Иностраночка

Наблюдатель, сокрытый мраком ночи, крадучись, почти кошачьей поступью подошёл к постели. Его шаги почти не нарушали тишины спальни, а всё благодаря особым штиблетам, изготовленным на заказ умелым сапожником-итальянцем, из дорогой кожи, разумеется. Штиблеты с белой окантовкой не только свидетельствовали о вкусе и достатке их хозяина, но и хранили маленький секрет - их подошва позволяла двигаться достаточно тихо, чтобы появиться незаметно за чьей-либо спиной. А ещё с легкостью снималась, на случай, когда требовалось что-то незаметно пронести. Что-то острое, изящное и смертоносное. И вдобавок, владелец этой обуви был прекрасно знаком с обстановкой этой комнаты, как, впрочем, и всего дома. Он знал, куда следует ступать, чтоб старые половицы не скрипели. Остановившись у кровати, ночной посетитель чуть склонился, разглядывая спящую девушку. Затем поднёс руку, обтянутую чёрной перчаткой, но не для того, чтоб ударить или схватить, нет. Не касаясь кожи, легким движением указательного пальца он отбросил пару прядей волос с её лица. Волосы, по-видимому, щекотнули ей нос, поскольку Ася им задёргала во сне, совсем как кролик, почуявший в воздухе опасность. Этот мимический жест, ничего не значащий, неожиданно вызвал на его собственном лице улыбку. Ему вдруг захотелось снять перчатку и легонько, игриво, шутки ради щёлкнуть по кончику её маленького милого носика. Провести пальцами по её щеке, на вид она такая мягкая, вот бы узнать, какая она на ощупь... Вся она, эта Иностраночка. Он ощутил знакомую истому, жар разливался по всему телу, ещё холодному от осеннего сада снаружи дома. Как сладко-пряная лимончелла разливается по рюмкам, обволакивая кусочки льда, медленно тающие. Где-то внутри вдруг начало разгораться пламя, даже слегка закружилась голова, будто он с размаху осушил эту рюмку с лимончеллой. Но он был не из тех, кто бездумно лакает алкоголь, напиваясь до беспамятства. Он любил смаковать. Наслаждаться свежим цитрусовым ароматом и вкусом, перекатывая во рту льдинку, а затем проглатывая горячительное снадобье, чувствуя, как оно приятно согревает нутро. Столь же приятно тепло женского тела, мягкого и желанного... Дразнящий шепот чуть припухший от нетерпеливых поцелуев губ и шелест скользящего по изгибам шёлка. Он был ценителем. Хорошего вина. Дорогих автомобилей. И красивых женщин. Поэтому, предаваясь своим удовольствия, будь то лихая езда за рулём любимого "Искотта Франчини" или вечер в компании хорошенькой брюнетки в собольем боа, он старался не спешить... Однако неуёмный характер вперемешку с горячей итальянской кровью всё же брали своё, забегая вперёд его прагматичного разума. Он любил получать от жизни всё и наслаждаться вкусом победы. Но не любил ждать. Поэтому сейчас, возвышаясь над Иностраночкой, он боролся с мимолётным порывом. Нет, не страсти. Порывом ощутить контроль, власть. Разбудить её прямо сейчас и посмотреть, как округлятся в изумлении её глаза. Как эта голубизна наполнится сперва недоумением, а потом чистым страхом. Но нет, так было бы слишком просто! Конечно, ему не терпелось увидеть её реакцию. Однако раньше времени вскрывать карты ему не хотелось. Он был охотником и до удовольствий иного рода. Он любил играть. Не только в покер или рулетку. Он любил играть людьми. Их жизнями. Нью-Йорк был для него одной огромной шахматной доской, на которую он расставлял нужные фигуры и разыгрывал свои партии. И его преимущество перед другими соперниками, более матёрыми и безжалостными, состояло в том, что он их видел, а они его - нет. Он всегда предпочитал оставаться в тени, но при этом его имя было на устах у всех. Вот и сейчас он таился во тьме ночи и мог спокойно наблюдать за ней, за Иностраночкой. Он её видел, она его - нет. И такой расклад вполне его устраивал. Он хотел оставаться в тени столько, сколько сочтёт нужным, но при этом контролировать всю игру. Игру, которую он затеял и намеревался довести до конца, завершив эту партию победой. Тем более, когда его оппонентом, сама того не ведая, оказалась девчонка из далекой заснеженной страны, полудикой и полуразрушенной, утонувшей в крови Российской империи, но чьём месте возникло нечто фантасмагорическое под названием СССР. Обыграть эту дрожащее недоразумение с нелепой чёлкой ничего не стоит. И тем не менее, он сделает это эффектно и красиво, как всегда. Тем более, когда на кону стояло очень многое. Он возвышался над ней и хитро улыбался себе, посмеиваясь и предвкушая предстоящее представление, что разыграется в ближайшие дни. Невидимым зрителем и одновременно действующим лицом коего будет он сам. Ради этого стоило сейчас подождать. Ася непроизвольно шевельнулась во сне, разомкнув ладонь и вновь потешно дёрнув своим носиком, как крольчонок. Он склонился над ней ниже скорее, чем сообразил что делает. Чёртова горячая итальянская кровь, забурлившая в его жилах! Поднявшая волну желания. Нет, говорил он себе, надо быть терпеливым. Он всё равно возьмёт своё, получив наслаждение не только для ума, но и для плоти. Когда придёт время. Но, чёрт возьми, провалиться ему на этом месте, если он не хочет этого сейчас! Осторожным движением он снял перчатку и провёл указательным пальцем по линиям на её ладошке. Она была теплой и мягкой, но чуть шершавой, какими обычно бывают руки у швей и ремесленников. Интересно, а если прикоснуться к её шейке, прям к этой венке, трепыхающейся так быстро, по которой бежит горячая кровь девственницы. Мысль о том, что она ещё не знала прикосновений мужских рук, будоражила его богатое воображение. Она не была в его вкусе. Но это не значит, что он откажет себе в удовольствии урвать кусочек, может, он и распробует эту Иностраночку. - Зря ты не сбежала, когда была возможность, страньерина... Или тогда в кабаре тебе было мало? Не испугалась? Это была лишь увертюра. Все акты ещё впереди. И ты исполнишь свою роль до конца. Ты сама на себя это навлекла! Иностраночка чуть нахмурилась, линия её рта стала изломанной, похоже, сновидения у неё были не из приятных. Но кошмар наяву ей ещё только предстояло увидеть. Когда он придвинулся к ней совсем близко, Агния резко сжала руку во сне, обернув свои пальцы вокруг его кисти и крепко схватившись. От неожиданности, он помедлил, забыв даже отпустить её ладонь. Ощущение её тонких игрушечных пальчиков на своей коже было сродни удару электрическим током. Или первым каплям дождя, упавшим на иссохшую землю. Он вдруг поймал себя на мысли, что ему мало, до жадности мало, хочется ещё... Светлые ресницы девушки затрепетали у раскрасневшихся щёк, она невнятно что-то промычала, медленно, но верно отходя ото сна, веки её задвигались, дыхание участилось. Чёрт! Её пробуждение не входило в его планы! Она не должна увидеть его лицо, не сейчас, когда он только начал свою игру! Он дёрнул руку, высвобождаясь от хватки её маленьких, но цепких пальчиков, и в этот момент её глаза распахнулись. Он замер на месте, как сопливый мальчишка-карманник, пойманный на первой неудачной краже. Никто из "чужих" не видел его лица. Даже девицам из борделей, которых к нему приводили, перед входом в спальню завязывали глаза, чтоб те не могли его узнать, в случае чего. А эти глаза напротив цвета холодных вод Адриатики сейчас смотрели на него в упор. Агния видела его перевернутым из-за того, что лежала поперёк кровати, но черты могла вполне применить. Он думал, что она сейчас поднимет крик. И уже потянулся к карману с белоснежным носовым платком и пузырьком эфира, который всегда держал наготове, как и тончайшее лезвие бритвы. И миниатюрный револьвер, всегда заряженный. Но Иностраночка не издала ни звука. Лишь прикрыла глаза, ещё затуманенные сонной пеленой, и с тихим полустоном заворочалась. Воспользовавшись её дремотой, он круто развернулся на своих бесшумных штиблетах, исчезая за дверью и растворяясь в темноте коридора. Будто его здесь и не было. Пусть маленькая глупая Иностраночка считает, что это быль всего лишь морок, дурной сон, наваждение. Но впредь он такой осечки не допустит. Он терпеливо дождётся гранд-финала. И выиграет эту партию, оставшись королём. Однако его мысли в ту ночь уж больно часто возвращались в комнату, где поперёк застеленной кровати, в дорожном платье и с босыми ногами спала его "королева", которую он должен был возвести на "эшафот".

***

Агния так вымоталась за прошедший день, что, наплакавшись, тут же уснула. Но сон её был тревожным и недолгим. В эту ночь всё повторилось. Снова тот кошмар, преследующий её с детства. Стоило ей сомкнуть век, как она вновь оказывалась в разорённой квартире в Петрограде, в шкафу на холодном полу с мамой под дулом револьвера. Бандит воровато оглядывается, будто прикидывая, есть ли ещё чем поживиться, и не появятся ли очередные "бывшие хозяева". Харкает кровью его подельник, испуская предсмертный хрип и противный булькающий звук, от которого у маленькой Аси волосы шевелятся на шее. - Не надо... - мольбы маменьки чуть слышны сквозь его агонию, - ребёнка хотя бы не троньте... У бедной женщины уже не было сил говорить, не то что кричать. - Вот, - задеревеневшими пальцами она кое-как сняла обручальное кольцо, единственную память об убитом муже, - оно золотое... Возьмите! Возьмите всё, что хотите, только не убивайте... Ася судорожно дернулась во сне, по инерции вцепившись в руку мамы, но её образ вдруг выцвел, сделавшись бумажным и растворяясь в просыпающемся сознании. Она осознала, что все ещё держится за чью-то руку, но явно не мамину... Ладонь была холодной и жилистой, слишком осязаемой, чтобы быть частью сна. Ася приоткрыла отяжелевшие веки и сквозь ресницы увидела склонившегося над ней мужчину. В комнате было темно, но в этой полуфантомной фигуре угадывались мужские черты. Он был настолько близко, что она могла ощутить его дыхание на лбу с нотками табачного дыма. Он не двигался, ничего не говорил, просто смотрел... Его глаз она не могла разглядеть, но явственно ощущала на себе пристальный взгляд. Это всё ей сниться? Или... это происходит наяву? Ася зажмурилась, мотнув головой и пробудившись окончательно, и уже широко распахнула глаза. Она не сразу поняла, где находится. Потом сознание, все ещё подёрнутое дремотой, окончательно прояснилось. Она в доме синьора Серпенте. В гостевой спальне на втором этаже, одна... По крайней мере, ей так казалось. Где-то в коридора раздался скрип, будто двигались ржавые шестеренки невидимого механизма. - О, Господи! Ася, напуганная ночным видением, подобрала под себя босые и уже замерзшие ноги, юркнув под клетчатое одеяло и замотавшись в него как в кокон. Она пыталась прислушаться к звукам вокруг, чтоб вычислить гипотетическую угрозу, но из-за шума собственной крови в ушах ничего не могла услышать. Она боялась. И не могла точно сказать, чего. Или кого. На ум вдруг пришли всякие байки про вампиров, духов и прочую нечисть. Вспомнился вдруг германский фильм "Носферату". Немой упырь с безумными глазищами и торчащими вперёд клыками так прочно засел в голове у впечатлительной юной Аси, что до сих пор иногда мерещился в темноте. - Иосиф Прекрасный, возьми мой сон ужасный! Не верю я сну, а верю Христу, - зашептала вслух Агния, натягивая одеяло до самого дрожащего кончика носа, - Господи, помилуй! Эту присказку часто повторяла её кормилица, нянюшка Парасковия, Пашаня, как её звала маленькая барышня. Как и многим другим простецким молитвам, песням и прибауткам. Голос у Пашани был похож на мурлыканье доброй кошки с печки, а порой становился зычным и сильным, как воды по весне. Многие её колыбельные Ася сама потом пела Бенни и Рози, настолько глубоко они отпечатались в её душе. Всё-таки, несмотря на двенадцать лет, прожитых в Америке, Агния в душе оставалась русской. По-русски она думала, по-русски радовалась и горевала. По-русски молилась. Вера добродетельных американцев, комфортная и продуманная, отличалась от крестьянской веры Пашани, читавшей Евангелие по слогам, но знавшей наизусть всю псалтирь и жития святых. Особой любовью Пашаня прониклась к матушке Ксеньюшке и батюшке Серафиму. - Пашаня, почему Ксеньюшка всё время носила одежду своего мужа? - спрашивала сонным голосом маленькая Ася, лежа в постели и глядя на лампадку перед образом в красном угле её детской. - Так ведь, матушка, помер Андрей Фёдорович без времени, не исповедавшись. Вот она и вымаливала его душу, чтоб Господь помиловал. Юродствовала, матушка, а люди над ней смеялись. За полоумную считали. - А как она тяжеленные камни таскала, когда по ночам храм строила? - Так Бог ей ведь помогал, - говорила Пашаня за вязаньем как бы между делом, будто о само собой разумеющемся, - без Бога, матушка, не до порога. Мы ж как птахи, голенькие, худенькие. Что в колыбельку, что в гроб ложимся в одной сорочке. Что к Богу на Ладошку... Когда они с мамой плыли по Атлантике даже не в третьем классе, а в судовом лазарете, куда их пустил добрый медик, ибо мама некогда служила сестрой милосердия и оказалась полезной, Ася несколько дней ходила в одной белой сорочке, потому что надо было беречь единственное платье для прибытия в Нью-Йорк, ведь они бежали налегке, просто в чём были, бросив всё в Петрограде... Вот тогда смысл слов Пашани открылся ей. В России маменька устраивала званные вечера и сама ходила на балы, у неё были горничные, бриллианты и великолепная дача с садом. В Штатах она была просто эмигранткой с ребенком на руках и без гроша в кармане. У Бога на Ладошке. Агния впоследствии часто вспоминала Пашаню и её истории, глядя на американок, легко сходившихся с мужчинами, даже без женитьбы и официоза, и так же легко могущих упорхнуть дальше. Смогли бы они так юродствовать? Ходить зимой в лохмотьях, сносить издёвки и насмешки толпы. В Америке любили повергать в шок эпатажем. В Америке громко заявляли о себе, используя любые средства, скромность считалась дорогой к забвению. Роскошь, изобретения, вечеринки, любовь... Всё напоказ. В России уходили в отшельники или монастырь. В Америке была экстравагантность. В России было юродство. Иногда Ася тоже чувствовала себя юродивой. Она очень хотела стать своей. И в семье Марини, и в большой американской семье. Она старалась. В какой-то момент ей захотелось расплавить своё прошлое, забыть пережитый ужас... Но её русская полушка никак не плавилась. За этими всеми мыслями Агнию начал одолевать сон. Свернувшись в клубочек и успокоившись, она зарылась щекой в подушку, отчего-то шепча ещё одну любимую присказку Пашани: - На новом месте приснись, жених, невесте... Но видеть в своих снах синьора Серпенте не больно хотелось, тогда бы это был кошмар. И вообще, она переехала в его дом, её называют невестой, но она до сих пор даже не знает, как выглядит её жених. Она не застала его здесь. И неизвестно, когда он объявится. Мистер Фальконе ничего не сказал о его приезде. Ася приоткрыла один глаз, высунувшись из своего кокона и посмотрев на нетронутый ужин в виде молока с хлебом на подносе. Аластор проявлял к ней доброту, сбивающую с толку. Был вежлив и учтив. Ни разу не унизил и даже не повысил голоса. Отнёс ей еду и защитил от нападок Ренаты. И, на минуточку, спас жизнь, поймав при падении со стремянки. Но сразу же обрёк её на мучения, доставив в логово синьора Серпенте. Ася вздохнула и перевернулась на спину, пытаясь уснуть. Кто же он такой, этот мистер Фальконе? Да, он представился ей преподавателем права, но за этим явно крылось нечто совершенное иное. Консильери, так, кажется, назвала его Рената. Интересно, что это значит? С итальянского переводится как советник... Советник синьора Серпенте? Канцлер мафии? Ася теперь знала Аластора в лицо, но ни имела ни малейшего представления о его сущности. С синьором Серпенте, однако, она лично знакома не была, зато догадывалась, что он за человек. И была наслышана. Коварный, осторожный, жестокий, деспотичный... И за этого человека ей должно выйти замуж. Ася на миг представила, что будет ложиться с ним в одну постель каждую ночь. Засыпать и просыпаться, видя его перед собой. Её передёрнуло. Все её детские страхи - вампиры и чудовища - просто меркли и бледнели перед одним человеком. Синьором Серпенте. Её будущим супругом. Хоть бы Иосиф Прекрасный забрал этот сон... Но это теперь её жизнь.