Иностраночка

Методом проб и ошибок, полагаясь на своё интуитивное чутьё, Ася всё ж смогла отыскать ванную комнату. Она очень удобно расположилась на втором этаже в конце коридора, который был совсем не освещен, походя на туннель в шахте или пещере. В поисках ванной Ася наткнулась на ещё одну дверь, рядом с её собственной. И сразу вспомнила открытое окно, что вида со двора. Ей нужно было поторапливаться к завтраку, но чисто женское любопытство пересилило - она потянула изогнутую ручку на себя. Дверь не поддалась, очевидно, была заперта изнутри. За ней стояла абсолютная тишина, как обычно бывает в нежилых помещениях, а из-под щели внизу по доскам вырывался сквозняк, щипавший за щиколотки. Ася поёжилась. Зачем оставлять нараспашку окно в пустой комнате? Рената любила во всем порядок, как она уже успела убедиться, вряд ли она позволила бы себе небрежность даже в малом... А если комната всё же кому-то принадлежит, то чья же она? И по какой причине её заперли? Что-то ей подсказывало, что это очередная мера предосторожности - чтоб никто чужой туда не проник. К примеру, гостья, которой тут явно не все рады. Значит, там нечто такое, чего она не должна увидеть... Ася бы вообще об этом не думала, если б не тот факт, что её гостевая спальня находится по соседству с этой закрытой комнатой, разделённая лишь единственной стеной. И осознание этого незначительного, казалось, факта пробрало Асю до костей, как в лютую стужу. Под ручкой зияла замочная скважина. Ох, велик был соблазн откинуть все правила хорошего тона и заглянуть, приоткрыть завесу тайны... Но снизу раздался скрипучий голос Ренаты, похожий на расстроенную скрипку, и боязнь быть застуканной за чем-то непристойным оказалась сильнее. Отпрянув от двери, Ася умчалась поскорее в ванную, стараясь позабыть про таинственную комнату.

***

Завтрак у синьора Кармело удался на славу. Ася, которая ещё вчера не могла впихнуть в себя ни кусочка, сейчас с наслаждением вкушала горячую пышную фокаччу с ветчиной и помидорами. Итальянский завтрак, colazione, был не просто приёмом пищи, а целым ритуалом. В забегаловках и ресторанчиках, открытых посланниками солнечной Сицилии в Америке, он сопровождался неторопливой беседой со словоохотливым хозяином о том, о сём, жаркими спорами за горячей пастой и ароматным кофе. Каждый уважающий себя итальянец начинал свой день с чашечки бодрящего эспрессо или макиато, а завершал бокальчиком иссиня-чёрного домашнего вина. Вот и Рената, по католической традиции осенив себя крестным знамением и поцеловав указательный палец, неторопливо пила свой кофе из маленькой фарфоровой чашки, неустанно следя за Асей. Поймав на себе взгляд её вороньих глаз, девушка нервно сглотнула вставший поперёк горла кусок ветчины и поспешно сделала большой глоток апельсинового сока, неловко поставив стакан и пролив его содержимое на скатерть. - Как вам ваша комната, мисс Агнесс? - нарушил тягостное молчание Аластор, выглядывая из-под свежего номера "Вашингтон Пост", - вас всё устраивает? Вам комфортно там? Механическим движением он наполнил её стакан и сунул под него салфетку, выступая в роли громоотвода между Асей и Ренатой, чей неодобрительный взгляд метал молнии. Ася замялась, вспомнив про привинченные к полу кровать и трюмо. Это не было катастрофой, да и она была не столь капризна и взыскательна. Но это сразу показалось ей странным. Только она не была уверена, стоит ли об этом говорить. Её замешательство и молчание Рената истолковала по-своему. - В любом случае, тебе придётся примириться с данностью, - её тон был сухим и чёрствым как залежалый ломоть хлеба, - в доме больше нет свободных спален, поэтому будешь довольствоваться этой. - А как же комната рядом с моей? - не удержалась от вопроса гостья. - Та, с открытым окном, я сама сегодня видела... Ася в следующую секунду пожалела о сказанном. Рената и Аластор едва заметно переглянулись, быстро, но она успела это уловить. Рыжеволосый нотариус вновь углубился в чтение своей газеты, а итальянка строго отозвалась: - Ту комнату мы используем как кладовку, никто обычно туда не ходит. Окна там наглухо закрыты. Тебе должно быть показалось спросонья. - Но я... - это было второй её ошибкой. - Ты должна уже покончить с завтраком и приниматься за дело, - с нажимом сказала Рената, - у нас много работы, а времени в обрез. Синьор Серпенте прибудет сегодня вечером. В желудке у Аси ещё не переваренная пища начала переворачиваться, просясь наружу. Горло сжалось в болезненном спазме, во рту пересохло. Уже сегодня! Она не была готова к такому скорому свиданию с ним. Она вообще всё это время старалась избегать мыслей даже о гипотетической встрече, хоть всё её сознание неизбежно, как в замкнутом круге, возвращалось к тому, зачем её сюда привезли. - Я постараюсь доставить вашу обувь до приезда синьора Серпенте, - говорил Аластор, вытирая рот и бороду салфеткой, но Ася уже слушала его в полузабытьи, неопределенно кивая, как сломанная кукла. Она вдруг ощутила укол обиды в самое сердце. Он так спокойно воспринял слова Ренаты о приезде синьора Серпенте, даже бровью не повёл. Значит, ему было об этом известно заранее. Может быть, даже ещё вчера, пока он вёз сюда её саму из Нью-Йорка. Так неужели он не мог ей хоть намекнуть? Обратил ведь внимание на туфли, купленные не по размеру, любезничал с ней на кухне. И всё это время знал, что к вечеру её попадут хозяину, как жареного ягнёнка под соусом на съедение к ужину. А может, это и вовсе не было любезностью, лишь холодным расчётом, он лишь исполнял чей-то приказ. Может, для него Ася - всего лишь часть работы навроде бумаги, которую кладут со стала в портфель и передаю в следующие инстанции. С какой стати ему докладываться? А она себе опять вообразило то, чего нет, на что-то понадеялась. На хорошее отношение? Глупо и смешно. Пора уже понять, что у неё тут друзей нет. И никто сочувствовать её горю и тем более оказывать помощь в её плачевном положении не собирается. Все они - Рената, Аластор, Кармело, даже бесстыдник Фабио - лишь люди, исполняющие свою работу. Only business. Дело синьора Серпенте. И даже если б Асе сказали о грядущей встрече, что бы это изменило? Это было неизбежно и всё равно бы случилось рано или поздно, ожидание лишь усугубляло ситуацию. Исключение составляет, разве что, усатый Капо, бродячий, полудикий кот. Его Этторе Серпенте, пожалуй, заставить служить себе не сможет. Слишком вольнодумный и независимый. - Разве он прибудет сюда не с вами, мистер Фальконе? - удивилась Рената. - Пока не могу сказать, - уклончиво ответил консильери, - синьор бывает... переменчив и непредсказуем, и о своих решениях ставит в известность не всегда даже меня. Вы же знаете, как он обычно говорит: "Хочешь рассмешить Бога - расскажи ему о своих планах". Рената молча кивнула, ни о чем больше не спрашивая, и Асе вновь показалось, что за их короткой беседой скрывался более глубокий смысл, известный только им одним, а ей недоступный. В этом доме решительно всё было окутано завесой тайны. Асю не покидало ощущение, что с неё до сих пор не сняли ту пресловутую шёлковую повязку, и она все ещё блуждает во мраке, вслепую, наощупь, натыкаясь на углы и чуть ли не падая... А из глубины этого мрака некто следит за каждым её шагом. Аластор вышел из-за стола, застегнув свой твидовый пиджак и вежливо попрощавшись с присутствующими дамами. Когда он покидал столовую, Ася вдруг загадала про себя: если случится ему приехать вперёд этого синьора Серпенте, то... Она сама не знала, на что загадывала, просто ей подумалось, что увидь она Аластора ещё один раз - всё будет хорошо. А может, хоть она сама этого стыдилась и не разрешала себе даже мыслей таких допускать, она очень хотела увидеть мистера Фальконе снова. Вспомнилось его едва ощутимое прикосновение, когда он смахивал с её щеки смешные разводы сажи, его снисходительная полуулыбка. И запах свежей накрахмаленной рубашки с тонкими нотками перечной мяты или лимонника, она никак не могла понять... Но пахло от консильери приятно, не в пример Фабио. И дело было не в мыле, сигарах или каком-то особом одеколоне. В чём-то ином. Чего юная девушка пока ещё не могла понять. Она не могла найти смелость признаться самой себе в этом, но ей очень хотелось, чтоб Аластор поспел до синьора Серпенте. Ася так засмотрелась ему в след, что пропустила мимо ушей несколько реплик Ренаты, да и вообще, честно говоря, на какой-то миг она напрочь забыла о её присутствии. - Ты долго собираешься рассиживаться? - женщина без преамбул схватила её за руку и потянула вверх, буквально стаскивая со стула, - идём наверх! Мне нужно тебя осмотреть. - Но... я здорова... - Ася неуютно поёжилась. - Посмотрим, - сухо отозвалась Рената.

***

- Ну, так что? - свистнул Фабио, вальяжно прильнувшись к тяжёлой ограде кованных ворот и от скуки размахивая холщовым с пожитками, - скоро поедем? - Терпение - добродетель, - отозвался Аластор, неспешно протирая зеркала и лобовое стекло своего синего "Форда", - сейчас закончу, и тронемся. - Возитесь с этой колымагой как с институткой в первую брачную ночь, - хмыкнул сицилиец. - Всякой вещи требуется уход и забота, тогда и служить будет исправно, - заметил ирландец, усаживаясь вперёд за руль, - это нехитрое правило и на женщин распространяется. Прошу, Фабио, садитесь. Осеннее утро плавно, как вересковый мёд из кубка, перетекало в день, такой же солнечный и ясный. Дорога шла вдоль тенистых лесов, пронизанных золотыми нитями лучей, сочных лоскутков болот и холмов, из которых иногда выглядывали заводи или притоки реки Гудзон. Резиденция синьора Серпенте, как представил Аластор этот дом мисс Агнесс, располагалась в нескольких сотнях миль к северу от Нью-Йорка, в долине Гудзона. Излюбленное место у жителей большого города для отдыха на природе. Судя по множеству машин, попадавшихся по пути, семьи и парочки решили не упускать такую возможность и провести выходные на свежем воздухе, коль выдалась такая хорошая погода. У Фабио на грядущий вечер тоже имелись планы, о чём он без устали рассказывал, расположившись на сидении рядом с водительским местом. Аластор молча кивал или изредка комментировал его речь, из вежливости, не отвлекаясь от езды. Машину он вёл, как обычно, не спеша и сосредоточенно. - Ничего, что придётся крюк делать из-за меня? - небрежно спросил Фабио, больше для виду, нежели из беспокойства. - Не критично, - последовал ответ, - так где именно вас высадить? - А давайте в Джерси Сити, не доезжая до штата. Там уж я сам управлюсь. Не понимаю, как Кармело согласился на эту работу. Торчать в этой глуши... Ренато-то понятно, она сама как статуя из склепа, ей не привыкать. А повар ведь здоровый мужик, чего ему тут делать? Ну, разве что он ночами с этой старой крысой кувыркается! Сицилиец похабно рассмеялся, довольный своей остротой. Не наблюдая должной, по его мнению реакции со стороны Аластора, он решил подбавить в свою шутку ещё перца. - Ты думаешь, почему в комнатах наверху так пыльно? Так это из-за того, что старик Кармело ей частенько подол задирает, а с неё песок сыпется, с этой старой кошёлки! На Фальконе его искрометный юмор всё ж впечатления не произвел, ирландец даже не улыбнулся, но Фабио это уже не заботило. Расслабившись и по-хозяйски чуть откинувшись на кожаном сидении, он продолжал болтать, видимо, найдя в молчаливом консильери благодарного слушателя. - Знаешь, пэдди, - панибратски заговорил он, решив, что с Аластором можно быть на короткой ноге, - это так, между нами, но мне осточертело тут. Вот прям в печёнках у меня эта хибара. Нет, хозяин платит хорошо, тут грех жаловаться, но... Вот тебе не понять, ты сидишь в тепленьком местечке, в своей конторке в Нью-Йорке. Может, ты перетрёшь с хозяином обо мне, а? Я ведь не только мастеровитый, но и головастый. Обе головки хороши, насчёт второй бабёнки не жаловались! Он сально улыбнулся, уже мысленно перебирая варианты, кто его будет ублажать этой ночкой. Он уже стал забывать эту малахольную недотрогу, эту жердь в грязи, его уязвлённое мужское самолюбие предвкушало новые победы. В городе он наверстает упущенное. Ведь он малый хоть куда, перед таким не устоит ни одна девка в бакалейной лавке. - Ну, так что? Замолвишь за меня словечко перед боссом? - Ничего обещать не могу, - уклончиво отозвался Аластор, - подбор людей это не совсем моя компетенция, Фабио. Да и я не ректор колледжа, чтоб давать рекомендации кому либо перед синьором Серпенте. Но, если вы настаиваете, то могу предложить должность при одном из заведений. Небритое самодовольное лицо Фабио наморщилось, выражая разочарование, граничащее с обидой. - Вышибалой хочешь назначить? Чтоб я обделавшихся пьянчуг выпроваживал и от шлюх особо буйных парней отдирал? Нет уж, ищите дурака, - масляные глаза его хитро прищурившись, Фабио решил набить себе цену, такие ценные кадры надо беречь, - знаешь, я ведь и в другое место податься могу. Сидел я недавно в пивной, зацепились языками с одним малым. Так ему деньжат побольше моего подкидывают... Фабио самозабвенно рассказывал, как ему сочувствовал случайный знакомец, как говорил о том, что хорошую работу нужно поощрять и ценить, желательно в долларовом эквиваленте. В тот момент он даже не представлял, какую ошибку только что совершил, пустившись в такие разглагольствования. Впрочем, такая откровенная словоохотливость стала второй его ошибкой. Первой же была халатная беспечность. Фабио так увлёкся своим монологом, что не заметил, как на встречу "Форду" ехал чёрный блестящий "Паккард", как две капли воды похожий на автомобиль, в котором ехала мисс Агнесс Марини в "Яблоко Евы". Единственным отличием были номера. "Паккард" моргнул фарами и свернул на грунтовую лесную дорогу. Мистер Фальконе замедлил ход, а затем последовал за "Паккардом". Фабио даже не понял, что они ушли с главной магистрали, ведущей в Нью-Йорк, углубляясь в чащу. Не почуял он неладное даже тогда, когда "Форд" резко сбавил ход и затормозил. - В чём дело? - недовольно осведомился сицилиец, его беспокоило лишь то, что он может прибыть в город позже задуманного. - Кажется, колесо прокололось, - пробормотал Аластор, погасив мотор, - одну минуту, мне нужно проверить. Фабио со вздохом закатил глаза, бормоча под нос нелестные слова в адрес ирландца на родном диалекте. - И стоит так со своей машиной канителиться, если она всё равно у тебя ломается как девка на сеновале? - он хотел было покрутить рычаг на двери, чтоб опустить идеально вымытое окно, но решил, что много чести этому франту, и попросту плюнул прямо на стекло, - да перед тобой ни одна девка ноги не раздвинет, кому ты сдался? Рыжий, бородатый, очкастый... Харя вся в веснушках как после оспы! Небось даже путтанам платишь по двойной таксе! Он нетерпеливо барабанил по дверце, насвистывая деревенскую сицилийскую песенку, ожидая, когда треклятый "пэдди" закончит крутиться позади машины, и они, наконец, поедут. Вокруг в лесу было тихо, лишь перестукивания дятлов и трескучие крики соек. Такая обстановка располагала к умиротворению и расслаблению, созерцанию природы... Но на деле это лишь лишний раз усыпило бдительность Фабио. Он был так раздражен мешканьем мистера Фальконе, что не заметил притаившийся за кустарником дикого орешника черный силуэт "Паккарда". Наконец, ему надоело сидеть, и Фабио решил малость размяться и заодно подымить. Выбравшись из машины, он нарочито громко хлопнул дверью и не разворачиваясь потянулся за пачкой сигарет, одной из тех, что стащил у запасливого Кармело. "Честерфилд", между прочим. У толстозадого повара губа не дура, однако! Зажав белую тонкую папироску между пожелтевшими зубами, сицилиец похлопал по карманам в поисках спичек. Не обнаружив коробка, он нахмурился. Неужели забыл... Он вслух чертыхнулся по-итальянски, вынимая изо рта сигарету... Как вдруг у него сбоку что-то щелкнуло, а затем буквально перед его носом возникла зажигалка. Посеребрённая, с откидной крышкой, такие штучки он видал только у толстосумов. Фабио даже замер на миг, разглядывая эту вещицу, и тут его взгляд упал на руку, её сжимающую. Обтянутую черной кожаной перчаткой. - Закуривай, - раздался позади него хрипловатый голос, обратившийся к нему на итальянском, - на том свете тебе никто таких почестей не предложит. Фабио, несмотря на свой молодецкий загар, которым так гордился, побелел как лист бумаги. Волосы на затылке зашевелились от страха. Он только раз слышал этот голос прежде, не видя его обладателя. Но запомнил его на всю жизнь. И узнал мгновенно. Привычного, родного уху сицилийского акцента в нем не было ни пинты. Так изъяснялись только итальянцы с севера. - Не оборачивайся, - предупредил голос, - отойди от автомобиля. Чтоб не испачкать ненароком. Фабио со страху даже не сразу понял, что к чему. Но когда к липкой от пота шее приставили холодное дуло револьвера, прикосновение которого он узнал сразу, сицилиец выронил всю пачку сигарет, рассыпавшихся по траве, поднял руки вверх на всякий случай и сделал пару шагов назад. Все его тело, достаточно мускулистое и по-мужски развитое, тряслось как водянистый студень. Он хотел было что-то сказать, но смог издать только нечленораздельное, бессвязное мычание. - Обычно я не опускаюсь до уровня такой грязи под ногтями как ты... Но рассказ моего консильери меня заинтриговал. Мне стало крайне любопытно на тебя посмотреть. Я решил для себя: либо ты бесстрашный, либо безмозглый. И склоняюсь я ко второму варианту. И даже если в твоей черепушке водятся какие-никакие мозги, то вполне вероятно, что их остатков ты сегодня лишишься. - Синьор Серпенте! - Фабио взвизгнул как поросёнок перед воротами скотобойни, несвоим голосом, еле ворочая языком, - умоляю вас... - Ш-ш-ш... - "нос" револьвер ткнулся в затылок, - не надо меня перебивать. Иначе твой помойный язык постигнет участь твоих бараньих мозгов... Причем язык покинет твою вонючую тушу в первую очередь. Хотя можем начать и с того органа, которым ты обычно думаешь заместо мозга. Фабио шумно дышал как загнанный на родео конь, не смея шелохнуться. - А язык твой тебе, как погляжу, вовсе ни к чему. Ведь по назначению ты его не используешь. Машешь им, как осёл хвостом, болтаешь всякую ерунду. И врешь как дышишь. Слышал, ты всем хвастаешься, будто якшаешься с мафией. Идиот... Дружбой, тем более, такой, не тычут всем под нос как мятыми баксами, которые суёт пьяный мальчишка из колледжа, ворвавшийся в публичный дом. Такого рода дружбу бережно хранят как первый заработанный цент, под стеклышком, смахивая пылинки. И гордятся ею. А ты... Прикрываешь свои грешки как Адам прикрывал фиговым листом свой срам. Синьор Серпенте глухо рассмеялся, и вдоль всего позвоночника у Фабио пробежал мороз. - Я спрошу только один раз. И это твой последний шанс уберечь свой язык и своё чахлое достоинство от обрезания. Посему, если не хочешь стать немым евнухом, отвечай максимально правдиво, как на исповеди. Впрочем, сомневаюсь, что ты когда-либо в своей беспутной жизни переступал порог церкви. Так вот... Кому ты проболтался обо мне? Ему даже не пришлось уточнять, при каких обстоятельствах. - Я его не знаю! Я вообще его в первый раз в жизни видел! Какой-то бугай подсел ко мне в баре, из наших, итальянцев, угостил выпивкой, спросил, мол, где я подрядился, хватает ли на жизнь, - Фабио заливался соловьём, захлебываясь и сбиваясь, - сказал, что снова найдет меня, посулил непыльную работу! Я клянусь, не знаю его! Он даже имени не сказал! Я не сказал, где ваш дом! Пожалуйста.... пожалуйста! Он не договорил свою просьбу, разрыдавшись. - Что за работу он предложил? - спросил синьор Серпенте, игнорируя его вопли. - Телохранителем у какой-то важной шишки... У босса. Сказал, что мне заплатят столько, что обеспечусь на века! Пожалуйста, не убивайте только... - Как выглядел этот тип? - Да обыкновенно... - подвывал Фабио, размазывая сопли по щетине, - мужик как мужик. Чернявый такой, смуглый... Такого в толпе и не заметишь! Я не помню! Клянусь, не помню! Отпустите, ради Бога! - Бог? - беспощадно уточнил синьор Серпенте, - ты хоть одну молитву-то знаешь, распутник? - Пожалуйста, отпустите меня! - верещал Фабио. - Забавно... Почти о том же, совсем недавно, тебя просила одна юная особа, - тон хозяина заставил сицилийца похолодеть окончательно, - тебе не хватило ума догадаться, что это была не служанка. А знаешь, кто? Моя невеста. Фабио забыл, как дышать. - Если ты решил застолбить себе местечко в мафии, скажи-ка мне, сицилиец, как поступают с похотливыми псами, покусившимися на честь чужой женщины? - Я с ней не путался! - раздался новый визг, срывающийся на почти детский плач, - Я не знал! Клянусь Богом! Клянусь здоровьем своей матери, я не знал, что она - ваша! - Любого пса, даже двуногого, в таком случае следует немедленно оскопить. А поскольку ты не в состоянии совладать со своим хозяйством - ни с нижним, ни с верхним - придётся тебе и язык, всё-таки, отрезать, так, для верности. - Нет!!! Перейдя уже на нечеловеческий крик, Фабио, не поднимая угольной головы, вдруг бухнулся на колени и встал на четвереньки. Весь его облик уже мало походил на представителя рода человеческого. Он льнул к земле, как побитая дворняга, заходясь в животном вое. Даже руки его, скрюченные, имели сходство с лапами, которыми он обхватил лакированные туфли синьора Серепенте, покрытые тонким слоем глинистой грязи. - Не надо... - утробно застонал Фабио и принялся целовать его ботинки толстыми губами, - прошу... Он не видел лица хозяина. Не видел, как волна отвращения пробежала по нему. - Заткнись, - брезгливо бросил синьор Серпенте и поддел остроносым мыском сицилийца, пинком уложив на лопатки. Фабио кряхтя перевернулся на бок, обхватив инстинктивно живот и ребра руками. Он сдавленно кашлянул, ощущая во рту солоноватый тошнотворный привкус крови. - Меня порядком утомило твоё верещание, - с оттенком усталой обречённости проговорил синьор Серпенте, - боюсь, если примусь твой шомпол отрезать, мои бедные барабанные перепонки этого не вынесут. Язык с мозгами тоже при тебе останутся. Но если ты мне, сукин сын, наврал... Фабио не мог этого видеть, но Этторе Серпенте назидательно погрозил револьвером, как строгий учитель наставляет расшалившуюся ребятню. Лежа бесформенным комком на холодной земле и харкая кровью, сицилиец на мгновение расслабился, рассудив, что в принципе, легко отделался... - Да, всё останется при тебе, - продолжал синьор Серпенте, - но твоё собачье сердце я продырявлю! Прежде чем смысл сказанного дошёл до Фабио, его уже грубо развернули на спину ботинком. Яркая голубизна неба на миг ослепила глаза. Он вдруг почувствовал резкую боль в грудине, изо рта вместе с воздухом вылетели кровяные сгустки вперемешку со слюной. Фабио вместо крика захрипел как прохудившаяся концертина. Он не сразу понял, что в грудь ему уперся заостренный носок дорогого ботинка. А затем раздался один-единственный выстрел. Встревоженная стая соек с окрестных деревьев взметнулась вверх, оглашая округу похоронными криками. Синьор Серпенте вытер забрызганный носок ботинка о траву и спрятал револьвер, привычным жестом надвинув поглубже шляпу. Водитель "Паккарда", Пьетро, которому было строго велено сидеть внутри машины до звука выстрела, услышав условный сигнал, поспешил к поляне, залитой полуденным солнцем и обагрённой сицилийской кровью. - Тело зарой в лесу, - синьор Серпенте поднял оброненную Фабио пачку "Честерфилда", - постарайтесь так, чтоб не нашли. Ни собаки, ни хищные звери. - Si, signor, - отозвался его подчиненный, босс стоял к нему спиной, на которую было небрежно наброшено чёрное пальто, но он всё равно не поднимал глаз, следуя главному правилу. - Как закончишь, поезжай в город и разыщи его мать. Представься приятелем и скажи, что её сын надумал покутить в соседнем штате, пусть домой не ждёт. Деньги оставь, наличными. Спрячь где-нибудь в доме. чтоб она не видела. - Мне дожидаться Фальконе? - предупредительно спросил Пьетро, - может, увезу и его тоже? Пьетро уже было известно, что консильери не выносит кровопролития и в моменты расправы синьора Серпенте, даже над предателями, предпочитал удаляться. Наверно, и сейчас пошел себе прогуляться в пролеске. - Может, ты заткнешься и будешь выполнять свою работу? - в голосе его босса послышались опасные нотки, - с Фальконе я поеду сам. Разговор к нему есть.

***

- Это все твои вещи? Ася, нервно и неловко переступавшая с ноги на ногу у окна, молча кивнула, почему-то чувствуя себя бродяжкой с улицы или беспризорницей. Хотя одежда ее, раскиданная теперь по кровати как рыбьи потроха, не была обносками. Шерил хоть и недолюбливала «приживалку», но следила за тем, чтоб Ася одевалась прилично и выглядела опрятно, особенно на людях, когда обслуживала покупателей в ювелирной лавке, или они всем семейством шли в церковь. Шерил была протестанткой и наотрез отказывалась принять католичество. Поэтому пришлось мистеру Марини каждое воскресенье исправно занимать место на скамье подле благоверной на проповеди пастора Аллана. А миссис Марини, кротко, но не без гордости, рассказывала своим подругам о своем облагораживающем влиянии на мужа. Шерил же настояла на том, чтоб Антонио убрал статуэтку Девы Марии из спальни. Как любой католик, мистер Марини почитал Божию Матерь, но не хотел спорить с женой… Фигурки у кровати больше не было, но Ася заметила, как мистер Марини, открывая дверь в свою подсобку со всякой фурнитурой для украшений, прятался в дальнем углу, боязливо оглядываясь через плечо. Там, в уголке, на полочке за высокой банкой с морским жемчугом стояла гипсовая изящная статуэтка Девы, Vergine, как почтительно обращался к Ней мистер Марини. Там он Ей и молился, шепча на латыни «Богородице, Дево, радуйся». Ася быстро узнала о его секрете. Но бережно хранила его, как добрый трусоватый мистер Марини хранил свои жемчужины. Сама Ася, крещенная в Православии в честь святой Агнии Римской, не считала себя верующей. Она просто читала молитвы, которые помнила из детства, и старалась жить так, чтоб покойной маме за нее не было стыдно. И часто повторяла строки убиенного поэта Гумилёва: Ничего я в жизни не пойму, Лишь шепчу: «Пусть плохо мне приходится, Было хуже Богу моему. И больнее было Богородице». Еще она помнила, как мама в разговоре с другими эмигрантами, в ответ на их утверждения, что большевистская безбожная власть непременно скатит остатки империи в пропасть, покачала головой. И сказала тихо, что Господь сохранит Россию, потому что за нее молится Богородица. Рената, придирчиво осмотрев все предметы Асиного гардероба, неодобрительно поджала губы, с особенным презрением окинув теплое коричневое платье и зеленую юбку в косую клетку. - Ни унции вкуса, - сухо вынесла она свой вердикт голосом окружного судьи, - это все никуда не годится, разве что на половые тряпки или на огородное пугало. Ее взгляд задержался на бледно-голубом платье из муслина со сборкой на талии под грудью, квадратным вырезом и рукавами до локтей. - Это, пожалуй, самое пристойное из всех, - Рената посмотрела теперь на саму Асю, старающуюся никоим образом не привлекать к себе внимание, - здесь прорва работы. Она жестом приказала девушке подойти ближе, а когда Ася оказалась на расстоянии вытянутой руки, Рената коснулась сухими пальцами ее прядей. - Волосы слишком тусклые, как сено в снопах, - начала она рассуждать тоном скульптура, которому поручено создать из бесформенного куска мрамора Психею, - быть блондинкой тебе пойдет больше. Будет смотреться более благородно, изысканно… Не ходи больше с распущенными волосами, это тебя упрощает, смотришься как крестьянка в деревне. Отныне будешь закалывать их повыше, чтоб открыть шею, у тебя она неплохая. Эта чёлка тоже совершенно не к месту. Надо убрать её… Рената, задумчиво обходя застывшую манекеном Агнию вокруг, провела ладонью по ее лбу, убирая упавшие волосы. - Вот, лицо сразу меняется, выглядит старше и умнее. И перестань опускать глаза, они у тебя тоже ничего. Только из-за бровей из почти не видно. Ты их ни разу не выщипывала? - Нет, - честно ответила Ася и покраснела, виновато потупившись. Рената недовольно цокнула языком, будто такие брови были преступлением. - Веснушки надо вывести, вблизи они похожи на отметины от оспы. Кстати, ты ничем заразным не болела? - Нет, - для своей же безопасности Ася избрала тактику кратких ответов, как в военном лагере. - Покажи зубы, - продолжила отдавать свои команды Рената, будто девушка была овечкой, которую готовили для осенней ярмарки, - хорошо, теперь раздевайся. - Ч-что? - Ася сперва решила, что ослышалась, - зачем? - Не трать мое время, - Рената скрестила руки на груди, - скидывай с себя всю одежду, догола. Делать было нечего. Спорить с этой суровой домоправительницей было страшно. Но предстать перед ней голой было унизительно. Ася неловко повернулась к ней спиной, пытаясь сохранить за собой хотя бы крупицы достоинства, спадающего с нее с каждой вещью, пока хлопковый бюстгальтер на крючках и такие же хлопковые трусики не оказались на полу. Она торопливо подняла всю свою одежду и уложила ее на стул, стыдливо прикрывшись ладошками и стоя к Ренате вполоборота. Ей вдруг стало снова противно от себя самой. Ей не хотелось знать, что скажет эта женщина о её теле. Хотелось спрятать его под тысячей слоев как у луковицы. Ася стыдилась себя. И была уверена, что и Рената найдет, к чему придраться. Так оно и случилось. - Повернись и выпрямись, дай тебя хорошенько рассмотреть. Не сутулься, сколько раз нужно повторять? И убери руки, ты не наложница в гареме. По лицу Ренаты можно было сказать, что она не в восторге от увиденного. Мягко говоря. - Подними руки, - итальянка не скрывала недовольной мины, - это что такое? Держа в руке медный ключ, она указала им на подмышки, покрытые светлыми волосами. И на пучок на лобке, похожий на льняную куделю. - Это что за джунгли Амазонки, я тебя спрашиваю? А ноги? Что это за безобразие? Ты что, шимпанзе? Или матрос в неапольском порту? Ты девушка, молодая леди. Твое кожа должна быть гладкой как шелк и нежной как кашемир! А ты похожа на козу, спустившуюся с гор! Ася не знала, куда деваться, сгорая со стыда. Конечно, среди ее знакомых юных прелестниц многие с большой охотой покупали женские бритвы, так хорошо разрекламированные в газетах. Более отважные даже пытались подпалить нежелательную растительность на теле спичками или газовой горелкой, но это предприятие часто заканчивалось ожогами. Сама Ася никогда не задумывалась что такой вид может считаться дурным тоном, поэтому возненавидела свою внешность еще больше. Рената продолжила осмотр с пристрастием, теперь перейдя к ее груди, по-девичьи упругой, но еще не до конца налившейся тем самым соком, что позволяет женщине почувствовать себя привлекательной и влекущей. Сквозь тонкую кожу проступали капилляры, острые ключицы, казалось, перетягивали внимание на себя. А плечи были усыпаны едва заметными веснушками. Рената сразу отметила рахитичный животик, узкий таз и рыхлые бедра, лишенные аппетитных изгибов, сводящих мужчин с ума. - Надо пересмотреть твой рацион, - изрекла она, - и начни уже носить комбинацию вместо этих глупых нижних сорочек. На чулках тоже не вздумай больше экономить. Вчера твои ноги выглядели так, будто ты только что вылезла из угольной шахты. Запомни, женщина должна одеваться так, чтоб показать все, чем она может похвастаться. Но при этом дать понять, что это далеко не все, что она может показать. Невинность голубки и хитрость лисы. А у тебя что? Убогость мышки-полёвки? Рената устало вздохнула и подошла к тумбочке, плеснув из кувшина себе на руки воду. - Ложись на спину поперек кровати. Согни ноги в коленях и разведи в стороны. - Нет! - пискнула Ася, отчаянно замотав головой, - я на буду! Ее сердце бешено заколотилось, ладони вспотели. Этой пытки она не вынесет! Ася знала, что Рената собирается делать. Ей уже однажды проверяли женское здоровье. Точнее, еще девичье. - Чего это ты так разволновалась? Я много лет была повитухой, а до этого работала в госпитале, поэтому тебе бояться нечего. Если ты vergine, - Рената подозрительно прищурилась, - ведь это так? Ты чиста и целомудренна? Ася инстинктивно прижала ноги плотнее друг к другу, не двигаясь с места. Рената молча достала маленькое круглое зеркальце в серебряном обрамлении, зажгла свечу и глазом не моргнув быстрым движением щелкнула пальцами по пламени, добиваясь стерильности. - На кровать, - скомандовала она. Ася, невероятным усилием воли сдерживая всхлипы, легла на спину, подтянув согнутые в коленях ноги к себе. Ее колотило как в лихорадке. - Не дергайся. Иначе будет больнее. Она смотрела на люстру с тремя плафонами под потолком, на сколотую побелку, на что угодно, лишь бы не думать о том, что сейчас произойдет. Когда руки Ренаты надавили на внутреннюю сторону бедра с обеих сторон, заставляя раскинуть ноги еще шире, Ася сжала покрывало до белых костяшек. - У тебя кожа стерта, - в голосе Ренаты слышалась брезгливость, - носи бандалетки. Ася вскрикнула, ощутив противный холод зеркала и неосторожные действия Ренаты. Осмотр длился меньше минуты, но ей это показалось вечность. Наконец, женщина отстранилась. - Vergine, - заключила она, - синьор Серпенте будет доволен. Еще пару секунд Ася лежала в нелепой постыдной позе, вперив пустой взгляд в потолок. Как только дверь за Ренатой захлопнулась, бедняжка зарылась в покрывало и простынь, свернувшись жалким комочком и беззвучно заплакав. Она не знала, сколько пролежала так, высунув один красный нос и разбросав по подушке волосы некрасивого, по мнению Ренаты, цвета. А потом ее нос что-то кольнуло. Ася приоткрыла глаза, увидев перед собой знакомую пушистую мордашку. - Капо… - Агни вытащила руку и почесала коту за черным ушком, вызвав ответные ласки. Потеревшись о ее лоб, Капо устроился рядом на подушке, любезно предоставив свой теплый бочок, чтоб Ася могла к нему прижаться. - Хороший мальчик, - сквозь слезы прошептала Ася, - а ты как думаешь, я красивая? Капо внимательно посмотрел на нее своими золотистыми глазами, а затем протяжно мяукнул. Ася засмеялась, пощекотав ему белое пузико. - Ладно, поверю тебе на слово. На твое кошачье слово.