The Last Bet

      После позднего ужина Юмэцу прибрала кухню и уже собиралась уйти к себе готовиться ко сну, как Санзу остановил её — снова поблагодарил, на этот раз глядя прямо в глаза. Видимо, этот кацудон действительно имел для него особое значение.       Переодевшись в пижаму, Кагэура легла в постель и уже начала проваливаться в желанную дремоту, как вдруг услышала тихий стук в дверь, а затем звук поворачивающейся ручки. Она приподнялась на одной руке и обернулась ко входу.       — Харучиё? — удивилась девушка.       После той неловкой ситуации с переодеванием он больше не осмеливался заходить в её комнату, тем более ночью. Сейчас же его худощавый силуэт застыл в проёме, теряясь в тени коридора.       — Помнишь… ты говорила, что можно… тебя беспокоить? — он отвёл взгляд в сторону, сжимая пальцами косяк двери.       — Ага, — Юмэцу, мгновенно сбросив сон, полностью села на кровати и напряглась, чувствуя, как внутри всё сжалось от тревоги. — Что случилось? Тебе что-то нужно?       — Да нет, нет, ничего не случилось, — он поспешно покачал головой. — Я просто хотел спросить…       — Слушаю.       Санзу замолчал, опустив голову в пол. Он глубоко, судорожно вздохнул, будто набираясь смелости перед прыжком в бездну.       — Можно я сегодня с тобой лягу?       Плечи девушки мгновенно опустились, а лицо расслабилось, сменяя беспокойство на мягкую улыбку.       — Боже мой… — она невольно рассмеялась, прикладывая руку ко лбу. — Я-то уже успела себе напридумывать всякого, испугалась до смерти. Иди сюда.       Она откинула край одеяла и пододвинулась ближе к стене, освобождая место. В темноте комнаты его фигура казалась особенно хрупкой, и Юмэцу чувствовала: в этот момент он доверял ей больше, чем когда-либо — свою тишину, беззащитность и сон.       Санзу робко двинулся вперёд, бесшумно прикрывая за собой дверь. Кровать, согретая теплом Кагэуры, пахла её духами — этот нежный, женственный аромат окутал парня, когда тот, натянув одеяло, лёг рядом. Он лежал на спине, не глядя в сторону девушки. Его глаза бегали по потолку, отражая такой же хаос мыслей в голове.       Под одеялом рука Юмэцу медленно проскользнула, нашла ладонь Харучиё и начала поглаживать её, а затем их пальцы сплелись.       — Я несколько дней стоял по вечерам около твоей комнаты, — признался он.       — Почему не зашёл раньше?       — Боялся, наверное… Думал, не пустишь, — парень повернул голову и поймал на себе изучающий взгляд Кагэуры.       — А я бы пустила. Просто, чтобы ты знал.       — Это успокаивает, — выдохнул он; в голосе прозвучало искреннее облегчение.       Спустя несколько минут молчания, Санзу добавил:       — Знаешь, я сразу об этом подумал, когда ты приехала.       — М-м?       — Я последний раз нормально спал в семнадцатом году… У тебя дома.       Юмэцу неосознанно сжала ладонь парня крепче от такого откровения. В семнадцатом году… В её памяти всплыли воспоминания о тех далёких, ещё «мирных» днях, когда они оба были совершенно другими.       — Я не помню, что именно, но что-то хорошее мне тогда приснилось… Ещё и цветное.       — А что с цветами? — тихо спросила она, чувствуя, как слова звенят в её душе.       — У меня обычно серые сны, — его голос стал чуть глуше, отдаляясь. — Типа, черно-белых… И в них всегда какая-то срань происходит. Как бы я хотел ещё раз увидеть цветные сны…       Кагэура почувствовала, как внутри неё разливается волна такой острой жалости, что к глазам подступили слёзы. Цветные сны… Для неё это было обыденностью, частью повседневной жизни, которую она принимала как должное. А для Харучиё, чья жизнь была выжжена страшной реальностью наркотических приходов и религиозного помешательства, — это казалось недостижимой роскошью, чем-то вроде чуда.       Она представила его мир: блёклые кошмары, полные боли и насилия, из которых он не мог выбраться даже во сне. Санзу — вечный созидатель жестокости — теперь сам был заперт в чёрно-белой тюрьме собственного подсознания. И это было ещё одним, самым твёрдым доказательством того, насколько сильно он сломался, потеряв смысл своего существования. Теперь задача казалась не просто помощью, а попыткой вернуть ему краски, надежду, саму возможность видеть что-то хорошее. Ей захотелось стать для него тем цветным сном, о котором он так отчаянно тосковал. Девушка сильнее сжала его ладонь, безмолвно обещая, что сделает всё, чтобы вернуть ему этот забытый, яркий мир.       — Я даже не знаю, что можно предложить… — прошептала Юмэцу, чувствуя, как сердце сжимается от беспомощности.       — Да я не прошу помощи, просто рассказываю. Хочу, чтобы ты знала… Как ты мне важна, — в его голосе прозвучала та самая честность, которая пугала своей обнажённостью.       Вместо ответа девушка молча повернулась на бок, протягивая вторую руку и приглашая его в свои объятия. Санзу помедлил пару секунд, словно боясь, что этот жест — лишь плод его воображения, а затем, сдавленно выдохнув, притянул Юмэцу к себе, буквально вжимая её в своё тело. Она уткнулась в оголённую грудь, обвила шею и закинула ногу на его бедро, чувствуя неровное, но живое биение сердца.       — Я хочу быть с тобой… одним целым, — прошептал Харучиё, с упоением зарываясь носом в её шелковистые волосы и вдыхая их аромат. Это было признание, лишённое всякой бравады, чистое желание раствориться в другом человеке, чтобы больше не чувствовать себя осколком в пустоте.       — Я только за, — подтвердила Юмэцу, оставляя лёгкий, почти невесомый поцелуй на его выпирающей ключице.       За всю жизнь Санзу привык к тому, что прикосновения несут либо боль, либо холодный расчет. Сейчас же, в этом тесном пространстве кровати, он впервые чувствовал себя не инструментом и не монстром, а просто мужчиной, которому позволили быть слабым. Каждая клеточка его тела, изнурённая борьбой с самим собой, отзывалась на тепло Кагэуры, как земля после долгой засухи — на живительный ливень.       Юмэцу же чувствовала, как в ней самой что-то плавится. Несмотря на весь ужас их прошлого, она видела, как Харучиё пытается собрать себя по частям. В её объятиях он казался таким… мирным. Она понимала, что, при желании, он всё ещё мог быть опасен, и что их путь — минное поле, но здесь, в тишине спальни, это казалось вполне преодолимым.       — Прости, я был ублюдком… — голос Санзу дрогнул. — Не понимал, как сильно ты мне нужна… Столько хуйни наделал…       Кагэура подняла голову, встретившись с ним глазами в полумраке.              — Я хоть и не могу оправдать твои поступки, назвать их правильными или хорошими… Но я тебя простила. Надеюсь, ты когда-нибудь это поймёшь. Иначе мы бы сейчас не были здесь вместе.       Парень слегка усмехнулся, хотя в уголках его глаз всё ещё таилась глубокая, въевшаяся в душу печаль.       — Я стараюсь, честно. Наверное, мне нужно время, чтобы научиться жить с этим…       Харучиё вглядывался в её лицо, пытаясь найти там подтверждение своих слов. В его душе боролись двое: человек, который всё ещё ждал подвоха, и человек, который хотел верить, что это затишье — не просто короткая передышка перед новым штормом, а начало чего-то, что он не имеет права снова разрушить. Он осознавал, что её прощение — это аванс, который он обязан отработать всей своей будущей жизнью. И эта мысль, пугающая и тяжелая, одновременно давала ему самый мощный стимул, который он когда-либо знал.       — Хару? — тихо позвала Юмэцу, чтобы вырвать его из плена собственных тяжёлых раздумий.       — Да?       — Мы будем как-то отмечать? — ей не хотелось позволять парню слишком глубоко уходить в те удручающие дебри, в которых он привык винить себя. Нужно было вернуть его в реальность, в «здесь и сейчас».       — Хмм… — он на секунду нахмурился, словно сама идея праздника казалась ему чем-то странным. — Я даже не думал об этом. Или ты что-то придумала?       — Нет, это же твой день рождения, — напомнила Кагэура, поглаживая ладонью его плечо.       — Хотя… есть одно место, — Санзу чуть оживился. — И я хотел бы поехать туда вместе с тобой.       — Это куда? — глаза девушки заинтригованно блеснули.       — Не хочу говорить заранее, — он качнул головой. — Завтра узнаешь, ладно?       — Ну… хорошо, — Юмэцу на секунду дала волю воображению, перебирая в уме варианты, от тихих парков до закрытых заведений, но быстро поняла, что это совершенно бесполезно. Харучиё сейчас был для неё почти непредсказуемым, как переменчивое море. Но раз это его праздничное желание — она не стала спорить или допрашивать.       — Спасибо, — он чуть крепче прижал её к себе. — Я скажу это ещё много раз, но я действительно тебе благодарен. За то, что ты здесь.       Девушка тепло улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается спокойствие, и снова уложила голову на его грудь. Санзу бережно положил ладонь ей на голову, медленно и очень аккуратно перебирая в пальцах пряди тёмных волос. Эти мерные, почти ритуальные движения убаюкивали, создавая вокруг них маленький кокон безопасности, в котором не было места боли прошлого, а только тихий, хрупкий момент их общего настоящего. Она чувствовала, как с каждым вдохом он всё больше отпускает контроль, отдаваясь этой редкой, тихой нежности, и знала: пока она рядом, то будет держать этот ритм, не давая парню вновь сбиться с пути.       На следующее утро, после уже ставшей привычной тренировки, роли разделились: Харучиё с почти фанатичным усердием взялся за серую Тойоту, возвращая ей приличный вид, а Юмэцу привычно занялась завтраком. К полудню они оба сидели в вычищенном до скрипа салоне, который теперь пах не пылью, а смазанной кожей и свежестью. Проведя рукой по блестящей приборной панели, девушка не нашла даже намёка на разводы. «Вот это уже напоминает мне того самого Санзу», — подумала она с лёгкой улыбкой.       Парень вбил адрес в телефон, так и не поделившись пунктом назначения, и включил навигатор. Механический голос равнодушно сообщил, что путь займёт почти час, и указал маршрут. По тому, на какое шоссе они вырулили, Кагэура поняла: путь лежит в самый центр Токио. Конечная точка стала ещё более загадочной, а предчувствие — острее.       По дороге пейзаж за окном начал сгущаться, превращаясь в череду до боли знакомых локаций. Территории, где когда-то они чувствовали себя хозяевами жизни, проносились мимо, как кадры старой плёнки. Вот бизнес-район Тиёда, где всё ещё возвышалось то самое здание — некогда штаб-квартира Бонтена. На одном из перекрёстков пришлось затормозить в ожидании зелёного сигнала светофора. Юмэцу непроизвольно сжала руль: когда она навсегда решила сбежать от прошлого, практически с этого места её забирало старое коричневое такси.       Она украдкой взглянула на Санзу. Тот сидел неподвижно, нарочито отвернувшись к от окна; челюсти плотно сжаты, а взгляд устремлён в пустоту — он старался не смотреть на знакомые улицы, чтобы не бередить тени, которые сейчас, словно призраки, преследовали их на каждом повороте. Кагэура видела, как он сдерживается: плечи под тонкой тканью рубашки напряжены до предела. Харучиё вёл её к чему-то важному, к какой-то финальной точке своего очищения, но цена этого путешествия по памяти была для него пугающе высока.       Юмэцу попыталась мысленно сопоставить пейзаж за окном с кадрами из того рокового выпуска новостей, который она увидела в холле нью-йоркского института. Хотя на тех зимних фотографиях в телесюжете лежал пушистый снег, по знакомым очертаниям зданий, тротуаров и развязок, проплывающих мимо прямо сейчас, девушка поняла: Майки, похоже, покончил с собой где-то совсем рядом. Возможно, он шагнул прямо с крыши их бывшего офиса.       Затем машина плавно въехала в Сибую. Этот район хранил в себе, пожалуй, наибольшее количество воспоминаний как для неё, так и для Харучиё. И пусть некоторые из них отдавали горечью и тоской, именно здесь Юмэцу выросла, училась в школе, заводила первых друзей. И здесь же впервые встретилась с тем, кто полностью перевернул её судьбу — с непобедимым Майки. В местном дилерском центре она когда-то купила эту Супру, на педаль газа которой так привычно давила сейчас.       Вдали, пробивая душное марево июльского дня, показались исполинские башни Роппонги Хиллз. Кагэура тихо, ностальгически вздохнула. Она искренне любила свою прошлую уютную двухкомнатную квартиру на высоком этаже в башне B. Теперь там, скорее всего, обосновался кто-то совершенно другой, а может быть, даже какая-нибудь счастливая семья, бесконечно далёкая от того криминального ада, в котором раньше жила её прежняя хозяйка.       Свернув направо сразу после своего бывшего места жительства, Юмэцу услышала женский голос из навигатора: до конца маршрута остался километр по прямой. В этот момент её осенило, и она практически наверняка поняла, куда они едут — эту часть города она знала очень хорошо. Действительно, через три минуты девушка уже парковала машину около двери небольшой, но опрятной ритуальной лавки. Внутри стояла тишина, лишь старушка за кассой негромко перелистывала страницы книги, а в углу жужжали холодильники. Здесь было всё, что нужно: цветы, стенды с популярными напитками и снеками, специальная вода, благовония.       Пара вышла из магазина, каждый со своим пакетом и цветами в руках. За ним простиралось огромное кладбище Аояма — одно из главных в Сибуе и во всём Токио. Оно привлекало не только родственников и друзей усопших, но и обычных жителей, а также туристов. Это место больше походило на ухоженный парк из-за своих аккуратных дорожек, безупречной чистоты, чётко подстриженных кустов и, самое главное, старинных раскидистых деревьев белой и розовой сакуры, цветение которой весной становилось настоящим зрелищем и привлекало сотни человек ежедневно.       Санзу уверенно шёл чуть впереди — было видно, что он отлично знает дорогу. Совсем скоро, на шестнадцатой линии, они свернули и дошли почти до её конца. Здесь, за невысокой оградой из традиционного канатика на деревянных столбиках, находилась семейная могила Сано: Шиничиро — 14.08.2003, Эмма — 22.02.2006, Мансаку — 23.11.2018 и последняя — Манджиро — 22.02.2020.       Ещё одно надгробие находилось чуть за ограждением, но совсем близко, не похожее на принадлежащее чужому человеку. Юмэцу подошла и прочла надпись: Курокава Изана — 22.02.2006.       Девушку начало посещать странное, нарастающее чувство ещё при виде памятника сестры Майки: кроме года, дата смерти Эммы была точно такой же. А теперь и это… Одинаковая с Эммой дата. Изана… Изана… Кагэура никогда не слышала о таком человеке ни от Манджиро, ни от Харучиё, ни от кого-либо ещё, кроме… Какучо.       Хитто часто был неразговорчив, но однажды, сильно перебрав с алкоголем в компании Юмэцу, он пьяно, заплетающимся языком, обрывками упоминал что-то про Изану. О том, что Майки сейчас похож на него, и про какое-то Поднебесье. Девушка тогда почти ничего не поняла, а добиваться внятных объяснений, когда Какучо был в таком состоянии — заранее провальная затея.       «Кем же был этот Курокава? Что он значил для Майки? Знал ли его Харучиё? И почему его могила здесь, так близко к семье Сано?» Эти вопросы закружились в голове, предвещая новые, горькие открытия.       Ещё на подъезде к кладбищу Кагэура была уверена, что Санзу хочет навестить исключительно Майки. Однако, остановившись у семейного участка Сано, парень аккуратно поставил покупки на землю, достал полиэтиленовые мешки и направился прямиком к надгробию Шиничиро. Он бросил на Юмэцу короткий вопросительный взгляд. Девушка понимающе кивнула, оставила свои вещи на тропинке и подошла ближе, помогая ему собирать сухие листья и мелкие ветки. Она без слов поняла, насколько важно для него было отдать дань уважения всей семье Сано, каждому, кто ушёл до их Короля.       Закончив с уборкой, они вместе принялись бережно омоветь водой одно надгробие за другим, черпая её с помощью длинных бамбуковых ковшиков. Холодная вода струилась по тёмному камню, очищая души покойных и возвращая плитам благородный блеск.       — Ты его знал? — тихо спросила девушка, глядя на первый памятник.       — Ага. Шиник был крутым, — Харучиё тепло улыбнулся, на секунду зажмурившись и подняв лицо к чистому небу. — В байках хорошо шарил. Следил за нами, когда мы мелкими крутились под ногами. Знаешь… он был гораздо добрее, чем Такеоми.       — А Эмму?       — Конечно, помню. Она вечно бегала за нами и капризничала. Хотела, чтобы её взяли в компанию потусить, — парень взял с дорожки принесённый букет и принялся по очереди расставлять крупные белые хризантемы в каменные вазы. Он не забыл и про пятую могилу, стоявшую за оградой.       Предвосхищая немой вопрос Юмэцу, крутившийся на её губах, Санзу продолжил:       — А дед Мансаку… Он мне в детстве злым казался, грозным таким. Вечно шпынял нас за любые косяки, да и старшим знатно прилетало за то, что плохо за нами смотрят. Но когда я вырос, то допёр, что на самом деле дед был очень добрым человеком. Просто методы воспитания у него были… ну, такие, старпёрские.       Он вернулся к оставленному на дорожке пакету и достал оттуда банку хорошего пива, которую с тихим стуком поставил к памятнику Шиничиро. Следом он вытащил несколько крупных, спелых персиков и слив — их он разложил у надгробий Эммы, Мансаку и Изаны. Харучиё на самом деле не знал, что именно они любили при жизни, но по традиции в таком случае принято преподносить духам сезонные фрукты круглой формы.       Наконец он подошёл к четвертой могиле. Но стоило ему опустить взгляд к основанию свежего памятника, как он на мгновение замер. Там уже лежала пара свежих, аккуратно упакованных дораяки — точно таких же, какие он сам в сейчас сжимал в своих пальцах.       Санзу медленно поднял взгляд на Кагэуру.       — Я сразу поняла, что мы идём к Майки, — она обратила на парня тёплый взгляд. — Всё-таки для меня он тоже имеет огромное, особенное значение.       В груди Харучиё от этих простых слов словно повернулся какой-то невидимый ключ. Его Король, божество, ради которого он когда-то выжег собственную душу, теперь лежал в сырой земле. Мир проклял имя Сано Манджиро, превратив его в синоним жестокости, но Юмэцу… Юмэцу не испытывала к нему злости. Она не винила покойного лидера за то, во что превратилась их жизнь. Этот скромный жест — его любимые дораяки, принесённые ею, — был самым чутким проявлением понимания и уважения к чужому горю, на которое только был способен человек. В глазах Санзу на секунду блеснули слёзы признательности, но он лишь молча сглотнул подступивший ком.       Парень тихо, почти благоговейно опустил свои дораяки рядом с её подношением. Пока он стоял, склонив голову перед памятником своего Короля, Юмэцу поднесла спичку к пучкам благовоний, давая им разгореться, и бережно расставила дымящиеся палочки по каменным курильницам. Плотный, сизый дым с ароматом сандала медленно поднялся над каменными изваяниями, унося в летнее небо их невысказанные слова и общую, притихшую скорбь.       Подойдя к последней могиле, Юмэцу всё же решилась поинтересоваться. Она очень надеялась, что Харучиё найдёт в себе силы продолжить рассказ — теперь, когда они уже переступили через самый болезненный барьер, молчание казалось чем-то чужеродным.       — Харучиё, слушай… а кто это? Мне Какучо ещё давно что-то говорил, но там ничего не было понятно… Но я сразу приметила даты. Они ведь одинаковые.       Парень нервно переплел пальцы, а затем, словно решившись на что-то, закатал правый рукав.       — Ох… Как бы это покороче… — он на секунду замолчал, глядя на небо. — Он носил серьги с таким рисунком, это символ рассвета.       Кагэура невольно хотела коснуться своего левого предплечья, где когда-то, до всех тех операций и бегства, красовалась татуировка с тем же узором, но рука замерла в воздухе. Теперь же от этого символа остались лишь тени в памяти.       — Там история… запутанная очень, — продолжил Санзу, возвращая взгляд к могиле. — Сначала все думали, что Изана — брат Майки по отцу и родной брат Эммы. Шиничиро нашёл его, всё знал, но молчал. А когда правда вскрылась, оказалось, что Курокава вообще не связан кровью ни с кем из Сано. Но именно тогда Изана на всех обозлился. Хотя… он ведь хотел ему помочь. Ему было плевать на родство.       Харучиё указал на надгробие Майки:       — Эмма умерла по приказу Изаны. А вечером того же дня… вечером умер и сам Курокава. Он закрыл собой Хитто от пуль. Там без шансов было.       Внутри всё похолодело — Юмэцу представила, как Какучо, человек, который всегда держал всё в себе, нёс этот груз. Теперь стало понятно, почему те воспоминания прорвались у него только под воздействием огромной дозы алкоголя. Это не просто трагедия — это слом целой системы ценностей, кровавая драма, в которой все они оказались пешками. Её накрыло странное, тягучее чувство: она вдруг осознала, что даже в Бонтене, среди всей этой тьмы, они были связаны не только страхом и жаждой власти, но и вот такими глубокими, невидимыми шрамами, о которых никто никогда не говорил вслух.       — Думаю, та ситуация стала для Майки одной из добивающих, — добавил Санзу, горько усмехнувшись. — Пусть он тогда и получил власть над Поднебесьем, это была банда Изаны, — но тосковал страшно. Причёску потом сделал как у него… — подтверждая мысли Юмэцу, Харучиё закончил: — В общем, я уверен: Бонтен — это символ памяти Курокаве. Поэтому он и здесь.       Девушка не нашла, что ответить. В голове складывались пазлы, дополненные новой правдой об их общем прошлом. Она подошла к Санзу, встала напротив могилы Манджиро и, синхронно с ним, сложила ладони на уровне груди, прикрыв глаза. Несколько минут прошли в полной тишине, нарушаемой лишь шелестом листвы. Поклонившись, они начали собирать вещи.       На развилке, уже направлялись к выходу, парень заметил, что Юмэцу не сворачивает за ним. В её руках остались ещё несколько светлых цветков.       — Хару… я хочу ещё к кое-кому сходить. Если хочешь, иди в машину, — девушка начала рыться в сумочке в поисках ключей с брелоком.       Санзу даже не сбавил шаг. Он быстро дошёл до ближайших мусорных баков, избавился от наполненных пакетов и вернулся к ней.       — Я пойду с тобой, — коротко сказал он. — Веди.       Кагэура свернула налево и, пройдя почти до самого центра кладбища, где возвышалась величественная белоснежная статуя Будды, ступила на тихую тропинку одиннадцатой линии. Вскоре она остановилась около третьего по счёту участка. Невысокая ограда охватывала единственное надгробие и пустующее место рядом с ним, оставленное для кого-то ещё.       Надпись на сером граните гласила: Кагэура Йошикэзу — 11.03.2008.       — Это мой папа, — произнесла девушка, оглядывая могилу. — Я оставила это для него.       Она указала на оставшиеся в её руках гвоздики, а затем достала мусорный мешок, чтобы навести порядок. Санзу уже сделал шаг вперёд, намереваясь помочь ей с уборкой, но Юмэцу остановила его жестом:       — Не надо, Хару, я хочу сама. Просто помолись за него, пожалуйста.       Парень не стал спорить. Всё то время, пока она бережно выполняла тот же ритуал, что и у участка Сано — убирала старые ветки, протирала камень и омывала его прохладной водой, — Харучиё послушно стоял рядом. Сложив ладони у груди, он прикрыл глаза и сосредоточенно читал про себя сутры. Когда девушка закончила, она встала с ним плечом к плечу и тоже мысленно произнесла несколько молитв, после чего они глубоко поклонились.       — Теперь точно всё, — Юмэцу выпрямилась и облегчённо выдохнула. — Можно возвращаться со спокойной душой. Я слишком долго здесь не была.       Чистый, словно помолодевший памятник теперь мягко поблёскивал в лучах июльского солнца. У его подножия дымились ароматные палочки благовоний, стояли свежие длинные гвоздики и две жестяные банки сакэ.       Уже на обратном пути, когда они выехали на автостраду, Кагэура заметила, как изменилось состояние Санзу. Он больше не пытался спрятать взгляд от мелькающих за окном токийских пейзажей. Напротив, парень более расслабленно наблюдал за улицами, и по его позе было видно, что ему действительно стало намного легче, словно визит к Майки снял с его души вековое проклятие.       — Слушай, Юмэцу… — вдруг спросил он, нарушая тишину в салоне. — А ты скучаешь по нему?       — По отцу-то? — девушка на секунду задумалась, крепче сжимая руль. — Конечно. Это естественно для любого человека. Но я не тоскую… У меня к нему скорее чувство огромной благодарности. Он очень много сделал для меня. Хотя сегодня, стоя у его могилы, я вдруг почувствовала себя виноватой.       — М? Почему? — Харучиё повернул голову, внимательно вслушиваясь.       — Всё получилось совсем не так, как хотел папа, — горько усмехнулась она. — Он ведь желал мне лучшей, чистой доли. Мечтал, чтобы я удачно вышла замуж за какого-нибудь приличного человека, жила в безопасности… И, самое главное, он всю жизнь старался оградить меня от криминала, хоть сам в нём был с головой. А в итоге… ну, ты сам знаешь.       — А ты сама… ты хотела бы, чтобы всё сложилось по-другому?       — Честно? Я никогда особо об этом не думала, — Кагэура перестроилась в соседний ряд, плавно обгоняя попутную машину. — Мне кажется, из всех возможных вариантов у меня получился чуть ли не лучший. Не попади я в банду, стала бы какой-нибудь забитой шлюхой в дешёвом притоне или ещё чего похуже.       — Получается, особого выбора у тебя и не было, — подытожил Санзу.       — Хорошо сказано, прямо в точку, — Юмэцу повернулась к нему и широко, искренне улыбнулась. В её глазах больше не было прежней вегасовской тревоги или нью-йоркской отстранённости — только чистая, раскрепощающая свобода. — Нельзя сказать, что мне прямо всё нравилось в нашей прошлой жизни. Но сейчас… именно сейчас, рядом с тобой, я счастлива. Мне кажется, это самое главное.       С этими словами она весело прибавила газу, и серая Тойота с мощным, хищным ревом устремилась вперёд по залитому солнцем токийскому шоссе, унося их навстречу новому, теперь уже точно общему будущему.