The Last Bet

      — Возлюбленной, — закончил он за неё почти неслышным шёпотом.       Харучиё повернулся к ней, и теперь в его глазах не осталось прежней обжигающей злости — только глубокая, невыносимая боль.       — Мы были возлюбленными, Юмэцу. И я прогнал единственного человека, который видел меня, а не только шрамы и агрессию.       — Каждый день… — слёзы всё-таки подступили к глазам Кагэуры, мешая дышать. — Постоянно… Я скучала по тебе. Мне не хватало… всего. Твоей ярости, твоей преданности, твоих прикосновений.       Санзу молчал, не отрывая от неё потемневшего взгляда. Они разговаривали впервые за два долгих года. И теперь — не как бездушные слуги Короля, обязанные быть острыми клинками в его руках, а как двое глубоко несчастных, израненных людей, которые потеряли друг друга и самих себя.       Вдруг Харучиё резким, рваным движением поправил жилетку, слишком сильно сжав ткань дрогнувшими пальцами, словно занервничал, и отступил на полшага к прихожей.       — Мне пора возвращаться, — бросил он, уводя взгляд в сторону двери.       Юмэцу охватила мгновенная паника. Она не могла позволить ему уйти сейчас, когда они наконец сорвали все маски и произнесли слова, которые должны были сказать ещё в Токио.       — Уже? Разве… — в её голосе зазвенело отчаянное, детское бессилие.       Харучиё посмотрел на неё тяжелым, изучающим взглядом, словно пытаясь заглянуть в самую душу.       — А ты хочешь, чтобы я ушел?       — Я… Санзу… нет, — выдохнула она, мотая головой.       — Вот и я не хочу, — тихо признался он.       Этой короткой фразой он наконец сдался, принимая те мысли и чувства, которые все эти два года так старательно гнал прочь. Все его огромные наркотические дозы, возросшая до предела жестокость и садизм были лишь жалкой, извращённой попыткой заглушить разрушающую изнутри пустоту, которую оставила после себя она. Ему не хватало её сильного характера, её молчаливой заботы и того редкого понимания, которое не требовало лишних слов. Ему была необходима сама Юмэцу.       Эти слова стали негласным сигналом, разрушившим последние преграды. Кагэура бросилась к нему, сокращая оставшееся расстояние.       Она крепко обхватила Харучиё за пояс, сжимая руки на его спине с такой силой, словно пыталась втиснуть обратно в свою жизнь. Юмэцу уткнулась лицом в изгиб его шеи, зажмурившись до искорок перед глазами и жадно вдыхая знакомый, пьянящий запах. Она чувствовала, какая у него горячая кожа, и как в груди бешено, будто у загнанного зверя, колотится сердце.       Харучиё на мгновение оцепенел. Он замер, вытянувшись в струну, с неловко зависшими в воздухе руками. За два года беспросветного безумия и одиночества он напрочь отвык от простого человеческого тепла. Тем более — от нежности Кагэуры…       Но уже через несколько секунд ступор сменился лавиной глубокого, почти физического облегчения. Весь его внутренний контроль, вся накопленная ярость и фанатичная броня рассыпались в прах, и Санзу медленно опустил руки ей на лопатки.       Горячие слёзы Юмэцу расплывались влажными пятнами по тонкой ткани рубашки Харучиё, но минутное облегчение слишком быстро сменилось вновь нарастающим, липким страхом.       Девушка почувствовала, как характер его объятий резко изменился. В них больше не было той робкой осторожности. Ладонь, лежавшая на лопатках, рывком поднялась выше и со слепой, грубой силой сжала руку чуть ниже плеча, а вторая рука с нажимом скользнула по её боку до талии. Пальцы намертво вцепились в шёлк платья, притягивая её к себе так плотно, что Юмэцу пришлось выгнуться навстречу против собственной воли. В следующую секунду она ощутила жесткое, пугающе недвусмысленное давление в районе бедра.       Её взгляд, полный нарастающего ужаса, на мгновение метнулся вниз, а затем испуганно распахнулся, встретившись с глазами Харучиё.       Выражение его лица менялось прямо на глазах. Светлые радужки стекленели, становясь пустыми и безжизненными, как у пойманной рыбы, но зрачки внутри них бесновато, судорожно пульсировали, то расширяясь, то сжимаясь в крошечные точки в такт его рваному, хриплому дыханию.       Ледяная догадка пронзила Кагэуру подобно клинку.       Приход.       Тяжелый, сокрушительный приход. Он принял дозу прямо перед их встречей, и теперь наркотик брал верх над его разумом, безжалостно топя в мутном омуте всё человеческое, что в нём только что проснулось, и вытаскивая на поверхность лишь самые темные, грязные инстинкты.       Юмэцу не знала, что за несколько минут до того, как подняться к ней на этаж, Санзу оставил в урне безлюдной уборной в холле использованный шприц, а на сгибе его локтя сейчас алел крошечный свежий след от иглы. Но это измененное состояние было слишком хорошо знакомо ей по их прошлой токийской жизни.       «Так вот почему он так нервно поправлял жилетку и рвался уйти…» — пронеслось в её мечущемся мозгу. — «Он знал, что его сейчас накроет. Он пытался уйти, чтобы не причинить мне вреда…»       Но даже если это была правда, теперь она не имела никакого значения. Кагэура сама остановила его, сама удержала — и тем самым загнала себя в ловушку. Здесь больше не было мужчины, с которым она только что говорила о чувствах и боли утраченных лет. Теперь перед ней стояла лишь пустая, управляемая ядовитым веществом оболочка. Опасное, ведомое химией животное, потерявшее всякий контроль.       Его рука, сухая и сильная, переместилась с плеча выше и сомкнулась на шее девушки. Не давая ей опомниться, он резким, грубым рывком потащил Юмэцу в центр комнаты — туда, где у стены в тусклом свете, пробивающемся через окно, высилось огромное зеркало, готовое запечатлеть её унижение.       Хватка на шее ослабла, и обе ладони вцепились в платье девушки, раздирая ткань по швам. Этот звук казался почти святотатством в гробовой тишине люкса. Кагэура попыталась вырваться, но в тот же момент рука вернулась к горлу, сжимая ещё сильнее, чем раньше. Бельё также с треском разорвалось под натяжением, царапая кожу на бёдрах до крови и оставляя её беззащитной перед их общим отражением.       Вторая рука, нетерпеливая и хищная, прошлась по изгибам её испещренного рубцами тела — от бедер до талии, поднимаясь выше. Он сжал одну из грудей до боли, перекручивая и зажимая сосок так, что девушка невольно взвизгнула.       — Всё такая же. Сучка…       Он быстро расправился с собственными брюками, спуская их до колен вместе с белыми боксерами. Напряженный член тут же уперся между ягодиц Юмэцу, твердый и требовательный. Харучиё водил им вверх-вниз, скользя по краю влагалища, но это было не дразнением. Это была демонстрация полного контроля, которым он упивался.       Кагэуру парализовал страх. Она чувствовала себя зажатой в тиски между весом Санзу и чем-то ещё — незримым, смертоносным, что исходило от него в моменты полной потери рассудка. Мертвая хватка на шее, которая ощущалась как стальной обруч, понимание, что во внутреннем кармане фиолетовой жилетки с огромной долей вероятности лежит заряженный пистолет, жуткое обещание убить — все это вынуждало подчиняться, быть безвольной куклой в его руках.       Харучиё шумно выдохнул ей в самое ухо и двумя резкими, небрежными толчками вошел в неё, заставив девушку издать сдавленный, рваный крик.       — Пиздец, какая узкая дырка… даже больно, — прорычал Санзу, и в его голосе не было ни ноты ласки, только грубая, чуждая жажда. — Давно у тебя никого не было?       Он не ждал ответа, не хотел его слышать. Вместо этого он лишь сильнее сжал её глотку, смакуя каждый хрип, каждый всхлип, вырывающийся из её легких, и начал прерывисто, без какого-либо ритма, вколачиваться в девушку, как в бездушную плоть.       Ужасно. Просто ужасно. Боль рвала изнутри, сухая, жгучая, почти наждачная. Возможно, её тело и среагировало бы на того Харучиё, на прежнего, если бы он дал ей время. Но не сейчас, не в этом кошмаре.       Приятного здесь не было ничего. Для него это был триумф инстинктов, размытый опиоидный рай, где границы реальности стирались в экстазе. Для неё — методичное, грубое насилие. Самая отвратительная версия близости: когда один партнер тонет в искусственном блаженстве, а второй захлебывается в боли и брезгливости. Санзу был здесь лишь физически, а его разум блуждал где-то в химическом тумане, оставляя Юмэцу наедине с осознанием собственной беспомощности.       — Смотри! Смотри на себя! — Харучиё резким движением поднял её голову к зеркалу, в котором отражалась картина её собственного падения: униженно поникшая фигура, растрепанные волосы и сдавленная, искаженная ужасом гримаса. — Выглядишь как шлюха, только звучишь лучше.       Его слова, пропитанные ядом и бредом, резали не хуже ножа. В следующую секунду последовал тяжелый, агрессивный шлепок. Ягодицу обожгло резкой болью, и Кагэура вскрикнула, а её тело судорожно выгнулось под его ладонью.       — Ты под тем уродом так же кричала, да?! — Санзу терял остатки связи с реальностью.       Его ревность, смешанная с синтетическим кайфом, превращала каждое движение в размашистый, истерический акт разрушения. Природа девушки брала свое: влагалище все же начало увлажняться, но не от приятного возбуждения в ответ на прикосновения, а скорее как отчаянная попытка тела предотвратить разрывы. Но Харучиё принял это за согласие, зажигаясь еще сильнее.       Стало чуть легче, ощущения притупились, сменяясь глухим, тягучим чувством безнадежности. Наконец, Санзу настолько разошелся, что прижал Юмэцу вплотную к холодному стеклу так сильно, что оно жалобно звякнуло. Ребра сдавило и остатки воздуха с хрипом покинули грудь. Перед глазами все поплыло: лицо Харучиё в отражении, его бешеные зрачки и холодная ненависть — все начало растворяться в сером мареве.       В какой-то момент, когда реальность стала совсем невыносимой, а боль и ужас достигли своего пика, Кагэура просто отключилась. Звуки его голоса, ударов её тела о поверхность зеркала и биение собственного сердца смолкли и утонули в бездонной тьме.