The Last Bet

      7 июля 2020 года       Кагэура проснулась раньше обычного — почти в восемь утра. Сладко потянувшись, она вышла из спальни и направилась по коридору в сторону ванной. По пути девушка машинально заглянула в гостиную, затем на кухню — Санзу нигде не было. Умывшись и причесавшись, Юмэцу громко позвала парня:       — Хару?       Ответом ей стала лишь звенящая тишина квартиры.       Внутри зашевелилось нехорошее предчувствие. Кагэура подошла к его спальне. Дверь, обычно плотно запертая на замок, сегодня была слегка приоткрыта. Девушка аккуратно заглянула внутрь. Комната была пуста, но Юмэцу сразу бросилось в глаза то, что внутри царил идеальный порядок. По всей видимости, Харучиё постепенно, скрытно от неё, всё-таки разобрал свои завалы и прибрался у себя.       Но эта маленькая победа мгновенно померкла перед лавиной нарастающей тревоги: «Где Санзу?»       В груди удушливой хваткой сжался страх. Он никогда не уходил никуда один, не предупредив её. До этого дня они буквально каждый шаг делали вместе. Да, конечно, Харучиё — взрослый, самостоятельный мужчина, который не обязан отчитываться перед ней за каждую отлучку. Но этот логический довод сейчас ни капли не успокаивал Юмэцу. В голове лихорадочно закрутились самые страшные сценарии: от внезапного срыва и поиска дозы до глупой, нелепой смерти где-нибудь в безлюдном переулке от рук немногочисленных выживших врагов Бонтена.       Она бросилась обратно в свою комнату и схватила с тумбочки телефон. Мгновенная радость от мысли «Сейчас наберу его» тут же сменилась режущей досадой и злостью на саму себя. У неё не было его контактов. Они постоянно находились в одной квартире, бок о бок, и ей просто не приходило в голову спросить его новый номер. Это глупое упущение сейчас казалось фатальным.       Наспех натянув первые попавшиеся под руку штаны и футболку, девушка вышла в прихожую. На тумбочке у зеркала нетронутыми лежали её ключи от квартиры и машины — значит, свою Супру она точно могла исключить. Но это не означало, что у Санзу не было какого-нибудь другого автомобиля или он просто не ушёл пешком.       Кагэура пулей вылетела из подъезда на залитую солнцем улицу. Сначала она быстрым шагом обошла все продуктовые магазины в соседних домах, заглянула в небольшие лавки, где они обычно брали готовую еду. Никакого результата. Продавцы лишь качали головами.       Последней зацепкой оставался парк. «Вдруг он просто проснулся рано, не захотел меня ждать и решил пойти на тренировку один?» — подумала она. Это было совсем не похоже на нынешнего Харучиё, но это был её единственный шанс.       Юмэцу побежала по тенистым аллеям парка, практически не разбирая дороги. Лёгкие горели от быстрого бега, пот застилал глаза, но она упорно неслась вперёд, к их старой спортивной площадке посреди леса. Добежав до поляны, она, запыхавшись, остановилась у ржавых турников. Никого. Только ветер лениво шевелил кроны деревьев. Она тщательно осмотрела все тропинки, на которых они обычно тренировались, но парк словно вымер.       Кое-как отдышавшись у центрального входа, Кагэура медленно побрела обратно к дому. Силы покинули её, оставив лишь липкое, изнуряющее волнение. Всё, что ей теперь оставалось — это вернуться в пустую квартиру, сесть на диван в гостиной и просто ждать, отчаянно надеясь, что с Харучиё всё хорошо.       Попытка отвлечь себя завтраком провалилась почти сразу. Еда не лезла в сжавшееся горло, и в итоге Юмэцу бросила эту затею, оставшись стоять посреди кухни с одной лишь кружкой нетронутого, медленно остывающего кофе. Привычный ритуал немного помог унять дрожь: пара сигарет, выкуренных у распахнутого окна монотонными, заученными движениями руки к губам и обратно, заставили сердце биться чуть ровнее. Но тревога никуда не ушла. Девушка так и осталась стоять у открытой створки, опёршись на подоконник и нервно подёргивая коленом. Её взгляд был упорно, гипнотизирующе направлен через весь коридор на входную дверь.       Ближе к десяти часам утра тишину квартиры наконец нарушил долгожданный звук. Замочная скважина снаружи заскрежетала, неохотно поддаваясь проворачивающемуся внутри ключу. Кагэура мгновенно оттолкнулась от подоконника, оставив холодную кружку, и быстрыми шагами вышла в прихожую.       Дверь медленно приоткрылась, и в образовавшейся щели показалась светлая блондинистая голова. Харучиё укоротил прическу, избавившись от запущенных разномастных прядей и приведя волосы в порядок.       — Юмэцу?! — выдохнул он. В его голосе прозвучало одновременно сильное удивление и крайнее смущение. Парень явно не ожидал увидеть её бодрствующей.       Санзу застыл в полуоткрытых дверях. Одной рукой он судорожно вцепился в металлический торец, а второй опёрся о стену подъезда. При этом его движении снаружи, на лестничной площадке, что-то отчётливо и довольно объёмно зашуршало.       — Я думал, ты ещё спишь… — пробормотал он, поспешно уводя взгляд в сторону.       — Ты чего там застрял? Заходи, — постаралась как можно ласковее и спокойнее произнести Кагэура.       Она поймала себя на мысли, что, возможно, смотрит на него слишком пристально и требовательно. Но злиться на него она не собиралась, как мог подумать занервничавший парень. Сейчас её оберегающая, глубоко переживающая за него натура полностью заглушила все остальные чувства.       — Ты… можешь отвернуться? — тихо спросил Санзу, продолжая стоять снаружи и просунув в дверную щель одну только голову.       — Могу, — согласилась девушка.       Она заметила, как его обычно бледная кожа на щеках и кончиках ушей внезапно окрасилась нежным, розоватым румянцем, стоило ему озвучить эту странную просьбу. Подобную застенчивость у этого опасного человека она видела лишь единожды в жизни. Скрывая невольную тёплую улыбку, Юмэцу послушно развернулась спиной к нему и замерла в ожидании.       Кагэура услышала, как Харучиё переступил порог прихожей, снова тихо зашуршав чем-то, и аккуратно захлопнул за собой входную дверь. Не успела она опомниться, как сзади её обняла тёплая рука, мягко притягивая к родному телу, а следом перед глазами возник огромный, невероятно пышный букет белоснежных лилий.       Шикарные, тяжёлые бутоны были в самом пике своего цветения. Их лепестки, похожие на чашечки из тончайшего матового фарфора, бережно хранили в своих глубинах нежную золотистую пыльцу. Цветы были укутаны в полупрозрачную дымчато-зелёную обёртку, перевязанную широкими серебристыми лентами, которые изящно искрились в солнечных лучах. Аромат — густой и чистый — волнами заструился по прихожей, мгновенно заполняя всё пространство и вытесняя из него последние остатки утренней тревоги, привнёс в дом ощущение какого-то особенного, светлого праздника.       — Ух ты, Хару-чи… — выдохнула Юмэцу.       Она приняла этот роскошный, пахнущий свежестью букет, прижав его к груди, и медленно обернулась к парню. Её взгляд встретился с его лицом — по-прежнему алеющим у кончиков ушей, но теперь озарённым нежной, трогательно-открытой улыбкой.       — Рад, что тебе нравится.       Внутри у Харучиё в этот момент словно распустились такие же чистые цветы. Видеть, как она прижимает к себе его подарок, как на её светлых щеках тоже проступает румянец, а в глазах зажигается неподдельный восторг — высшая награда. Он чувствовал себя невероятно глупо в своей застенчивости, но это ощущалось так правильно. Впервые за все годы он преподнёс женщине что-то прекрасное, не запятнанное грязью его прошлой жизни.       — Очень, — прошептала девушка.       Юмэцу склонила голову, ещё раз глубоко вдыхая дурманящий запах, а затем аккуратно отставила букет на тумбе. Освободив руки, она шагнула к Санзу и обняла его за шею, медленно, наслаждаясь этим прикосновением, зарылась пальцами в его мягкие волосы. Бережно притянув его голову к себе, Кагэура замерла, вглядываясь в лицо напротив.       Несколько секунд они просто смотрели друг другу в глаза. В его взгляде сейчас мерцал особенный, удивительно тёплый зелёный свет — такой бывает лишь в отражении спокойного лесного озера на самом рассвете, когда первые лучи солнца касаются сонной воды. Живой изумруд глаз сиял бездонным, чистым доверием и немым обещанием отдать всего себя, без остатка, до самого последнего вздоха, навсегда оставшись в плену этой ласковой, исцеляющей любви.       Юмэцу потянула Харучиё на себя, заставляя окончательно сдаться этому сладкому моменту. Поцелуй начался с трепетного касания — лёгкого и осторожного, словно оба они боялись любым лишним движением спугнуть это хрупкое волшебство. Но уже через мгновение он перерос в глубокое, чувственное признание.       Мужские ладони на талии сжались чуть крепче, фиксируя её тело и подтверждая тот безмолвный, абсолютный отклик, о котором только что кричал его взгляд. В этом упоительном танце губ, в скольжении языков и нежном переборе прядей между её пальцами дышала сама жизнь. Это была их тихая, выстраданная пристань, где мрачные призраки прошлого окончательно теряли свою силу, оставляя место лишь для одного неделимого, вечного «мы».       — Спасибо, они невероятно красивые, — девушка неохотно оторвалась от Санзу. — Что за повод?       Она подхватила букет, на мгновение оставленный на тумбочке, и плавно потянула парня за собой на кухню. Ей нужно было занять руки чем-то обыденным, чтобы унять радостную дрожь, — налить воды, подрезать стебли — наполнить их дом ненавязчивой прохладой и ароматом лилий.       — Вообще-то, — Харучиё прислонился к дверному косяку, наблюдая за каждым её движением, — Надо бы и без повода так делать. Особенно для тебя.       Внутри у Юмэцу всё сладко сжалось. Эти слова подействовали сильнее самого букета. Она осознала, что он сделал это не из вежливости и не ради формального соблюдения традиций. Санзу сделал это в первую очередь для неё — от чистого, наконец-то проснувшегося сердца. Это не «искупление» или «откуп», а порыв нежности человека, который наконец-то начал чувствовать себя живым. Кагэура нутром ощутила, как по телу разливается тепло: она привыкла к функциональности и холодным жестам, но эта простая, искренняя забота Харучиё возвращала ей веру в то, что она действительно кому-то бесконечно дорога.       — Ты решил стать джентльменом? — она иронично вскинула бровь, стараясь скрыть то, насколько сильно её тронула та фраза.       — Да пора бы уже, — Харучиё негромко усмехнулся, и в этой эмоции было больше уверенности, чем во все предыдущие дни. — А вообще, сегодня же Танабата. Самая романтическая ночь в году, свидание звёзд и всё такое… Вот я и подумал. Хотел вернуться, пока ты ещё спишь, устроить сюрприз.       — Не повезло тебе, ха-ха, — беззаботно рассмеялась Юмэцу, хотя её сердце совершило кульбит. Она сама, закрутившись в делах и тревогах, совершенно забыла про этот праздник. А Харучиё — нет.       Она понимала: в такой день в Токио спрос на цветы и сладости зашкаливает. Чтобы достать такие шикарные лилии, он должен был позаботиться об этом заранее. Заказать, проследить, забрать… Он планировал это, думал о ней.       — Я, если честно, даже не вспомнила про праздник, — призналась Кагэура, аккуратно расставляя цветы во временной альтернативе вазе — ведре для льда. — Думала, ты просто ушёл куда-то… в парк, например.       — Кстати, о тренировках. Пойдём? — Харучиё заметно оживился, выпрямляясь.       — Ну уж нет, я сегодня уже набегалась, — увидев его вопросительно поднятую бровь, Юмэцу добавила тише: — Я тебя искала… Бегала по всем нашим тропинкам, думала, вдруг что-то случилось.       Лицо Санзу мгновенно изменилось. Тень вины промелькнула в его глазах.       — А вот об этом я как-то не подумал, — он неловко почесал затылок. — Прости. Надо было хоть что ли записку оставить. А вообще… дай-ка свой телефон.       Кагэура вытащила смартфон из кармана и выложила на стол. Через минуту он вернул его обратно. В списке контактов теперь значилось новое имя — просто «Хару», — напечатанное его рукой.       — Я как раз собиралась об этом попросить, — улыбнулась она, убирая гаджет обратно.       Закончив с букетом и любуясь тем, как он преобразил кухню, Юмэцу обернулась к парню, лукаво прищурившись:       — Так что на сегодня наш спортивный максимум — это прогулка. Пойдём привязывать тандзаку на бамбук. Будем загадывать желания, Хару-чи. Надеюсь, ты уже придумал своё?       25 июля 2020 года       По светлой, залитой мягким утренним солнцем спальне разливался тонкий, едва уловимый шлейф от коробки нежных незабудок, стоявшей на прикроватном столике. Свежие цветы теперь стали обязательной деталью их быта: букеты появлялись в квартире постоянно, сменяя друг друга, а иногда их красовалось сразу несколько в разных комнатах.       Юмэцу приоткрыла глаза, зажмурилась от яркого света и лениво повернула голову. Но, не обнаружив привычной картины, она тут же сонно захлопала ресницами и широко раскрыла веки, окончательно стряхивая с себя остатки дрёмы.       Обычно Харучиё просыпался гораздо раньше неё. Девушка привыкла открывать глаза либо под его сосредоточенным взглядом, сопровождаемым ласковыми поглаживаниями, либо под доносившееся из кухни перезвякивание посуды. Парень только сейчас, шаг за шагом, учился по-настоящему готовить. Желая порадовать Кагэуру, он упрямо пробовал новые рецепты, хотя, если быть честной, далеко не каждая его кулинарная попытка заканчивалась удачно. Иногда на что-то пригорало, но несмотря на это Юмэцу съедала всё до последнего кусочка, бесконечно ценя это его стремление заботиться.       Сейчас же Санзу мирно и глубоко сопел рядом. Он уютно устроил свою голову на её правом плече и рукой обнимал за левое, даже во сне инстинктивно пытаясь удержать, прижать ближе к себе.       Раньше парень просто не мог спать долго. Его измученная годами бессонницы, кошмаров и психостимуляторов нервная система не позволяла расслабиться — он, вздрагивая, просыпался от малейшего шороха. Но сегодня… Сегодня Юмэцу ощутила внутри себя маленькую, но такую важную победу над ещё одним невидимым рубежом на пути к его полному восстановлению. Мозг Харучиё наконец-то почувствовал себя в абсолютной безопасности — он спал безмятежно, без дрожи в веках и рваного дыхания.       Кагэура замерла, боясь лишний раз дёрнуться. Она решила не двигать затёкшим плечом, готовая лежать так бесконечно долго, лишь бы не побеспокоить и не прервать этот хрупкий, драгоценный момент абсолютного умиротворения, который они так долго и трудно отвоёвывали у своего прошлого.       Только через час Харучиё, пробормотав что‑то нечленораздельное, начал медленно ворочиться. Он потянулся, разминаясь, открыл глаза и, к своему удивлению, увидел, как Юмэцу смотрит на него.       — Доброе утро, — прозвучало почти елейно.       — И тебе… Сколько времени? — сам он привык вставать первым.       — Думаю, где‑то одиннадцать, — девушка пошевелила рукой под его головой. — У меня на тумбочке телефон.       — Ой, извини, — Санзу приподнялся и протянул ей гаджет.       Юмэцу развернула экран: 10:57.       — Ни‑хе-ра себе, — пробормотал он, лёжа на спине и уставившись в потолок. — Значит, я отрубился почти на десять часов.       — Это же хорошо, — мягко улыбнулась она, поворачиваясь на бок, и дотронулась до его лица. — Или что‑то не так?       — Нет… всё в так. Просто странно, — Харучиё сам не помнил, когда в последний раз спал больше шести часов подряд.       — К хорошему быстро привыкают, — усмехнулась Юмэцу.       — Уверен, это твоя заслуга, — ответил он, поворачиваясь к ней и притягивая к себе для ежедневного ритуала.       Просыпаясь в одной постели или когда Кагэура выходила на кухню к готовому завтраку, они сначала несколько минут неторопливо целовались.       Санзу первым сократил дистанцию. Горячая ладонь скользнула по рёбрам и спине, собственнически, но осторожно прижимая к себе, а затем его пальцы зарылись в растрепанные волосы на затылке. Повинуясь привычному, но от этого не менее трепетному зову, пара встретилась в затяжном поцелуе, который развивался без малейшей спешки, словно у них впереди была целая вечность.       Юмэцу тихо выдохнула ему в губы, подаваясь навстречу. Она ласково коснулась его щеки, бережно ведя подушечкой большого пальца по очертаниям шрамов в уголках рта. Для всего остального мира эти отметины были знаком безумия и жестокости, но здесь они оставались лишь напоминанием о его самой сокровенной уязвимости. Кагэура плавно вела губами, аккуратно проходясь по этим контурам, словно убаюкивая давнюю боль, и после чуть приоткрыла рот, позволяя проникнуть глубже.       Прикосновения были невероятно чуткими; они изучали знакомые изгибы, заново привыкая к текстуре кожи и вкусу чужого утреннего дыхания. Язык Харучиё коснулся ее языка — медленно и скрупулезно лаская каждый сантиметр, будто он действительно пытался заново впитать в себя суть Юмэцу. В голове Санзу в этот момент не было ни единой лишней мысли; остался только пьянящий вкус поцелуев и податливая мягкость тела под его руками, дарившие ему чувство полной гармонии.       Кагэура же, заметив, как его дыхание становится рваным, а объятия крепнут, сильнее зажмурилась, полностью растворяясь в этом сокровенном ритме. Они прорастали друг в друга, запечатывая этот момент в памяти, прежде чем стряхнуть остатки ночной неги и впустить в свою жизнь новый день.       Поцеловав Юмэцу в лоб напоследок, парень немного отстранился, заглядывая ей в глаза.       — Слушай, сегодня же… — Харучиё прервался, на пару секунд задумавшись, чтобы подобрать нужные слова. — Я хотел бы позвать тебя на свидание.       — Куда? — Для неё это было слегка неожиданно, но одна маленькая догадка о том, что задумал Санзу, у девушки всё же была.       — На Сумиду, конечно же, — во взгляде зажглась та самая искорка, которую она не видела уже давно.       — А я всё думала, вспомнишь ты или нет, — Юмэцу улыбнулась.       — Я туда и в прошлом, и в позапрошлом году ходил… — голос стал тише, нежнее. — Тот день, с тобой, был одним из лучших в моей жизни.       — Хару-чи… — чувства Кагэуры по отношению к тому вечеру были абсолютно такими же. Та суббота, наполненная фейерверками и его внезапной нежностью, стала для неё отправной точкой, незабываемым рубежом.       — И я хочу его повторить, — Харучиё посмотрел на неё с надеждой.       — И я. Только теперь по-нормальному. Как пара? — Юмэцу подняла голову, ловя каждый оттенок его эмоций.       — Как пара, — подтвердил он.       И вот, спустя ровно три года, они оказались на той же самой улице в Асакусе, как и тогда, наполненной пёстрыми декорациями, манящими ароматами из ларьков с едой, гулом туристов и мелькающими нарядами. Они шли не так, как раньше, не с тем странным смятением и неловкими, казавшимися тогда запретными и далекими, соприкосновениями. Теперь они шагали под руку, переплетая пальцы, а каждое каждое было естественным, как дыхание.       Проходя мимо одного из многочисленных вафуку Юмэцу невольно замедлила шаг: её взгляд зацепился за изящные кимоно. Санзу остановился рядом, тоже начав задумчиво разглядывать вешалки с одеждой.       — Хочешь?       — Очень… — в голосе прозвучало искреннее восхищение. — Вон то очень красивое. — Она указала на светлый юката с нежным узором из тонких ветвей сакуры.       — Тогда не вижу проблем, — Харучиё подмигнул, а во взгляде читалась нескрываемая радость от того, что он может исполнить её желание. Он быстро нырнул в маленький павильончик, потянув спутницу за собой.       Кагэура, чувствуя, как в груди разливается тёплое предвкушение, не могла сдержать улыбки. Ей было непривычно, но крайне приятно получать подобные спонтанные подарки, тем более в такой особенный день. Санзу же, видя её сияющее лицо, ощущал, как его душа наполняется чем-то лёгким и чистым — один из тех редких моментов, когда он мог просто дарить счастье, не ожидая ничего взамен, и для него это было невероятно ценно.       — Добрый вечер, — пожилая японка с приветливой улыбкой встала со своего плетеного креслица, едва они переступили порог. — Что-то приглянулось?       — Ага, — Юмэцу указала на верхний ярус манекенов. — Вон то, бело-розовое.       — Хмм, — сотрудница салона уже внимательно осматривала клиентку с головы до ног. — У вас красный подтон кожи, милая. Лучше выбрать что-то другое, чтобы не выглядеть блёкло. И стрижка хорошо открывает шею — она у вас довольно изящная.       — А… ну… Может, вы порекомендуете что-нибудь? Я в таких деталях не сильна, — Юмэцу, которая привыкла доверять своему внутреннему чутью, а не модным правилам, было немного неловко.       — Конечно! — в глазах женщины зажглись профессиональный азарт.       Сняв со стоек несколько вариантов и поочередно приложив их к Кагэуре, старушка наконец остановила выбор на костюме с раскидистым, нежным узором из миндальных почек, которые только-только начинали раскрываться.       — А для вас что? — вторая, чуть помоложе, мастерица салона обратилась к Санзу, который терпеливо ждал в сторонке.       — Нет-нет, я обойдусь, — он замахал выставленной перед собой ладонью, не желая участвовать в этой женской суете.       — Харучиё? — он встретился с грустным взглядом Юмэцу. — Давай вместе, будет классно.       — Ладно, ладно, — выдохнул он, сдаваясь. Ради неё парень был готов пойти на любые уступки. — Давайте и мне что-нибудь подберём. — Он шагнул к сотруднице, но тут же обернулся к Кагэуре. — А ты иди переодеваться. Я сам тут разберусь.       Процесс традиционного облачения, нанесения лёгкого макияжа и закалывания волос у женщин всегда занимает немало времени. Поэтому, когда Юмэцу наконец раздвинула шторку примерочной и вышла, Харучиё, уже полностью переодетый, как раз расплачивался на кассе. Закончив с формальностями, он поднял голову — и застыл, не закончив вдох.       Паутина тонких тёмных веточек на нежно-зелёном шёлке её юката изумительно перекликалась с чёрными прядями каре, собранными заколкой кверху. Деревянные гэта глухо постукивали при каждом её шаге и делали ноги Кагэуры визуально длиннее. Слегка оттянутый назад воротник, по всем канонам национального стиля, обнажал изгиб шеи и хрупкие ключицы, добавляя её образу волнующую чувственность. Плотный пояс-оби, туго затянутый высоко под грудью, делал её фигуру ещё более тонкой и беззащитной. В одной руке Юмэцу держала бамбуковую корзинку, а второе запястье огибал шнурок от покачивающегося круглого веера.       Внутри Харучиё поднялась волна такого щемящего, почти благоговейного трепета, что заныло под рёбрами. Из тёмного, грязного прошлого, из пепла токийской агонии перед ним соткалось настоящее чудо — его Юмэцу — изысканная и невероятная. Ему до исступления, до дрожи в пальцах хотелось закрыть её собой от всего мира, защитить эту хрупкость, которую он сам когда-то едва не уничтожил. В его глазах отразился онемелый восторг: она была здесь, с ним, и её красота сейчас затмевала всё, что он видел до этого.       Девушка тоже не сводила с него глаз, заворожённо рассматривая преображение. Тёмно-синее кимоно с серым узором набегающих волн и контрастными оранжевыми рыбками сидело безупречно, а жёсткий бант за спиной заставлял держать осанку непривычно прямой и гордой. Пояс, повязанный низко на бёдрах, визуально расширял линию плеч, подчёркивая мужественный силуэт. В этом костюме Харучиё казался совсем другим — благородным, собранным и… невыносимо красивым.       На бледных щеках парня проступил едва заметный румянец — то ли от душной токийской жары, то ли от того, насколько пристально и влюблённо на него сейчас смотрели в ответ.       — Ну… как? — Кагэура смущённо расправила складки на шёлке. — Я подобное последний раз в школьные времена надевала.       — Я… даже не знаю, — Санзу с трудом выдавил из себя слова, чувствуя, как в горле пересохло. Он широко распахнул глаза, не в силах оторваться. — Ты такая… такая… Я тебя ещё никогда такой не видел. Это прекрасно, Юмэцу.       Его взгляд буквально горел. Все те изысканные, невероятно дорогие вечерние платья, которые она выбирала для операций в светских кругах во времена Бонтена, не шли ни в какое сравнение с этой воздушной эстетикой. В деловых одеяниях она была роковой, опасной женщиной, частью криминального мира. А сейчас — настоящая, невероятно чистая — словно сошедшая со старинных гравюр.       — Встаньте рядышком, пожалуйста, — ласково попросила одна из мастериц. — Какая гармоничная пара! Такие милые, аж сама за вас радуюсь!       Женщины синхронно, очень тепло улыбнулись, глядя на то, как смущённо переглянулись молодые люди. Распрощавшись с гостеприимными хозяйками салона, они вышли обратно на оживлённую улицу, направляясь в сторону моста.       Чем ближе они подходили к реке, тем плотнее становился поток людей. Харучиё, не раздумывая, заранее обнял девушку за талию, прижимая к своему боку и надёжно закрывая от напирающей толпы.       Вдруг небо над Токио содрогнулось, и первый, оглушительный залп фейерверка рассыпался над водой, окрасив набережную в сочный, неоново-розовый оттенок. Люди вокруг восхищённо ахнули.       Сегодня им больше не нужно было притворяться, скрываться и играть роли. Они могли наконец-то позволить себе полностью раствориться в этом моменте, отдаваясь беззаботному праздничному веселью. Санзу перехватил девушку поудобнее, обнимая за плечи сзади и скрестив руки над её грудью. Ему было головокружительно приятно осознавать, что теперь он имеет на это полное, абсолютное право. Ощущать её всем телом, видеть их духовную связь и понимать: Юмэцу — его.       — Хару, сделаем селфи? — аккуратно спросила она.       В голове внезапно всплыло обещание, данное Коконою по пути из аэропорта. Юмэцу понимала, что сейчас — самый идеальный момент для этого кадра, хотя лёгкое сомнение в том, что парень согласится позировать перед камерой, всё же оставалось.       — На память? — шепотом уточнил он у её уха.       — Ага, — «И для этого тоже», — мысленно улыбнулась Юмэцу.       — Давай. Я люблю памятные вещи.       Он развернулся вместе с ней спиной к реке, чтобы на фотографии обязательно отразились яркие, красочные брызги праздничных огней, то и дело расплескивающихся позади них.       Кагэура ловко достала смартфон из глубокого широкого рукава своего юката и уже вытянула руку с включённым режимом камеры, но Харучиё перехватил гаджет из её пальцев.       — Давай лучше я. У меня руки длиннее, — ухмыльнулся он, победно зыркнув сверху вниз.       Пока девушка картинно, со вздохом закатывала глаза, Санзу навёл камеру на них двоих. Вдруг его лицо изменилось: он смешно сощурил глаза, чуть высунул язык и быстро нажал на кнопку съёмки. Было видно, что эта затея ему действительно понравилась — в нём наконец-то проснулся тот прежний, слегка безбашенный, но такой живой и непосредственный Харучиё.       — Ну-у-у, ты чего? — наигранно расстроенно протянул он, глядя на её удивлённое лицо на получившемся снимке. — Хочешь, чтобы в наших архивах мы были с унылой лыбой?       — Приколист хренов, — беззлобно фыркнула Юмэцу, но не смогла удержаться от смеха.       Прижавшись к его плечу плотнее, она с готовностью скорчила вместе с ним ещё несколько забавных рожиц, полностью соглашаясь с его логикой: самые лучшие, самые важные снимки действительно должны быть необычными. Прямо как они сами.