Судьба или Смерть

      Утро в особняке Майклсонов началось с тишины, пронизанной светом и запахом хвои.       Клаус не хотел просыпаться, но бесконечная энергия Первородного заставили его подняться. Он стоял у кровати, наблюдая, как Джереми спит — по-настоящему глубоко и спокойно, впервые за долгое время.       Никлаус наклонился, и его губы коснулись виска юноши, затем щеки, пока он не нашел его губы в долгом, ласковом поцелуе. Джереми сонно выдохнул, его ресницы дрогнули, и он открыл глаза, в которых еще таилась дымка сна.       — Доброе утро, мой маленький бог, — прошептал Клаус, отстраняясь лишь на дюйм.       Джереми улыбнулся, потягиваясь всем телом, и в этой улыбке было столько доверия, сколько Клаус не видел за тысячу лет.

***

      К завтраку они спустились, сменив вчерашнюю одежду. Клаус выглядел безупречно в темно-синей рубашке и черных брюках, а Джереми надел простую футболку и джинсы. Но даже в этом повседневном образе он казался пугающе величественным: его движения стали плавными, а взгляд — тяжелым и уверенным.       В столовой их ждал сюрприз. Элайджа стоял у окна, а рядом с ним сидела Елена. Она выглядела бледной, лишенной своего привычного боевого задора. Элайджа держал руку на спинке её стула — жест открытого признания их связи, который больше не нуждался в словах.       — Доброе утро, брат, — Клаус занял свое место во главе стола, по-хозяйски притягивая Джереми к стулу по правую руку от себя. — Вижу, ты решил, что завтрак в кругу семьи — лучшее начало дня.       — Скрываться больше нет смысла, Никлаус, — спокойно ответил Элайджа. — Мы пришли поговорить.       Елена подняла глаза на брата. Она долго смотрела на его спокойное лицо, на то, как Клаус накрыл его ладонь своей, и, наконец, заговорила. Её голос был тихим, лишенным прежней уверенности.       — Джереми... я пришла извиниться, — произнесла она, и Клаус удивленно приподнял бровь. — Я была неправа вчера. Я наговорила много лишнего о тебе и твоем выборе. Я не имела права судить твои отношения с Клаусом, когда сама... — она запнулась, бросив быстрый взгляд на Элайджу, — когда сама скрывала правду.       Джереми медленно отпил кофе, глядя на сестру. Изумрудная искра в его глазах вспыхнула и погасла, сменяясь карим спокойствием.       — Принято, Елена. Но извинения не меняют того, что наши пути разошлись.       Елена опустила взгляд, признавая его правоту.       — Я просто хочу, чтобы мы перестали воевать.       — Мы не воюем, — подал голос Клаус, лениво разрезая фрукты. — Мы просто расставляем приоритеты. Теперь, когда маски сброшены, мы можем наконец заняться делом. Сальваторе в ярости, и Деймон не успокоится, пока не попытается разрушить это хрупкое перемирие.       — Пусть пытается, — Джереми накрыл ладонь Клауса своей, и пол в столовой едва заметно дрогнул в такт его словам. — В этом городе теперь слишком много Майклсонов, чтобы один Сальваторе мог что-то изменить.       ***       Пока особняк Майклсонов погружался в обманчивую идиллию «семейного завтрака», Деймон Сальваторе штурмовал старый дом Беннетов. В его понимании мир окончательно сошел с ума, и единственным способом вернуть его в колею была магия — грубая, карающая и беспощадная.       — Бонни, ты должна это сделать! — Деймон метался по гостиной ведьмы, отчаянно жестикулируя. — Один Гилберт превратился в ходячее дерево и спит с Клаусом, вторая — вешается на шею Элайдже. Это не любовь, это внушение! Или какое-то лесное безумие. Тебе нужно наложить заклятие разрыва. На обоих.       Бонни стояла у окна, скрестив руки на груди. Она чувствовала, как за окном дрожит воздух — лес вокруг города больше не был просто лесом. Он дышал, и его дыхание было тяжелым, властным.       — Я не буду этого делать, Деймон, — тихо ответила Бонни. — То, что связывает Джереми с Клаусом, — это не внушение. Это природа. И если я вмешаюсь, лес просто раздавит этот город.       — Природа?! — Деймон оскалился. — Это паразит, который высасывает из него человечность! Бонни, помоги мне!.       — Нет, — Бонни отвернулась, её голос был тверд. — Иди домой, Деймон. Ты пытаешься воевать с океаном, имея в руках дырявое ведро.       Деймон застыл, его глаза опасно сузились. Он не привык к отказам, особенно от тех, кого считал своими инструментами. Не проронив больше ни слова, он вылетел из дома, оставив за собой запах жженого озона и ярости.

***

      Джереми замер над альбомом в гостиной Майклсонов. Уголь в его пальцах раскрошился, оставив на бумаге рваный след. Он чувствовал это кожей: старый лес снаружи затих в лихорадочном ожидании, а там, где когда-то рос Белый дуб — земля начала пульсировать тяжелым, глухим гневом.       Двери особняка распахнулись. В холл ворвались Стефан и Бонни, принеся с собой запах тревоги и холодного ночного ветра.       — Клаус, — Стефан сразу нашел взглядом Первородного, игнорируя его высокомерную мину. — Деймон окончательно сорвался.       — Какая досада, — Клаус вальяжно откинулся в кресле, хотя его глаза опасно сузились. — Твой брат — ходячая катастрофа, но при чем тут мой дом?       — При том, что он приходил к нам пару дней назад, — перебила его Бонни, подходя к Джереми. Она видела, как побледнел юноша. — Он просил помощи, хотел «вернуть Гилберта в реальный мир». Мы отказали, думая, что он остынет, но он нашел информацию об Истоке Пепла.       — Он уверен, что если осквернит место, где рос Белый дуб, магия Джереми исчезнет, — добавил Стефан, — Он не понимает, что делает. Он думает, что «спасет» Джероми от твоих манипуляций и «магии» друидов.       Джереми медленно поднял голову. В его глазах отразился не свет ламп, а густая, почти черная зелень чащи.       — Он не убьет меня, — голос парня прозвучал пугающе спокойно, с неестественным для человека эхом. — Уничтожение Истока не лишит меня сил. Лишь разозлит Лес.       Бонни вздрогнула, почувствовав, как магия Джереми резонирует с землей под особняком:       — Если Деймон ударит по Истоку, природа ответит. Лес Мистик Фоллс — это не просто деревья, это древний хищник. И если он проснется, чтобы защитить себя, он не будет разбирать, кто виноват, а кто просто стоял рядом.       — Твой брат всегда отличался отсутствием воображения, Стефан, — вкрадчиво произнес Клаус, касаясь плеча юного друида. — Он думает, что идет на священную войну, а на самом деле будит силу, перед которой даже я предпочитаю склонять голову.