Иностраночка

Удостоверившись, что Бенни крепко спит, Агния осторожно приподняла его и уложила в кровать. Мальчик тут же свернулся калачиком, спрятавшись под одеялом и засопев как сурок, в обнимку с любимым плюшевым жирафиком. Эту игрушку они сделали с Агнией вместе, когда Бену было немногим меньше четырёх, а Рози ещё была в утробе матери. Вторая беременность у миссис Марини проходила нелегко. Она сильно тогда поправилась, ноги отекали так, что обувь было невозможно подобрать, каждый шаг давался ей с трудом, а любое неосторожное движение причиняло боль. Она стала раздражительная и нервная. Мистер Марини очень переживал за супругу и дитя под её сердцем, он с ног сбился, пытаясь исполнить любую её прихоть. Само собой, их первенец, который ещё совсем недавно был единственный ребёнком в семье и купался в единоличной любви, в силу малолетства не мог понять, что происходит. Но перемену в отношении к себе заметил сразу. И начал требовать к себе внимания, доводя и без того страдающую от токсикоза мать своими капризами. В его сердечке проснулась детская ревность и обида, маленькая, но очень болезненная, засевшая занозой. И тогда на помощь пришёл господин Корней Чуковский. Ну, не сам лично, разумеется. А его стихи, которые Агния читала Бену, чтоб его отвлечь. Парнишка пришёл в неописуемый восторг от историй про Африку, крокодила и, конечно, Бармалея. И смешные картинки, которые Агния рисовала для него сама, сопровождающие все чтиво, пришлись ему больше по вкусу, чем репринтные рисунки нью-йоркского издательства. Бен сразу захотел такую же игрушечную сабельку, которая напугала крокодила в сказке, и они вместе соорудили нечто из картона, похожее на турецкий ятаган. Юный Бенджамин "заболел" Африкой и её животными. Рисовал каракулеобразные силуэты львов и зебр, умолял отца сводить его в зверинец. И голубой его мечтой сделался вояж к берегам "черного континента". Но больше всего Бенни полюбилось стихотворение про жирафа, написанное Николаем Гумилёвым. Причём, мальчик настаивал на том, чтоб Агния читала ему на русском полушепотом перед сном. "Ты плачешь? Послушай - Далеко-далеко, на озере Чад изысканный бродит жираф..." Агния переводила незнакомые ему слова, но английский слепок казался каким-то искусственным. Бен глядел в потолок слипающимися глазками и пытался повторять за ней, усиленно артикулируя: жи-и-ра-а-ф! Потом они также вместе нарисовали это животное, занимавшее его мальчишеское воображение, и по эскизу Агния сшила игрушку с глазками из стекляруса и ниточками рта, вытянутого в улыбке. Бен таскал этого жирафика везде и всюду. Но сейчас, когда ему было уже шесть, его детский ум будоражили гангстеры и банды, которыми кишмя кишел весь город. Жаркая Африка с её необыкновенной фауной была забыта. Бен больше не хотел быть путешественником и учёным, как господин Гумилёв. Теперь он вознамерился стать Бармалеем в Нью-Йорке, который ест на завтрак всех неугодных. Однако каждую ночь всё равно Бенджамин засыпал, обнимая своего жирафика, а утром с деланной деловитостью прятал его под подушку, всем своим видом показывая, что он уже слишком взрослый для такой ерунды. Лишь затем, чтоб потом тайком достать игрушку снова. Агния выскользнула из детской и на цыпочках спустилась вниз по лестнице. В доме было тихо. Вероятно, супруги Марини уже легли спать. Очутившись в одиночестве, она вновь почувствовала себя неуютно. Темнота ночи ползла из всех щелей, давя своей холодной пустотой и неопределенностью. Осенние ночи всегда казались ей самыми тоскливыми. Сознание снова заволокло разными мыслями. Вспомнился зал ей... Вспомнилась такая же темнота, страх и абсолютная беспомощность перед чужой волей, преследующая Агнию, казалось, с самого рождения. Этторе Серпенте. Змей. Крокодил, пожравший крохотный лучик надежды на счастливое будущее. Итальянский Бармалей, который съест всё её существо, выпьет все соки, подомнёт под тяжелым ботинком все её мечты без жалости. Агния в который раз невольно дёрнулась, будто пытаясь стряхнуть с себя пепел воспоминаний. Она пробыла с ним вдвоём меньше часа, но этого хватило, чтоб понять... До чего же он гадок! Удав из сказок Киплинга, сжимающий кольцами парализованную страхом жертву. Чёрная мамба, выпускающая смертоносный яд. Агния зашла в торговый зал и положила локти на прилавок, увидев на лакированной деревянной поверхности своё отражение. Бледное лицо, расширенные от страха глаза, потрескавшиеся губы. Грудь сдавило знакомым спазмом. Будто на неё уронили что-то тяжелое или сшибли с ног. Пальцы рук и ног начали холодеть и неметь. Ей стало нечем дышать. Агния открыла рот, как выброшенная на берег рыба, но воздух не поступал в легкие. В висках застучала тягучая кровь, пульс участился до галопа. С ней уже такое случалось, когда становилось очень страшно. Случалось, и не единожды.

***

Но первый раз она запомнила на всю жизнь. Она была как Бенни, может, даже младше. Зима начала тысяча девятьсот восемнадцатого года. Безжалостная стужа. Охваченный пламенем двух революций Петроград. Огненный вихрь, уничтожающий людские судьбы. Таким же вихрем в их квартиру на Екатерининском канале ворвался шайка бандитов, выпущенных из тюрьмы ещё при Временном правительстве. Весь этот сброд, наводящий ужас на петербуржцев, прозвали "птенцами Керенского". Но те трое, хозяйничавшие в их жилище, были похожи на стервятников, сцепившихся из-за падали. - Ася, Бога ради, только молчи... - шептала мама, еле шевеля посиневшими губами, - сиди тихо-тихо, как мышка... Они вдвоем пряталась в большом платяном шкафу, напоминающем потайную комнатку, примыкающую к маминому будуару. Шкаф уже пустовал - все ценные вещи были давно выменяны на еду и новые деньги. Мама прижимала её к себе ледяными руками, все её тело было тоже как глыба льда. И не потому, что было холодно. Судя по звукам, грабители переворачивали всё верх дном в поисках добычи. Брали всё, чем можно поживиться. Отодрали даже бархатную подушечку от банкетки у фортепиано. Под звон посуды и грохот ломаемой мебели раздавалось их разнузданное гиканье. Ася не знала, сколько они так просидели. Её ножки, скрюченные под платьицем в неудобной позе, затекли и ныли. Мама не выпускала её из дрожащих объятий. Голоса сперва были весёлыми и раскатистыми. Воры даже пытались сыграть на клавишах "Варшавянку" и "Маруся отравилась". А потом они что-то не поделили. Послышалась площадная брань, топот, глухие удары. А затем началась стрельба из револьвера, может, даже не из одного. Несколько пуль вонзилось в дверцу шкафа, один выстрел прогремел прямо над головой Аси. И тут девочка не выдержала. Нет, она не закричала и не заплакала. Завыла. Как воет раненый детёныш. Медвежонок, чью мать убили на охоте. Тоненько и протяжно. - Асенька, тихо! - мама напрасно пыталась зажать ей рот своей ладонью, стон не прекращался. Полоска света, бьющаяся снаружи через щель, дрогнула и пропала. Перед пробитой пулями дверью раздались шаги. Жалобно скрипнули несмазанные петли. В свете керосиновой лампы стоял дюжий бородатый мужик с подбитым глазом, сжимающий грязными огрубевшими пальцами одной руки револьвер, а другой - держащий мешок, чем-то доверху набитый. Он с неподдельным удивлением смотрел на молодую красивую женщину с ребенком, прячущихся на полу в пустом шкафу. Дверцы полностью распахнулись, и Ася увидела, что было позади. На гладком паркете маминой спальни, некогда начищаемом воском до зеркального блеска, лежали два тела, ещё дергающихся в предсмертных конвульсиях. Лицо одного человека было повернуто прямо к шкафу, неестественно выкатившиеся глаза стеклянно глядели на Асю, из раскрытого рта сочилась кровь. Темно-красная, как клюквенный сок. Второй ещё что-то хрипел, барахтаясь в луже такого же цвета. И она расползалась по паркету уродливой кляксой. Ася уже познала боль потери, лишения, страх и холод. Но смерть она тогда увидела впервые. Близко, в лице бородатого верзилы, нагло разглядывающего их с мамой. И вот тогда она впервые ощутила... Она тогда не сразу поняла, что произошло. Но её тело будто перестало ей принадлежать. Из легких вышибло воздух. Сердце замерло в груди. Мышцы сковало судорогой...

***

Уже прошло много лет, но Агния до сих пор пугалась громких резких звуков и впадала в такой ступор от вида и запаха крови. И каждый раз, когда ей становилось страшно, начиналось это... Летаргия. Анабиоз. Сознание действовало и металось в ужасе, а тело не слушалось. Мистер Марини не знал, что делать, когда у Агнии начинались такие "приступы". Миссис Марини порой недвусмысленно намекала, что это какая-то болезнь навроде каталепсии или пляски святого Витта, и надо бы показать девочку специалисту... Или вообще пристроить в заведение для душевнобольных, известное в простонародье "дурдомом". И когда сегодня Шерил обряжала её перед смотринами, то она очень переживала, что с Агнией вновь случится "припадок", и сеньор Серпенте заподозрит, что ему подсунули сумасшедшую. А ведь миссис Марини заверяла, что их воспитанница абсолютно здорова. И пригодна для рождения таких же здоровых наследников. - Если они узнают, что ты ненормальная, то всё полетит к чертям, - назидательно вдалбливала ей утром миссис Марини с каждой шпилькой, втыкаемой в голову, - тогда нашей сделке конец! Шерил всегда её чем-то пугала. Сначала приютом. Потом сумасшедшим домом. - Если кто-нибудь увидит, как ты мычишь и стоишь статуей, задыхаясь, то тебя живо свяжут смирительной рубашкой и пристегнут к койке! - всегда говорилось ей. - Ты этого хочешь? Естественно, Агния не хотела. И там в кабаре боялась не только синьора Серпенте. Она дрожала от одной мысли, что может начаться её "припадок". Эта участь её миновала. Но тревоги минувшего дня не прошли даром. Это случилось сейчас. Ася почти легла туловищем на прилавок, обхватив стеклянную банку с монетами одеревеневшей рукой. Лишь бы стекло не разбить, она может порезаться! Она пыталась сделать вдох, но горло сжималось до болезненной узости. До скрипа стискивая зубы и зажмуривая до мушек глаза, Ася про себя повторяла: "Я, что мог быть лучшей из поэм, Звонкой скрипкой или розой белою, В этом мире сделался ничем, Вот живу и ничего не делаю." Доктора, которых с опаской искал для неё мистер Марини, часто втайне от жены, так и не смогли ей ничем помочь. Ну, кроме советов делать уколы, мгновенно отправляющие в сон и отупляющие сознание. Какое счастье, что Антонио отказался от этой затеи. У миссис Марини было два средства. В зависимости от того, были ли вокруг люди. Если "припадок" случался на публике, то она сразу начинала хлопотать вокруг Аси горлицей, дергая за руку и нарочито громко талдыча: - Детка, бедная моя детка! Давай, ну же, дыши! Ну, перестань! Ну, скажи, что-нибудь, давай! Ах, несчастное дитя! Эти шумные возгласы погоды не делали. Наоборот, Асе становилось только хуже. А если они были наедине, ну, или с мистером Марини, с которым Шерил особо не считалась, то миссис Марини обходилась без церемоний. В ход шли толчки, угрозы. Иногда пощёчины и выплескивания холодной воды в лицо. И тогда, совершенно случайно, Ася нашла себе лекарство. Стихи. Русская поэзия. Она не могла это ничем обосновать или объяснить. Но это действовало целительным образом. "Часто больно мне и трудно мне, Только даже боль моя какая-то, Не ездок на огненном коне, А томленье и пустая маята." Дыхание постепенно становилось ровнее и спокойнее. Ася втянула носом воздух и начала читать уже вслух. Тихонько, но упорно. Строки звучали в ночи, и все её измученное существо жадно впитывало их, как впитывает долгожданные капли дождя иссушенная земля. Её голос звучал всё увереннее, дрожь и невидимые силки отступали. Через пару мгновений Агния уже могла дышать полной грудью. Угомонилось глупое сердце. Умолк в ушах гул. Агния выпрямилась над прилавком, разжав пальцы и отпустив баночку. Она могла слышать тихий ход часов на стене. Они были привезены из Венеции семьей мистера Марини, когда они только ещё осваивались в Штатах. Все его родственники были потомственными ювелирами и часовщиками. Эти ходики из кипариса напоминали Антонио о солнечной Италии. Огромный круглый циферблат был похож на белый лик луны. Римские цифры и стрелки были сделаны из крупиц муранского стекла. Ася скользнула рукой под чёлку, проводя ладонью по лбу, и шагнула к часам, чтоб протереть заляпанный циферблат - опять Бенни баловался, забираясь на стул и играясь со стрелками. И вдруг под ногами что-то звякнуло. Едва не споткнувшись, Агния посмотрела вниз и поняла, что на полу лежала пустая бутылка, очевидно, из-под портвейна. Ася нагнулась, намереваясь её убрать... и заметила мужские ботинки, торчащие из-под массивного прилавка. Обойдя его, она наткнулась на их хозяина. Антонио Марини лежал на животе, распластанный и пьяный в стельку, в помятом жилете с оторванным хлястиком, не подающий признаков жизни. - Мистер Марини? - у Аси вновь перехватило дыхание, но она незамедлительно бросилась к нему, опасливо тронув за плечо, - мистер Марини! Ювелир издал что-то нечленораздельное, весьма отдаленно напоминающее внятную человеческую речь, но позволяющее удостовериться, что он все ещё жив. Но мертвецки пьян. У Аси отлегло на сердце. - Мистер Марини, вставайте, - она энергично затормошила его, - пожалуйста, встаньте! Антонио всхрапнул, пустив слюни на пол, но даже не открыл глаз. Если миссис Марини спустится и увидит его в таком виде, то грянет очередная буря. Агния, с трудом и по возможности осторожничая, перевернула мужчину на спину. Новый галстук, купленный совсем недавно, отсутствовал, несколько пуговиц на рубашке и жилете было расстегнуто, а то и вовсе сорвано. Антонио был весь красный как варёный рак. От него не просто пахло, а разило спиртом, который подмешивали в портвейн, сбываемый с рук. Агния быстро сбегала за холодной водой и аккуратно окропила его кумачовое лицо. Мистер Марини поморщился, крепко ругнулся по-итальянски, уже довольно внятно, и разлепил веки. - О, Агнесс... - заплетающимся языком пробубнил он, глядя на неё осоловелыми глазами и расплываясь в глупой улыбке, - а я тебе куколку купил... Помнишь, ты на Рождество просила... А я решил, зачем ждать! Сейчас, погоди, только найду... Он неровными движениями принялся шарить вдоль туловища, пытаясь отыскать что-то в пустых карманах. - Очень хорошо, мистер Марини, спасибо вам, - тихо говорила Ася, стараясь не шуметь, она понимала, что ему и так туго, а наутро будет совсем худо, - давайте попробуем встать, хорошо? Обопритесь на меня! Ноги почти не держали его вес. Мистер Марини двигался как изломанная марионетка на рвущихся ниточках. Запинался о собственные ноги, падал вперёд головой, повисал на Асе, которая сама едва стояла, пытаясь ему помочь. Так, с горем пополам они вместе дошли до диванчика в гостиной. Антонио мешком с мукой повалился на подушки, не зная, куда девать длинные худые ноги, завязывающиеся узлом. - А знаешь, золотце, я решил, - продолжал он свой бессвязный монолог, - к чёрту всё! Завтра же едем на побережье! Ты видела когда-нибудь океан, м? Снимем коттедж, будем ходить купаться по утрам... Я научу тебя плавать. Ты не бойся, Агнесс, девочка, со мной не утонешь, я тебя научу... Ася в это время сцеживала лимонный сок в кружку с водой, чтоб ослабить гнёт второсортного портвейна над его организмом. Вслед за соком капали её слёзы. Она ведь и вправду не умела плавать, не довелось научиться. И никогда не была на побережье, не видела океан, не считая того, что плескался за бортом парохода, привезшего их с мамой в Америку после долгих скитаний. Даже во хмелю мистер Марини думал о ней, о маленькой Агнесс. - Агнесс... - нараспев мурлыкал мистер Марини, тиская потной ладонью её за щёку, когда Ася принесла ему воду с лимоном, - ты сама-то у меня как куколка. Моя девочка, моя красивая детка. Зачем тебе замуж? Ты же ещё маленькая совсем... - Пейте, мистер Марини, вам полегчает, - Ася улыбалась ему в ответ сквозь слёзы, придерживая его под затылком, пока он пил жадными глотками, проливая на себя большую часть. Он сейчас напоминал ребёнка. Большого, но абсолютно беспомощного и доверчивого. Хотя Антонио Марини и в трезвом уме был тот ещё простак, облапошить его ничего не стоило, и многие этим нагло пользовались. Потому он и оказался в долгах и на грани разорения. Он ещё что-то бубнил про океан, проваливаясь в дремоту, пока Ася гладила его редеющие седые волосы. - Нет, не защитник вы мне, - вдруг вслух сказала она, закусывая губу, чтоб не расплакаться громче, - не спасёте вы меня от Бармалея. И так ей стало снова горько, что, казалось, ничто не способно её утешить. Она могла бы жить своей жизнью, как другие девушки. Веселиться. Ходить на танцы. Мечтать. Строить планы на будущее. Наслаждаться юностью и свободой. Звонкой скрипкой или розой белою... И ничего она стоящего не сделала. Она, считай, и не жила даже ещё по-настоящему. А вдруг, вдруг синьор Серпенте уже сделал свой выбор?.. Тогда жизнь её закончится, так и не начавшись. Агния ждала своей восемнадцатой осени как первого шага на пути к собственной жизни, пусть и призрачной. Надеялась к двадцати одному году накопить денег и выучиться водить машину, чтобы путешествовать. Но эта осень в Нью-Йорке лишь ознаменовала "законность" продуманной миссис Марини сделки, теперь Ася юридически считалась предметом торговли на матримониальной бирже. Ася думала, что выплакала сегодня все слёзы. Но чаша боли и страха была слишком глубока. Ничего я в жизни не пойму, Лишь шепчу: «Пусть плохо мне приходится, Было хуже Богу моему, И больнее было Богородице».

***

Агния так и не сомкнула глаз в ту ночь. Тревога за мистера Марини не отпускала ко сну. И ожидание неминуемой участи тоже. Утром, как и следовало ожидать, Антонио проснулся с жутким похмельем. Шутка ли - в одиночку "уговорить" целую бутылку палёного портвейна! В таком состоянии он не то что работать, на ногах держаться не мог. Миссис Марини ограничилась несколькими ударами мокрым полотенцем по его согнутой спине и отправила его отсыпаться наверх. Асе пришлось встать за прилавок и заняться торговлей самостоятельно. Для неё это было не в первой, поскольку Шерил сразу смекнула, что девчонку можно использовать как бесплатную рабочую силу, ведь такой продавщице не нужно выплачивать жалование. Ася тряслась над каждым центом, тщательно записывая количество выручки в толстый блокнот, чтоб потом во всём отчитаться. Миссис Марини прекрасно знала, что та не возьмёт себе ни доллара, но всё равно с показной дотошностью пересчитывала деньги каждый раз, заставляя Асю покрываться холодным потом и молиться, чтоб её не обвинили в воровстве. Сегодня, в воскресный день, миссис Марини была непривычно тихая. Она изредка прохаживалась по залу с украшениями, пока Ася говорила с покупателями, присаживалась за круглый столик в гостиной за чашечкой кофе, проверяла - хорошо ли натёрто серебро. И демонстративно молчала при этом, в упор не замечая Агнию. Это был один из её излюбленных воспитательных приёмов. Хранить гробовое молчание, чтоб Ася терялась в догадках, что она на этот раз сделала не так. Но сегодня Агния знала, за что она попала в немилость. За сорванные "смотрины". День тянулся мучительно медленно, как испорченная на жаре патока. Но по мере приближения вечерних сумерек, Ася воспряла духом. Она весь день была как на иголках. Всё время поглядывала через окна на улицу, боясь ненароком увидеть тот самый блестящий "Паккард". Чувствовала себя заключенным в Петропавловской крепости, ожидающим выхода на эшафот. Или каторжанином, ожидающим высылки в Туруханск. Но ничего не происходило. От синьора Серпенте не было ни весточки. Тишина, совсем как вчера в кабаре. Но Ася опасалась, что это было мнимое затишье. Змей притаился, выгадывая нужный момент, чтоб броситься и окольцевать свою жертву. Всполохи холодного заката окрасили небо в сине-оранжевые тона, солнце бегало меж высокими домами. Близился конец рабочего дня. Агния в сотый раз пересчитала хрустящие зелёные банкноты и закрыла со звоном кассу. На прилавке стояли изящные гипсовые руки и бюсты с вытянутыми шеями для демонстрации дорогих образцов с драгоценными камнями. Ася вышла из-за прилавка и придвинула стремянку к одному из сервантов с прозрачными стенками. Захватив парочку бюстиков, она вскарабкалась на верхнюю ступеньку, водружая их на полку. Дерево, изъеденное термитами, предательски и угрожающе скрипнуло под удобными матерчатыми туфлями. Мистер Марини собирался подлатать эту несчастную стремянку, да всё никак не мог собраться. Краем уха Ася услышала, как звякнул колокольчик у дверей, оповещая о приходе посетителя. - Здравствуйте! - воскликнула она, стоя вполоборота спиной к входу, - одну минутку, я сейчас... Ася не договорила. Её прервал громкий треск. А затем твёрдое дерево буквально ушло у неё из-под ног, и она полетела вниз, вдогонку соображая, что стремянка таки не выдержала и сломалась... И теперь, скорей всего, сломается и она.