Судьба или Смерть

      Когда солнце начало тонуть в кронах деревьев, окрашивая небо в цвет перезрелой вишни, Джереми вошел в Исток Пепла. Он ожидал увидеть Клауса, прислонившегося к дереву с его вечной самоуверенной ухмылкой, но прогалина преобразилась настолько, что юноша замер на границе тени и света.       Клаус не просто принес корзину с едой. Он проявил уважение, которое Джереми считал невозможным для Первородного. Прямо на земле, на ковре из изумрудного мха, который словно специально стал мягче, был расстелен тяжелый шелковый отрез темного-зеленого цвета. Никаких столов, никаких стульев — только близость к почве. Вокруг были расставлены старинные фонари, внутри которых горели свечи, дававшие мягкий, «живой» свет.       Клаус стоял спиной к нему, рассматривая молодой росток дуба, пробившийся в самом центре пепелища. На нем была простая льняная рубашка и брюки — образ, лишенный городской вычурности, почти первобытный.       — Ты пришел, — Клаус обернулся. В его голосе не было торжества, только странное, вибрирующее облегчение.       Джереми почувствовал, как внутри всё сжалось. Его магия, обычно бдительная и острая, сейчас вела себя предательски: она не видела в Клаусе угрозы. Напротив, корни деревьев под ногами Джереми словно приветствовали гостя, почуяв в нем нечто, связанное с этим местом.       — Ты проделал большую работу, Никлаус, — тихо произнес Джереми, проходя к центру.       — Я хотел, чтобы ты чувствовал себя хозяином, — ответил Клаус, галантно указывая на подготовленное место. — Здесь я — гость, допущенный в святилище и я ценю это доверие.       Они сели друг напротив друга и между ними сразу установилось, то самое вязкое, наэлектризованное пространство, в котором слова значили куда меньше, чем случайные взгляды. Клаус двигался с безупречной, почти пугающей грацией, вынимая из корзины приборы из темного серебра и еду, которая казалась слишком изысканной для лесной прогалины.       — Это вино из виноградников, которые я посадил в Италии пятьсот лет назад, — произнес Клаус, наполняя бокалы. Его пальцы, длинные и аристократично бледные, едва заметно дрогнули, когда он передавал бокал Джереми. — Я хранил эту бутылку для особого случая. Не думал, что этим случаем станет вечер на пепелище моей человечности.       Джереми принял бокал, и на мгновение его пальцы соприкоснулись с ледяной кожей вампира. Юноша почувствовал, как по его собственной руке вверх, к самому сердцу, пронеслась горячая волна магии, отозвавшейся на этот холод. Клаус не отстранился сразу — он позволил этому касанию продлиться лишний удар сердца, и его зрачки на мгновение расширились, почти полностью поглотив радужку.       Джереми сделал глоток, чувствуя на языке терпкий вкус солнца и времени. Его пробирал озноб — не от вечерней прохлады, а от того, как жадно Первородный ловил каждое его движение.       — Ты ведешь себя так, будто мы старые друзья, Никлаус. Но ты ведь понимаешь, что я всё еще вижу в тебе того, кто готов выжечь этот лес, если он встанет у тебя на пути.       Клаус отставил свой бокал и подался вперед, сокращая дистанцию. В свете фонарей его лицо казалось высеченным из мрамора, а в глазах, вопреки мягкому тону, горело тяжелое, неприкрытое желание. Это не была жажда крови — это было нечто более опасное. Потребность обладать, подчинить и одновременно… преклониться перед той силой, что текла в венах Джереми.       — Я никогда не лгал тебе, Джереми, — прошептал Клаус, и его голос вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Я разрушитель. Это моя суть. Но ты… ты — первая причина за тысячу лет, по которой мне захотелось не ломать, а оберегать.       Он медленно протянул руку, и в этот раз Джереми не отпрянул. Клаус не коснулся его, лишь провел ладонью в паре дюймов от его шеи, словно чувствуя пульсацию тепла, исходящую от живой плоти друида. Юноша почувствовал, как его собственное дыхание сбивается, становясь прерывистым, а трава вокруг них начала расти быстрее, оплетая их ноги, словно сам лес пытался связать их воедино, реагируя на его внутреннее смятение. Он понимал, что прямо сейчас Судьба не просто сидит напротив — она прорастает в его душе, пуская глубокие, неистребимые корни.       — Ты смотришь на меня так, будто хочешь уничтожить, — выдохнул Джереми, чувствуя, как магия леса внутри него затихает, полностью подчиняясь моменту.       — Нет, — Клаус придвинулся еще ближе, так что запах его дорогого парфюма смешался с ароматом дикой мяты и разогретой земли. — Я смотрю на тебя так, будто ты — единственное, что отделяет меня от вечной пустоты. И я готов сжечь весь мир, лишь бы ты просто продолжал на меня смотреть.       Джереми почувствовал, как к щекам приливает жар. Ему было непривычно слышать такое от существа, которое тысячу лет разрушало всё на своем пути. Клаус был пугающе внимателен, он ловил каждое движение Джереми, словно впечатывал его образ в свою вековую память.       В какой-то момент Клаус достал из небольшой шкатулки старинный компас, покрытый патиной.       — Это принадлежало друидам Старого Света. Он указывает не на север, а на ближайший источник силы.       Он протянул артефакт Джереми и на мгновение их пальцы соприкоснулись. Это не был поцелуй, но эффект был не менее мощным. Джереми почувствовал пронзительный холод кожи вампира, через который пульсировала нечеловеческая мощь. Клаус не отстранился сразу — он позволил этому прикосновению продлиться на секунду дольше необходимого, кончиками пальцев почти невесомо огладив ладонь юноши.       Джереми поднял глаза и утонул в потемневшем взгляде Клауса. В этот миг он окончательно понял: Первородный не просто хочет его магию как инструмент. Он желает его целиком, жаждет подчинить и одновременно боготворить. И самое пугающее было в том, что Джереми, глядя на этого монстра, ведущего себя с ним как истинный лорд, понимал — он согласен. Он хочет узнать, насколько горячо может гореть этот лед.       — Вечер только начинается, Джереми, — прошептал Клаус, и его голос был похож на шелест листвы перед великой бурей. — И я не намерен торопиться. У нас впереди целая вечность... или хотя бы эта ночь.       Джереми сглотнул, чувствуя, как лес вокруг них одобрительно и призывно зашумел. Судьба сидела прямо перед ним, разливала вино и смотрела так, словно он был единственным живым существом во всей вселенной, ради которого стоило остановиться.