Иной мир

Они шли на запах дыма и звуки жизни ещё два дня. Пузырёк с «Аква вита» закончился, но его хватило, чтобы поддерживать силы. Обрывок пергамента не говорил им ничего, но монеты — три плоских диска из тусклого серебра с отверстием посередине и грубым чеканом — были первым признаком цивилизации. На третий день они вышли к дороге. Не мощёной, а утоптанной множеством колес и копыт, петляющей между холмов. А вскоре увидели и цель — поселение. Это был не город-крепость, а скорее укреплённый торговый пост у слияния двух караванных путей. Высокий частокол из заострённых брёвен, за которым виднелись крыши из тёмного шифера и дым печей. Над воротами развевался флаг — чёрная, стилизованная гора на медном поле. Валькенхайм. Закон: «Право Силы». Их заметили сразу. Стражи у ворот — рослые мужчины в кожаных доспехах, увешанные топорами и странными трубчатыми арбалетами, — проводили по ним оценивающим взглядом. Чужаки. Грязные, в странной одежде. Но не рабы — на них не было ошейников. И не воины — без оружия. — Стой! Откуда? — один из стражей преградил им путь, уставившись на Норна. Язык был тот же, гортанный, но Норн уже улавливал отдельные повторяющиеся звуки. Он не стал пытаться объяснять необъяснимое. Вместо этого он показал монеты, затем указал на себя и Аврору, и сделал простой жест двумя пальцами, идущими по ладони — «мы шли». Безразличный жест в сторону пустоши. Стражи переглянулись. Бродяги с деньгами — не редкость. Без покровительства, без языка — лёгкая добыча. Но в их глазах читалась и настороженность — а вдруг это шпионы или беглые рабы какого-нибудь влиятельного дома? — Три серебра за вход для двоих, — буркнул страж, протягивая руку. Цена заведомо завышенная. Проверка. Норн, не моргнув глазом, отдал все три монеты. Деньги в этом мире явно были силой. Отдавать их было больно, но плата за вход в цивилизацию была необходимой. Стражи пропустили их, крикнув вдогонку что-то насчёт «не шататься где попало» и «работать или продаваться». Последнее слово заставило Аврору содрогнуться. Поселение внутри было шумным, грязным и пахнущим потом, металлом, жареным мясом и чем-то кислым. Люди самых разных видов: крепкие, бородатые валькенхаймцы в мехах и коже; более утончённые, ярко одетые торговцы, вероятно, соларианцы; несколько фигур в закрытых тёмных мантиях с капюшонами — возможно, ашеронские паломники или шпионы. И рабы. Их было много. С клеймами на щеках или плечах, в простых серых рубищах, с пустыми глазами, таскающие тюки, чистящие навоз, стоящие на коленях у лотков своих хозяев. Норн вёл Аврору через толпу, его глаза сканировали всё с хищным интересом. Его любопытство нашло новый, неисчерпаемый объект для изучения — социум Этерии во всей его грубой, неприкрытой механике. Он видел, как сильный отталкивает слабого, как охранник бьёт раба палкой за медлительность, как торговец с лисьим лицом обсчитывает пьяного наёмника. Право Силы. Здесь оно было не лозунгом, а воздухом, которым дышали. Они вышли на площадь, где кипел невольничий рынок. Это была не отдельная площадка, а просто часть торгового ряда, где товаром были люди. Не было высоких помостов, только клетки из грубых прутьев и рабы, прикованные цепями к столбам. Именно здесь Норн остановился. Его внимание привлекла не толпа покупателей, а товар. В частности, одна клетка. В ней сидела девушка, лет семнадцати. Не валькенхаймка — её кожа была смуглее, черты мягче, волосы чёрными и курчавыми. Лираэльская? По теократическим законам Ашерона — «осквернённая». По меркам Валькенхайма — просто добыча. Она была худа, в синяках, но в её тёмных глазах тлел не угасший до конца огонь. Не вызова, а животной, цепкой воли к жизни. Она сидела, обхватив колени, и смотрела сквозь прутья не на покупателей, а куда-то вдаль, словно пытаясь увидеть море своего архипелага. Торговец, толстый мужчина с маслянистым голосом, хвастался перед потенциальным покупателем: — ...крепкая, зубы целы, болезней нет! Пленных лираэльских моряков привезли — весь экипаж пошёл под нож, эту за сопротивление решили продать. Упрямая, да. Но это лечится. Кнут и голод — лучшие лекари для рабского нрава! Норн слушал, не приближаясь. Его мозг работал. Любопытство. Как долго продлится этот огонёк в её глазах? Какие методы будут эффективны для его тушения? А если не тушить... что будет, если попытаться его исказить, направить в другое русло? Не сломать волю, а перековать её в нечто... полезное для него. Орудие? Объект для экспериментов, выходящих за рамки того, что он позволял себе с Авророй? С сестрой — связь болезненная, симбиотическая, её страх и боль были частью их динамики. Здесь же... можно было начать с чистого листа. Изучить реакции на боль, на лишение, на принуждение, на пограничные состояния сознания. Без истории. Без морали. Чистая наука о пределах человеческого. И да, секс. Но не как с Авророй — не ритуал власти и связи. А как один из многих инструментов давления, разложения личности, наблюдения за физиологическими и психологическими реакциями на систематическое, методичное унижение. И возможность изучить то, что с Авророй было табуировано её страхом и его собственным... своеобразным отношением. Мысль созрела быстро, как ядовитый плод. Он потянул Аврору за собой к краю площади, в тень под навесом. — Видишь её? — спросил он тихо, кивком указывая на клетку. Аврора, бледная как полотно, кивнула. Её тошнило от этого места. — Она сильная. Выносливая. И у неё нет ничего. Ни имени, ни прошлого, ни будущего. Идеальный чистый эксперимент. Аврора посмотрела на него, и в её глазах вспыхнул ужас нового типа. Она поняла. Поняла не просто желание, а намерение. — Норн... нет... это же... — Это что? — он повернулся к ней, и в его глазах горел холодный, научный азарт. — Безнравственно? Здесь, где людей продают как скот? Где её, скорее всего, купит какой-нибудь рудокоп или солдат, и её жизнь будет короткой и в десять раз более жестокой? Я могу предложить ей... иную жестокость. Целенаправленную. Изучающую. А в процессе... она может даже получить шанс стать чем-то большим, чем просто рабочим скотом. Если выдержит. — Ты сведёшь её с ума! — вырвалось у Авроры шёпотом. — Возможно. Это тоже интересный результат, — равнодушно ответил Норн. — Но сначала её нужно приобрести. У нас нет денег. Он посмотрел на Аврору. Взгляд был оценивающим. Её тело содрогнулось от предчувствия. — Нам нужны деньги, Аврора. Или эквивалент. Ты видела, как некоторые смотрят на тебя? Ты — диковинка. Чистая кожа, странная одежда, глаза полные страха... это товар. Но продать тебя — значит лишиться инструмента. Значит, нужно продать что-то, что не лишает нас тебя полностью. Он положил руку ей на плечо. Прикосновение было знакомым, властным. — На этой площади есть и другие виды торговли. Не только рабами. Есть палатки, где продают удовольствия. Времённые. На час, на ночь. Твоя девственность... вагинальная... в этом мире может стоить. Особенно для кого-то, кто хочет обладать чем-то чистым, не тронутым. Это будет больно. Унизительно. Но это даст нам серебро. Достаточно, чтобы купить её. Аврора замерла. Мир поплыл у неё перед глазами. Отдать своё нетронутое, болезненное табу первому встречному грубому чужаку... чтобы купить другую девушку для ещё более чудовищных экспериментов брата. Цинизм предложения был настолько чудовищен, что её разум на секунду отказался его воспринимать. — Я... не могу... — Можешь, — его голос не оставлял пространства для спора. — Потому что альтернатива — я продам тебя в рабство полностью. И тогда у меня будет и серебро для покупки, и я потеряю тебя. Но я не хочу терять тебя, Аврора. Ты — моя константа. Моя больная, драгоценная константа. Эта... лираэлька — лишь новый объект для изучения. Ты же будешь помогать мне. Наблюдать. Участвовать. Ты станешь частью процесса. Так наша связь станет ещё крепче. Это был не выбор. Это был ультиматум, одетый в ложь о «крепкой связи». Её патологическая привязанность и страх перед одиночеством, перед потерей его — единственного знакомого существа в этом аду — сработали. Она почувствовала, как внутри что-то рвётся, ломается безвозвратно. Но она медленно, как автомат, кивнула. Слёзы текли по её лицу беззвучно. — Хорошая девочка, — похвалил он, словно собачку. — Не бойся. Это будет быстро. А боль... ты к боли привыкла. Он повёл её не к клеткам, а к ряду посконных палаток у дальней стены, откуда доносился смех, пьяные возгласы и звуки, не оставлявшие сомнений в роде деятельности. Над одной из них болталась вывеска с грубо нарисованной фигуркой и знаком монеты. Норн оставил Аврору в тени, подойдя к здоровенному вышибале у входа. Он не говорил, он показывал: указал на Аврору, сделал жест, обозначающий девственность, затем показал монеты. Вышибала, человек с лицом, изуродованным шрамами, окинул Аврору профессиональным взглядом, оценивая товар. Кивнул. Протянул пять пальцев. Пять серебряных. Норн покачал головой, показал десять. Торг был краток и безэмоционален. Сошлись на семи. Норн подошёл к Авроре, взял её за подбородок. — Семь серебряных. Твоя цена. Иди. Я буду ждать здесь. Помни — это цена за наше будущее здесь. За нашу силу. Он буквально подтолкнул её в сторону вышибалы. Тот грубо взял её за руку и завёл внутрь палатки. Последнее, что увидела Аврора перед тем, как тяжёлый полог упал за ней — это спокойное, задумчивое лицо Норна, уже повернувшегося назад, к клетке с лираэльской рабыней, чтобы не упустить её из виду. Внутри палатки пахло потом, спермой и дешёвым благовонием. Какой-то мужчина, от которого несло перегаром и луком, уже ждал. Вышибала что-то сказал, получил монеты и ушёл. Аврора стояла, опустив голову, её трясло. Она не сопротивлялась, когда её повалили на грязный тюфяк. Боль была острой, разрывающей, чужой и от этого в тысячу раз более ужасной, чем любая боль от Норна. Это было не ритуальное насилие их священнодействия, а грубое, животное потребление. Она стиснула зубы, уставившись в потолок палатки, пытаясь уйти в себя, но каждый толчок возвращал её в реальность. Слёзы текли ручьями, смешиваясь с пылью на полу. В какой-то момент она почувствовала, как что-то внутри — какая-то последняя иллюзия о ценности её тела, о самой себе — безвозвратно умерла и была осквернена. Через неопределённое время всё кончилось. Мужчина, довольно хрюкнув, поднялся, поправил одежду и вышел, не удостоив её больше взглядом. Аврора лежала, чувствуя, как по внутренней стороне бёдер стекает тёплая, липкая жидкость — смесь семени и её крови. Первая кровь из того самого места. Через несколько минут вошёл вышибала, бросил ей на живот грубое тряпьё. — Убирайся. Торговля окончена. Она с трудом поднялась, накинула свою испачканную одежду и вышла на улицу, шатаясь. Норн стоял на том же месте. В руках он уже держал не семь, а несколько серебряных монет и ключ. Он выторговал лираэльку. Деньги от продажи её девственности превратились в цепь на шее другой. Увидев Аврору, её бледное, залитое слезами лицо, её неестественную походку, он лишь кивнул. — Вынесла. Молодец. Теперь ты понимаешь истинную цену вещей здесь. Он не обнял её, не проявил жалости. Его внимание было уже приковано к фигуре, которую из клетки выводил торговец. Лираэлька шла, спотыкаясь, на шее у неё был простой железный ошейник с цепью. Норн взял эту цепь в руку. Первое физическое обладание. Девушка подняла на него глаза. В них был страх, ненависть, вопрос. Он встретил её взгляд своим — холодным, изучающим, полным безразличного любопытства учёного, рассматривающего новый, многообещающий образец. — Пойдём, — сказал он просто, дёргая цепь. — У нас много работы. Аврора, истекая кровью и болью, поплелась за ними, как призрак. Она только что оплатила рождение нового кошмара. И в глубине души, в том месте, где ещё оставалась искра её воли, зародилась новая, отчаянная мысль: остановить его. Не дать ему сломать эту девушку так, как он сломал её. Но она уже знала — её попытки будут тщетны. Он был сильнее. Мир был на его стороне. А она... она была лишь соучастницей, заплатившей за это своей плотью и душой. Их извращённый дуэт только что приобрёл третьего участника. Игра в жестокость вышла на новый, методичный уровень. Впереди были пытки, исследования, холодный секс как инструмент и кровь как данные для изучения. И тихое, безумное сопротивление Авроры, которое лишь подольёт масла в огонь его научного интереса.