся крик.       Сейчас кричать было нечем. Внутри осталась только выжженная пустота и четкое осознание: она здесь не личность. Не враг. Даже не пленник. Она — кусок мяса, который подвергают технологической обработке. Сухо. Методично. С тем же равнодушием, с каким забивают скот на бойне.       Где-то наверху глухо стукнула дверь. Тяжелые, размеренные шаги отозвались вибрацией в бетонном полу, прошивая её позвоночник током. Кто-то шел проверять, не подохла ли вещь. Кагэура закрыла глаза, стараясь выровнять дыхание. Шоу должно было продолжаться.

***

      Дорога от бара до дома не заняла много времени; столичные пробки уже почти рассосались, оставляя улицы на откуп ночным теням. Магнитный ключ, тихий скрип шлагбаума, привычный спуск на подземный паркинг. Юмэцу вырулила на свое место, краем глаза отметив черный микроавтобус на соседнем слоте. Ничего необычного — это место принадлежало квартире, которая сдавалась посуточно, и марки машин там менялись часто.       Она заглушила двигатель, вышла из Супры и потянулась к сумке, чтобы нащупать брелок. В ту секунду, когда она опустила голову, тишину парковки разрезал резкий щелчок и скрежет откатной двери.       Реакция не успела сработать — чья-то рука, твердая, как железный лом, врезалась в гортань, мгновенно перекрывая кислород. Хруст шейных позвонков отозвался в черепе, когда её рывком швырнули в черную пасть минивэна. Секунда — и она уже внутри салона, прижатая лицом к полу весом двоих мужчин. Ребра жалобно затрещали, выдавливая из легких остатки воздуха.       Действовали не дилетанты. Движения нападавших были отточены до автоматизма: пластиковые хомуты впились в запястья, стягивая руки за спиной так высоко, что плечевые суставы, казалось, сейчас выйдут из суставных впадин. Зрение выключили грубо и цинично — на голову набросили мешок из грубой ткани, пропитанной запахом старой пыли и чужого пота. Узел на шее затянули так плотно, что в ушах зашумела кровь, а перед глазами поплыли багровые пятна. Каждое движение похитителей было отвратительно слаженным: они не просто фиксировали её, они ломали её волю, лишая возможности даже дернуться.       Автомобиль рванул с места, и в этот момент Юмэцу почувствовала резкую боль в бедре. Игла вошла глубоко, и жгучая отрава хлынула в вены.       Безупречная подготовка. Они знали не только график Кагэуры, но и то, на что она способна в бою. Лишить её возможности сопротивляться было их первоочередной задачей, и они выполнили её быстро и чётко, превращая одного из руководителей Бонтена в безвольный груз ещё до того, как машина покинула пределы жилого комплекса.       Сознание угасало быстро, оставляя лишь ощущение движения и жжение в ноге. За то короткое время, что ей удавалось сохранять рассудок, Юмэцу успела лишь смутно уловить траекторию поворотов микроавтобуса и понять, что они отъехали на пару кварталов от её дома, двигаясь на юг. Но эта информация ничего ей не давала.       Очнулась она… да непонятно через сколько. Погруженная в новый виток реальности, который был не лучше предыдущего. Обшарпанная комната с сухим, спертым воздухом — скорее всего, в подвале. Внутри было невыносимо жарко, словно в парнике, и казалось, что даже пол и стены излучают тепло — по всей видимости, здесь специально топили. Полное отсутствие одежды не спасало. Тело ныло от постоянного напряжения; каждая конечность требовала отдыха, которого не давали грубые путы. Лодыжки и запястья были сдавлены так, что любая попытка изменить положение оборачивалась новой вспышкой боли: ни сесть, ни лечь, только висеть, спиной прижатой к стене, и чувствовать, как организм медленно слабеет.       Внезапно тишину прорезало шебуршание с внешней стороны. Дверь открылась, впуская полосу слепящего света. Юмэцу инстинктивно вскинула голову и прищурилась, пытаясь сфокусироваться. Когда глаза привыкли к резкому контрасту, её взгляд упал на фигуру, заслонившую собой проем.       Сердце на мгновение остановилось.       Лицо осунулось в немом удивлении.       Глаза расширились до пределов.       — Синобу?..       Тот самый парень, которого она наняла, которого считала случайным человеком, с которым можно было расслабиться — стоял сейчас перед дней. Прическа, манера держаться — всё знакомое, но теперь в этом взгляде плавали лед и хищный расчёт.       — Интересно было лазить по Кавагути, а? — он усмехнулся, но эта эмоция была лишена всякого юмора. — Или, может, тебе понравилось искать там пропавших без вести?       Реальность Юмэцу рвалась: убеждения рушились одно за другим. Это не просто крах — это демонстрация того, что её мир, выстроенный годами контроля и внимания к деталям, оказался тонким, как бумага, которую теперь легко разрывают. В её глазах отразилось стеклянное, обескураженное понимание того, насколько она была слепа.       — Где Тамики? — почти вскрикнула она. Голос сорвался, охрипший от жары и жажды, но в нем всё ещё звенел металл.       Это было первое, что всплыло в сознании. Она не спрашивала «Зачем я здесь?» или «Кто ты на самом деле такой?» — ответы были выжжены на лице этого подонка. Всё было ясно: её выследили и профессиональным щелчком устранили с доски. Но пока легкие качали этот горячий воздух, она оставалась верной слугой Майки. Собирать данные до последнего вздоха — это была единственная прошивка, которую было не вытравить никаким страхом.       — Я думаю, что уже в желудке у рыб, — небрежно отозвался парень.       Он всё так же лениво опирался на дверной косяк, словно они вели светскую беседу в Мимори. Но взгляд Юмэцу уже упёрся в дуло пистолета, который он поднял одним плавным движением. Инудоу картинно, почти издевательски, крутанул ствол на пальце.       Бах.       В замкнутом пространстве звук выстрела превратился в физический удар. Уши мгновенно заложило ватой, оставив лишь тонкий, сводящий с ума писк. Кагэура дернулась, но сталь хомутов, вгрызшаяся в мясо, не дала ей даже согнуться.       Правую ногу прошило стремительным штырем. Юмэцу почувствовала, как по икре хлестнуло чем-то горячим. Под пяткой тут же зачвакало — кровь струйкой уходила в бетон. Пуля прошла навылет, небрежно вырвав кусок плоти.       Она стиснула зубы так, что послышался сухой хруст эмали. Тяжелое дыхание со свистом вырывалось из легких.       Кагеноске подошел к ней, не обращая внимания на то, как она пытается отстраниться, насколько это позволяли цепи. Он достал из кармана небольшую банку и, открутив крышку, щедро посыпал рану каким-то желтоватым порошком. Химический пожар впился в обнаженные нервы, посильнее самой пули. Кровь, едва коснувшись порошка, превращалась в уродливую, дурно пахнущую коричневую корку.       Гемостатик. Ядреный.       Он не собирался давать ей истечь кровью. Он не собирался её убивать — по крайней мере, прямо сейчас, — хотя в первую секунду целился точно в лоб. Это было предупреждение.       Парень развернулся и вышел так же внезапно, как и вошел. Дверь захлопнулась, лязгнул засов, и помещение снова погрузилось в вязкую тьму. Нога горела, пульсируя в такт сердцу, и каждый этот удар напоминал Юмэцу: она всё еще жива. И это было её главным проклятием.       Больше всего Кагэуру пугало не пулевое ранение, а тишина. Он ничего не спросил. Он не требовал кодов, не выпытывал адреса складов и не просил сдать Майки. Это молчание было страшнее любых допросов. Она ждала давления, а получила лишь холодную, расчетливую жестокость. Её просто превращали в биоматериал, запертый в четырех стенах, пока где-то там, наверху, её мир продолжал рушиться.       Через какое-то время в комнату вошел другой. Почти мальчишка, совсем молодой, едва ли ему исполнилось двадцать. В его глазах плескалась странная смесь эмоций: испуганный трепет пополам с садистским упоением от власти над той, перед кем раньше он бы не смел поднять головы. Грязная сопля, шестерка на побегушках. Он молча принес кувшин и дал Кагэуре отпить, придерживая сосуд. Глядя в бегающие глаза напротив, она окончательно убедилась: если ей и суждено здесь сдохнуть, то не от пули, а от того, как методично они будут её истязать. Губы пацана иногда подергивались, словно он отчаянно хотел что-то сказать, но в этих стенах тишина была законом, нарушать который он не смел.       А затем пришла пустота. Густая, бесконечная.       Сутки, может, больше. Неизвестность вгрызалась в мозг эффективнее любой пилы, лишь подгоняя самые мрачные представления о том, что происходило снаружи. Разум плавился, а мысли превращались в серый шум, рассыпаясь на бессвязные фрагменты. Сон стал недоступной роскошью. Стоя в цепях, уснуть было невозможно — лишь провалиться в короткое, секундное забытье. Но как только мышцы расслаблялись, тело мешком оседало вниз, и сталь с диким рывком впивалась в кровоточащие запястья, вырывая её обратно в кошмар. Эта пытка бессонницей превращала реальность в дрожащую, битую киноленту.       Инудоу вернулся снова. Едва переступив порог, он брезгливо поморщился и зажал нос ладонью. В помещении стоял невыносимый смрад. Кагэура была вынуждена справлять нужду прямо под себя; застойная жара превратила подвал в выгребную яму, где запах аммиака и нечистот смешивался с вонью плоти.       Он не произнес ни слова. Его презрение было почти физическим. Одним ленивым движением он вскинул пистолет и дважды выстрелил в стену, всего в нескольких сантиметрах от её уха.       Штукатурка брызнула в лицо коричневой пылью, забиваясь в рот и глаза. В ушах снова взвыл ультразвук. Кагеноске, даже не взглянув на неё, развернулся и вышел, оставив её один на один с трещащей темнотой.       Скрежет засова снова разрезал тишину, и в проеме возник новый силуэт. Этот был ниже и старше — коренастый мужчина с заметной проседью на висках. В свете из коридора Кагэура не могла четко разглядеть его черты, но внутри шевельнулось чувство дежавю. Где-то она его уже видела. На размытом фото из архивов? В досье на «старую кровь» Киото? Тень из прошлого, которую она считала давно похороненной в земле.       В отличие от Инудоу, этот пришел не для игр и не ради самоутверждения. Он пришел работать. Как мясник заходит в загон к скотине перед забоем. В его руке ядовито светилось тяжелое клеймо — массивные щипцы, на конце которых пульсировал раскаленный добела металл. Воздух вокруг него дрожал от жара.       Юмэцу не успела сделать даже вздоха. Без единого слова, без тени эмоции на лице, он вдавил пышущее жаром железо прямо в её бок.       Крик вырвался из неё сам, хриплый, надрывный вопль, который тут же утонул в едком облаке дыма от её собственного горящего тела. Мужчина действовал планомерно, почти скучно. Грудь, живот, бедра — он не выбирал места, он просто «метил» её, оставляя кривые, обугленные борозды ожогов. Недавняя пуля теперь казалась детской царапиной по сравнению с этим всепоглощающим адом, который пожирал её заживо.       Наконец он отстранился. Раскаленный наконечник, покрывшийся ошметками поджаренной кожи, остывал, становясь грязно-бурым. Мужчина наклонился к её лицу, обдавая запахом табака и дешевых мятных леденцов.       — Кто из Совета старейшин Киото сидит у вас на зарплате? — голос был сухим, надтреснутым. — Кто из наших слил схему логистики в Кавагути? Имена. Мне нужны имена, девочка.       Кагэура не подняла глаз. Её голова висела, удерживаемая лишь остатками упрямства. Волосы слиплись, закрывая лицо. Мозг, изнасилованный бессонницей, жарой и препаратами, буксовал. Она понимала, что сейчас не сможет выстроить сложную, убедительную ложь — она просто запутается и выдаст себя. Поэтому тишина была её единственным щитом.       Если ей не суждено выудить из них ничего полезного для Бонтена, она умрет как запертый сейф, ключ от которого останется навсегда в Токио. В этом плане её внутренняя стойкость, выкованная годами служения Майки, оставалась непоколебимой. Пот, соленый и едкий, стекал по животу, попадая в свежие, раздраженные борозды ожогов. Кожа горела так, словно под ней роились тысячи насекомых, но она лишь крепче сжала зубы, чувствуя, как на губах лопается сухая корка крови.       Мужчина тяжело вздохнул, разочарованно качнув головой. В этом вздохе не было сочувствия — только скука мастера, столкнувшегося с бракованной деталью.       — Хорошо. Посмотрим, как ты будешь молчать, когда я начну снимать с тебя слой за слоем.       Он развернулся и вышел, небрежно оставив дверь приоткрытой. Узкая полоска света и сквозняк из коридора ворвались в камеру, принося с собой запах сырости и — что было еще хуже — надежду на свежий воздух. Это была очередная уловка, психологическая петля: напомнить ей о мире живых перед тем, как еще туже затянуть узел.       Она осталась в полумраке, слушая, как пульсирует её собственная плоть. Она всё еще была жива.       Старик вернулся почти сразу, неся в руке небольшой металлический чемоданчик. Опустился на корточки у её ног, и когда замки щелкнули, Кагэура всё поняла. Внутри тускло поблескивала сталь.       Юмэцу заставила себя дышать ровнее, насколько это было возможно. Инстинкт требовал брыкаться, вырываться, но профессиональный опыт шептал: лучше не дрыгаться. Ноги должны стоять мертво, влипнув в пол. Если она дернется, его рука может соскользнуть, превращая аккуратный срез в лохмотья мяса и раздробленное крошево костей. Кричать можно. Рвать связки в горле — пожалуйста. Но ноги… ноги должны стать частью фундамента этого подвала.       И она не прогадала. Руки мужчины двигались с пугающей выверенностью. Он выбрал длинный, странной формы скальпель — лезвие было тонким, как волос, и невероятно острым.       Первый надрез. Холодная сталь вошла в плоть мизинца левой ноги так легко, словно это был теплый воск. Юмэцу зашипела, впиваясь ногтями в ладони; она чувствовала, как лезвие обходит сустав. Затем резкое, короткое усилие. Звук, с которым ломается молодая ветка или перекусывается хрящ в дешевом стейке.       В глазах на пару секунд потемнело. Подвал качнулся, и из горла вырвался звериный вопль, похожий на крик тонущего. Палец теперь лежал рядом со стопой.       Не давая ей опомниться, мужчина перешел к правой ноге. Теперь она знала, чего ждать, и это было в стократ хуже. Снова ледяной поцелуй стали, снова этот тошнотворный скрежет металла по кости и финальный, окончательный хруст.       Всё повторилось. Тьма в глазах. Всплеск жидкого огня в позвоночнике. И снова этот проклятый желтый порошок. Гемостатик жадно вгрызся в свежее мясо, высасывая влагу и заставляя раны мгновенно стягиваться в уродливые культи. Воздух в камере стал окончательно невыносимым: запах пороха, отходов, горелой кожи и свежего железа из вскрытых вен.       Кагэура безвольно повисла на путах. Боль в ступнях превратилась в вибрирующий монолит, но больше не была локальной — теперь она растекалась по всему телу. Юмэцу чувствовала, как под ногами хлюпает теплая, вонючая жижа из кала, сукровицы и её собственной крови, но не могла даже пошевелить оставшимися пальцами.       — Имена? — ответом было молчание.       Мужчина методично протер лезвие салфеткой, смоченной в спирте. Запах антисептика на мгновение перебил вонь подвала, создавая иллюзию стерильности в этом аду. Он сложил инструменты, защелкнул кейс и встал. В его взгляде не было ненависти. Только оценка — так механик смотрит на резьбу, которую нужно еще немного обточить, чтобы она вошла в паз.       Снова оставшись в изоляции, Юмэцу почувствовала, как по щеке скатилась одинокая капля пота. Или слеза. Различить было уже сложно. Она выстояла этот раунд, но понимала: её медленно, по кусочкам, лишают не только тела, но и самой возможности оставаться человеком. И в этой тьме, наполненной запахом её собственной плоти, она продолжала хранить тайны, сжимая их внутри себя сильнее, чем когда-либо.       Температура в подвале стала её персональным врагом. Из-за изнуряющей жары сосуды расширялись, и раны не просто горели — они начали стремительно опухать. Отеки превратили ноги в тяжелые колонны, а из свежих волдырей постоянно сочилась лимфа. Сукровица, смешиваясь с потом и грязью, покрывала всё тело липким, зловонным слоем.       Стоять теперь приходилось исключительно на пятках. Каждое смещение центра тяжести отдавалось в ступнях взрывом колкой боли.       «Гости» стали наведываться чаще, лишая её последних крох покоя. Мальчишка приносил мутную жижу, которую можно было воспринимать как пищу лишь на автомате: проглотить — значит жить ещё один час.       Седой мужчина продолжал допросы с жутким автоматизмом. Вопрос — молчание — последовательное мучение. Его пытки превратились в рутину: он то медленно рассекал кожу скальпелем, тут же заливая разрезы спиртовым раствором, вызывая дикие конвульсии, то снова возвращался к раскаленному железу. Ногти, под которые он сначала загонял разные ржавые железки, теперь отсутствовали. В его голосе не было рвущейся ярости, только деловой расчёт: сколько выдержит этот материал и какие данные можно выжать прежде, чем ресурс полностью исчерпается. Его вопросы — о структуре командования Бонтена, о скрытых именах подчиненных, о графиках поставок — долетали до неё словно сквозь толщу воды.       Юмэцу почти не слушала. Все её силы уходили на то, чтобы удержать остатки трезвого разума и не провалиться в спасительное беспамятство, из которого она могла уже не выйти. В промежутках между приходами мучителей в углах камеры начинали оживать тени: они складывались в знакомые силуэты, шептали её имя, подталкивали к воспоминаниям. Иногда она слышала голоса, будто бы кто-то пересказывал по телефону новости из столицы — чужие, но связанные с её жизнью. Оставалось слишком мало сил, чтобы отличить реальность от выдумки; границы стирались, и в этом зыбком состоянии галлюцинации приходили чаще.       Сейчас она была мало похожа на ту уверенную, «стальную леди» Кагэуру, которую знали в Токио. Голая, со спутанными грязными волосами, темным налетом на коже и пустым, расфокусированным взглядом — она превратилась в живой объект, в «овощ», единственными функциями которого было терпеть и молчать. Но именно это безмолвие, глубоко запрятанное под слоями боли и бреда, стало ее последним форпостом, который враг пока не мог взять штурмом.       Снова пришел Кагеноске. Он замер в дверном проеме, привычно привалившись плечом к косяку. В этом склепе его чистая, выглаженная одежда казалась чем-то инопланетным. Он долго молчал, просто созерцая её унижение и угасание, словно наблюдал за тем, как медленно догорает фитиль в пустой комнате. В его взгляде не было жалости — только холодное любопытство энтомолога, препарирующего редкое насекомое.       — Бонтен отказался от тебя, — произнес он негромко, но его голос в этой тишине прозвучал как удар хлыста. — За тобой никто не придет.       Кагэура не подняла головы. Видения на мгновение отступили, оставив её один на один с этой фразой. Слова Инудоу просачивались сквозь пелену боли, пытаясь нащупать одну из живых струн в её душе — страх ненужности.       «Отказались…» — эхом отозвалось в воспаленном мозгу.       Внутренний голос, изломанный и охрипший, сорвался в лихорадочный бред.       «Разве это не логично? Я — провал в системе. Те шестеренки, которые не подходят механизму Бонтена, должны быть утилизированы. Но если я для них уже труп… если мое имя стерли из списков живых, то зачем я всё еще держусь за эту тишину? Зачем храню верность пустоте?»       Сердце предательски сжалось. Образ Майки, его бездонная пустота в глазницах, сумасшедший оскал Санзу, задумчивый взгляд Какучо, ухмылки Хайтани, спокойное лицо Такеоми, загадочная хитрость в глазах Коконоя, вечно серьезная мимика Мочидзуки, — всё это внезапно стало казаться далеким мифом.       «Знал ли вообще Бонтен, что я здесь? Мог бы Синобу так спокойно стоять тут, если бы карательные отряды уже выдвинулись? Или они просто не нашли след? Или решили, что я не стою этой войны? Выпили за «упокой верной соратницы» и пошли делить мои активы?»       Каждая мысль была как глоток кислоты. Кагеноске бил прицельно — он пытался отобрать у неё смысл боли. Сделать её страдания бессмысленным фарсом. Если никто не придет, значит, её молчание — это не героизм, а глупость.       «Нет», — упрямо выдохнула она про себя, чувствуя, как что-то стекает по ребрам. — «Даже если для них я сдохла, я не умру для самой себя. Мое молчание — не только для Майки. Это мой последний способ доказать, что вы, суки, не владеете мной. Вы забрали мои пальцы, мою кожу, мое достоинство. Но вы не вырвете ни слова даже вместе с гортанью».       Она продолжала висеть на цепях, глядя в пол, где в луже нечистот отражалась её собственная гибель. Пусть Кагеноске думает, что его ложь или его правда достигли своей цели. В этом подвале, среди вони разложения и смрада жары, Кагэура Юмэцу совершала свой, возможно, последний, самый грязный и самый величественный подвиг — она оставалась преданной тем, кто, вероятно, уже плюнул на ее могилу. Психологический яд впитался в её сознание, отравив надежду, но он не смог растворить её гордость. Она была изуродованной куклой, но она оставалась несломленной. Инудоу, не получив ни звука, лишь презрительно фыркнул и вышел, захлопнув дверь. Только теперь Юмэцу позволила себе единственный судорожный вздох, похожий на всхлип, и снова застыла, превращаясь в камень.       Поднимаясь по скрипучей лестнице из подвала, Кагеноске чувствовал, как по позвоночнику ползет склизкое раздражение, смешанное с холодным, колючим страхом. Нужно было что-то предпринимать, и быстро. По городу уже поползли слухи, что Нерко — тот старый стервятник, знающий каждый вздох Киото — подозрительно активизировался. А это значило, что очень скоро сам Инудоу и все обитатели этого поместья закончат с дыркой в затылке, так и не вытряхнув из девки ни единого слова.       Эта пятница в резиденции Ёсида проходила в атмосфере сгущающегося мрака. Напряжение вибрировало в воздухе, смешиваясь с удушливым ароматом благовоний. В главной зале, за массивными дверями, собрался совет. Старейшины клана сидели на татами неподвижно, а их лица напоминали маски из театра Но.       Все понимали: Кагэура перестала быть источником информации. Она превратилась в «порченый товар». После всего, что с ней сотворили, она была лишь едва дышащим обрубком, хранящим гробовое, издевательское молчание. Она стала балластом, тяжелым камнем, который тянул клан на дно кровавой реки.       Спустя полтора часа споров седого палача вызвали к совету. Ему дали последние, предельно четкие указания. Мужчина коротко, по-военному кивнул и снова исчез в чреве подвала, унося с собой еле уловимый запах спирта. Его задача изменилась: из добытчика информации он превратился в того, кто должен был подготовить «товар» к финальному акту.       Около трех часов дня от ворот резиденции отъехали две неприметные голубые машины. Они не выделялись в потоке, не превышали скорость, растворившись в сером будничном трафике. Первая направилась в сторону старого спального района, где человеческая жизнь стояла дешевле пачки сигарет. А маршрут второй, груженной тайной, лежал прямиком в Токио.       Поместье застыло в зловещее ожидание. Кагеноске стоял у окна, невидящим взором уставившись на безупречный сад, и нервно потирал влажные ладони. Он знал: партия начала переходить в эндшпиль, где любая заминка означала летальный провал.       А Кагэура Юмэцу продолжала проводить часы, отсчитывая удары своего изношенного сердца. Безвестный узник, запертый в собственной агонии. Она еще не знала, что её мучения вскоре примут новую, возможно, еще более изощренную форму.