The Last Bet

      Через три дня белый автомобиль уже стоял у крыльца. Кагэура вышла сама, хотя её походку нельзя было назвать уверенной. Она чуть заметно косолапила, инстинктивно перенося вес на внутреннюю сторону стоп — каждый шаг теперь требовал осознанного контроля. Волосы были острижены неровно, чуть выше лопаток: в подпольной клинике Чино лечение было качественным и, что важнее, быстрым, поэтому об эстетике здесь сильно не заботились.       На Юмэцу была чужая, явно великоватая для нее одежда, из-под которой выглядывали слои бинтов, доходящие до самых запястий и скрывавшие шею. Но, несмотря на искалеченное тело, её лицо наконец приобрело хоть какой-то живой оттенок, а взгляд перестал быть совсем пустым.       За всю дорогу от Ниситокё она не проронила ни слова. Какучо иногда бросал на неё короткие взгляды через зеркало заднего вида, но тоже молчал, понимая, что любые вопросы сейчас будут лишними.       Он провел её по коридорам штаба до самого кабинета Майки и остановился в паре метрах от него. Юмэцу уже взялась за ручку, но вдруг повернулась. Её взгляд встретился со взглядом Хитто.       — Спасибо.       Это было последнее, что он услышал от неё, прежде чем уйти. Кагэура провернула ручку и потянула тяжелую дверь на себя.       В кабинете было непривычно тихо. Первое, что она отметила, — отсутствие Харучиё. Его ядовитая аура и безумный блеск глаз обычно заполняли всё пространство, но сейчас комната казалась стерильной. У окна, спиной к Кагэуре, стоял Он. Один.       Майки не обернулся на звук шагов, но Юмэцу знала: он уже понял, кто пришел. Медленно обойдя стол, она замерла на своем привычном месте — слева от кресла лидера. Каждый шаг был выверен до миллиметра. Она не шла — она несла себя, удерживая спину прямой несмотря на то, что бинты под одеждой неприятно стягивали кожу при каждом движении. Привычка держать стойку была сильнее физической немощи. Жаловаться она не умела, да и перед кем? Перед Майки слабость была грехом.       — Тамики убили Семь звезд, — её голос, лишенный всяких красок, прозвучал глухо.       Манджиро, чуть погодя, развернулся. Взгляд скользнул по её бинтам, задержавшись на шее, а затем поднялся к лицу.       — Хорошо. Это знаем мы, — произнес он, и в его тоне послышалась опасная, звенящая нота. — А что теперь знают они?       — Ничего.       — Ты уверена? — Майки сделал шаг к ней, и воздух в кабинете, казалось, мгновенно застыл. Его присутствие давило физически, вызывая ощущение фантомного жара того самого подвала. — Если ты отдала им наши территории бесплатно, просто открыв рот… это было бы очень прискорбно.       Кагэура всегда отвечала слишком безупречно, слишком монотонно, пытаясь скрыть за этой стеной внутренний тремор, и даже сегодня — не исключение. Манджиро подошел вплотную, пытаясь поймать её взгляд, но она упорно смотрела в пол, не смея поднять глаз на своего Короля.       Черный импульс, всегда пассивно находившийся на периферии его сознания, сейчас накрыл кабинет темным саваном. Он медленно обвел её лицо рукой, почти ласково, но в этом жесте чувствовалась занесенная коса. Ладонь скользнула ниже и твердо легла на её плечо.       Юмэцу, не успев осознать происходящее, охнула. Ноги, и без того слабые после истязаний, подкосились, и она упала на колени перед лидером. Тут же рука Сано переместилась на её шею — хватка Импульса — не удушающая, но неоспоримая. Он стоял над ней, глядя сверху вниз, и в его глазах не было ни грамма сочувствия — только холодное, садистское любопытство.       — Знаешь, в чем ирония? — прошептал он, и его голос коснулся её уха, как ледяное дыхание. — Я могу даровать тебе то, что не смогли Ёсиды. Быструю смерть.       Его пальцы чуть сильнее сжались на её горле, заставив Юмэцу слегка запрокинуть голову.       — Скажи мне, Кагэура… Ты готова отдать жизнь за организацию прямо сейчас?       «Жизнь за организацию», — эта фраза отозвалась в голове Юмэцу эхом прошлого — моментами, которые она давно старалась погрести под слоем боли и долга.

***

      Её отец — Кагэура Йошикэзу. Человек, который сам создал себя, пройдя путь от простого парня до владельца сети подпольных казино и игорных клубов. Он всегда держал Юмэцу в курсе своих дел, не скрывая их полулегального характера, но предельно ясно давал понять: его криминальный мир — это его ответственность. Он не хотел, чтобы дочь оказалась втянута в эти разборки, как это случилось с его супругой, матерью Юмэцу — она «пропала без вести» в 1995 году.       Он научил её всему: как защитить себя в ближнем бою, как обращаться с оружием, как правильно читать людей и вести переговоры. Йошикэзу надеялся, что эти навыки никогда не пригодятся его единственному ребенку, но, будучи человеком рациональным, понимал: недоброжелатели, жаждущие реванша, в первую очередь захотят надавить на его главную слабость — дочь.       И этот момент настал. Однажды её отец сделал рискованный ход, вступив в опасную игру с одной из влиятельных группировок. Он попытался взять под контроль часть контрабанды, рассчитывая на прежние связи и свою репутацию. Это стало его роковой ошибкой. Он не учел, насколько сильно конкуренты хотели устранить его как угрозу и как быстро они были готовы действовать.       Теперь Йошикэзу лежал в луже собственной крови на холодном полу одного из своих заведений. Кто именно его убил, не было ясно — в хаосе криминальных разборок, где банды устраняли друг друга чуть ли не ежедневно, этот конфликт перемешался с десятками других. Но результат был один: группировка, к которой принадлежал Кагэура-старший, как и многие другие, была разбита. И среди этого хаоса расцветала Свастика-Канто — новая, стремительно набирающая силу организация, сметающая всё на своем пути.       Тогда, в 2008 году, Юмэцу, загнанная в угол и потерявшая всё, впервые встретилась с оценивающим взглядом человека, чье прозвище уже гремело по всему Токио — Непобедимый Майки. В тот раз он предложил ей честный бой. Она проиграла, но получила признание как умелый противник. Манджиро, в котором тогда ещё теплилась хоть какая-то человечность, или он просто увидел в ней ценный актив, принял её в свою растущую группировку.       Это было молчаливое соглашение. Ей всё равно некуда было идти и не к кому обратиться. А в Сано, в его стремлении к власти и порядку, она нашла новый смысл жизни, новую цель.

***

      И теперь, стоя перед ним на коленях и чувствуя хватку на своей шее, она знала: она отдаст за нее всё. Даже жизнь. Потому что другого смысла у неё не было.       — Майки, я отдала всю себя организации, — голос Юмэцу дрожал, но в нём звучала непоколебимая решимость. — Я… я предана душой и телом не только тебе… я также предана и Санзу. Я бы не смогла вот так просто предать вас обоих, предать то, во что мы верили и что строили годами…       Его хватка начала душить Кагэуру, но она продолжала говорить, стоя на коленях с опущенной головой. Слова давались ей с трудом — каждое вырывалось из глубины её израненной души, словно последняя исповедь.       Второй рукой Майки схватил её за подбородок. Его пальцы были холодными, прикосновение — колким. Он снова всмотрелся в её лицо, пытаясь прочесть во взгляде хоть что-то. А в его глазах сейчас отражалась… смерть. Вся глубина тьмы, вся бездна мощи, которые пугали и одновременно манили. Это была та первозданная, абсолютная сила, которая сформировала мир, и теперь она смотрела прямо на неё. В этот момент Юмэцу поняла, что все те пытки, всё то физическое насилие, что она пережила, меркли перед этим взглядом. То, что сейчас стояло перед ней, было гораздо страшнее.       Импульс в глазах Майки метался, ища хоть крупицу лжи, решая: избавиться или дать шанс. Её слова, казалось, заглушили этот внутренний спор, не дав ему развернуться. Ладонь исчезла с шеи. Он отвернулся, вновь устремив взгляд в окно.       — Ты своё отслужила, — произнес он. — Зайди к Коконою.       Тело слушалось плохо. Каждый нерв, каждая мышца отзывались острой болью. Но Юмэцу, пересиливая судороги, которые сводили её тело, медленно поднялась. Она понимала, что больше не сможет быть той идеальной боевой единицей, которую он ценил. Её время в этой игре подошло к концу. Но даже в таком состоянии она не надеялась на спасение — лишь на то, что её долг перед организацией будет принят. С этими мыслями она вышла из кабинета, оглянувшись на Майки в последний раз.       Едва отойдя от двери и завернув за угол коридора, Юмэцу почувствовала, как кто-то перехватил ее руки. В следующее мгновение она оказалась вжата спиной в шершавую стену. Над ней возвышался Харучиё, его лицо исказил остервенелый оскал, пышущий чистой злостью. Этот взгляд, этот безумный блеск в глазах — даже по отношению к ней, Юмэцу знала его слишком хорошо. Но сейчас… после ситуации с Майки, после всего, что произошло, ей впервые за долгое время стало по-настоящему страшно. Наверное, это то самое чувство, которое испытывали те, кто проводил последние секунды своей жизни, глядя на Санзу.       — Я не знаю, почему он не избавился от тебя, — его хриплый бас пробирал до костей. Он сжал её левое предплечье с такой силой, что корка на ране под бинтами, скорее всего, лопнула. — Но если я увижу твою тень, если твоё имя еще хоть раз прозвучит рядом со мной… — он на секунду замолчал, словно смакуя каждое слово. — Я лично вскрою тебе глотку.       Юмэцу видела его безумие. Она видела, как он убивал без колебаний, как его глаза загорались диким огнём при виде крови. Она знала, на что Санзу способен. Сейчас в его взгляде не было ни тени их прошлого, ни малейшего отблеска прежней близости — только чистая, животная ярость и одержимость, направленная исключительно на уничтожение. Она смотрела на его искаженное лицо и безошибочно понимала: он абсолютно серьёзен. И самое страшное — она знала, что он прав; ей стоило исчезнуть. И если она ослушается этого приказа, он действительно убьёт её. И это будет не просто убийство, а акт избавления от всего, что напоминало Харучиё о собственных слабостях.       Он отстранился так же резко, как появился, бросив её одну в пустом коридоре. Санзу ушёл прочь, и его тяжёлые шаги затихли где-то вдали, оставив после себя лишь эхо угроз и неприятный холод в душе. Ещё с минуту Кагэура стояла, прижавшись спиной к стене, чувствуя, как её тело медленно отходит от пережитого. Ощущение беспомощной сошки, которой теперь угрожает весь мир, было… мягко говоря, неприятным.       Собрав остатки сил, она двинулась дальше по коридору. Дверь открылась без предварительного стука, и Юмэцу, не удостоив финансиста даже лёгким кивком, плюхнулась в гостевое кресло у стола. Стоять уже было тяжело, ноги подкашивались, и каждое движение отзывалось пульсирующей болью.       Коконой вскинул голову ещё при звуке поворачивающейся ручки и всё это время молча рассматривал Кагэуру. Его губы приоткрылись, словно он хотел что-то сказать, но тут же сомкнулись — во взгляде мелькнуло понимание, смешанное с профессиональным интересом. Он видел результаты работы своих коллег и осознавал, что она пережила.       Кагэура посмотрела на него, слегка вскинув брови. В её глазах читался немой вопрос: «Что дальше?»       В ответ Коконой молча пододвинул к ней уже подготовленную папку. Юмэцу взяла её и стала пролистывать страницы.       — Уцуро Сидзука, 26 лет… Город Наха… Университет искусств Окинавы, факультет искусств и ремесел, — её голос звучал ровно, словно она читала биографию незнакомого человека. На последних вкладышах были новый телефон, паспорт, банковские счета и остальные документы, оформленные на совершенно иную личность, но все биометрические данные и фотографии принадлежали ей. — Пусть будет так.       Последняя услуга от Бонтена — новая личность. Хотя, если говорить честно, это было нужно им самим куда больше, чем ей.       — Ничего не скажешь? — наконец подал голос Хаджиме, нарушая тишину.       — А ты будто ничего не знаешь, — парировала Юмэцу, не отрывая взгляда от документов.       Коконой вздохнул, потирая виски.       — Я могу прямо сегодня выкупить твоё имущество. Сделка будет выгодной для обеих сторон.       — В три раза дешевле рынка? — горько усмехнулась она.       — Оно ведь всё равно тебе больше не понадобится, разве я не прав? — его тон стал деловым, но в нём проскользнула нотка отстраненного сочувствия. — А квартира в Роппонги Хиллз мне была бы очень кстати. Я бы и за половину стоимости её забрал.       Юмэцу перевернула последнюю страницу и аккуратно сложила все документы обратно в папку.       — Посмотрим, — ответила она, поднимаясь.       Прихватив бумаги, девушка вышла из кабинета, оставив Хаджиме в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов и отдалённым шумом города.       Забрав у Като запасную связку ключей, Кагэура спустилась к подъехавшему такси. Город за окном проносился мимо яркими, безразличными огнями, подчеркивая её новую отчужденность. Она больше не была частью этого механизма. По пути к дому она попросила водителя притормозить у круглосуточного маркета: пачка сигарет сейчас казалась более необходимой, чем воздух.       Щелчок замка прозвучал в тишине квартиры как окончательный приговор. Зайдя внутрь, она первым же движением заперла дверь. Четыре года. Она прожила здесь четыре года, выстраивая свой уютный кокон в самом сердце Роппонги, и теперь эта эпоха подходила к концу.       Юмэцу не стала даже снимать обувь. Она подожгла сигарету прямо у порога, жадно затягиваясь горьким дымом. Легкие обожгло привычным теплом, и на долю секунды разум окутало спасительное оцепенение. Это было первое «нормальное» удовольствие за вечность, проведенную в аду.       Она медленно прошла по комнатам, и каждая мелочь теперь казалась болезненным уколом памяти. Чёрная резинка для волос, оставленная на комоде в прихожей. Два стакана у раковины на кухне — следы её последнего спокойного утра перед тем, как всё рухнуло. Смятая, незаправленная постель, которая всё еще хранила форму её тела, когда она была другим человеком.       Всё здесь застыло в том моменте, когда Юмэцу Кагэура вышла из дома и не вернулась. Сейчас по этим комнатам ходила другая — Уцуро Сидзука.       Оцепенение от сигареты быстро прошло, сменившись ледяным осознанием: времени мало. Угроза всё еще вибрировала в ушах, а пустой взгляд Майки отпечатался в памяти. Ей нужно было срочно действовать: собрать только самое необходимое, придумать, как и куда убраться отсюда. Каждый предмет в этой квартире теперь был якорем, тянущим на дно, и ей нужно было обрубить эти цепи как можно скорее.