Наследие Вирсавии: Проклятие крови

***

                    

Meet the Perrons — The Conjuring

                     Семья Ким, подавленная и молчаливая, уехала в наспех найденный мотель за десять миль от дома. В их глазах читалось облегчение, смешанное со стыдом и новым страхом — страхом оставить свой дом (каким бы ужасным он ни был) на волю незнакомцев и сил, которые они не понимали. На пороге Чонгук еще раз обменялся твердым рукопожатием с Намджуном. — Мы свяжемся с вами утром. Что бы вы ни услышали или почувствовали этой ночью, не возвращайтесь. Это самое важное, — его тон не оставлял места для возражений. Тэхён проводил их машину взглядом, пока красные огни задних фар не растворились в серой пелене сумерек и тумана. Затем он повернулся к дому. Теперь, без присутствия испуганных жильцов, здание казалось иным. Оно не просто наблюдало. Оно ждало. Оно распахнуло свою черную пасть и замерло в предвкушении. — Она знает, что мы здесь, — тихо сказал Тэхён, потирая виски. — И она рада. Новые игрушки. Чонгук кивнул, уже расставляя оборудование в гостиной. Он установил магнитофон на столик, протянул длинные провода с микрофонами в разные углы комнаты, в кухню, к лестнице. Термометр он повесил на стену рядом с заколоченной дверью в подвал. Фотоаппарат лежал наготове. — Начинаем с базовых показаний, — сказал он, деловито. — Температура, уровень ЭМП-излучения, запись фоновых шумов. Затем — сеанс вопросов. Тэхён не отвечал. Он стоял посреди комнаты, глаза его были закрыты. Его лицо было бледным маской, по которому пробегали тени внутренних видений. — Холодные пятна, — прошептал он. — Вон там, у буфета… и на лестнице. И еще… над нами. На втором этаже, в комнате девочки. Там ледяной колодец. И голоса… шепчут. Много голосов. Детских. И женских. Все в отчаянии. Все в ужасной боли. Он открыл глаза. В них стояли слезы — не от страха, а от невыносимого сострадания, которое было его даром и проклятием. — Чонгук, это не просто один дух. Их много. И все они… пойманы. Она ловит их и не отпускает. Чонгук подошел к нему, положил руку на его предплечье. Прикосновение было твердым, реальным, якорем в бушующем море чужих страданий. — Сосредоточься на здесь и сейчас, — сказал он мягко, но настойчиво. — Нам нужны факты. Потом — эмоции. Иначе она сломает тебя первой. Они начали обход. Чонгук с блокнотом и фонарем, Тэхён — с рассеянным, но пронзительным взглядом экстрасенса. В комнате Йеджи Тэхён замер у кровати. — Здесь она сильнее всего, — сказал он. — Она выбрала ее. Самую молодую, самую уязвимую. Она хочет… заменить ее. Забрать ее тело. Она говорит… — он нахмурился, вслушиваясь в тишину, которая для него была наполнена голосами. — «Мама хочет тебя обнять. Мама хочет, чтобы ты осталась с нами навсегда». Внезапно комната резко похолодела. Их дыхание превратилось в клубы пара. Термометр, который Чонгук держал в руке, пополз вниз: пятнадцать… десять… пять градусов по Цельсию. — Регистрирую резкий перепад температуры, — спокойно констатировал Чонгук, включая диктофон. — В комнате Йеджи. Время… двадцать один сорок три. Тут же с полки упала фарфоровая статуэтка ангела, разбившись о пол в мелкую пыль. Никто не прикоснулся к ней. — Политеригия, — отметил Чонгук. — Проявление кинетической энергии. — Она злится, что мы здесь, — прошептал Тэхён, глядя в угол комнаты, где тени сгустились в нечто плотное, бесформенное. — Она показывает свою силу. Они спустились вниз. В гостиной Чонгук сел напротив магнитофона, включил запись. Тэхён сел рядом, его плечо почти касалось плеча Чонгука, ища физического контакта, подтверждения реальности. — Начинаем сеанс вопросов, — сказал Чонгук в микрофон, его голос звучал четко и громко в тишине. — Если здесь есть кто-то, кто хочет общаться, прояви себя. Дай нам знак. Они ждали. Тишина была абсолютной, давящей. — Как тебя зовут? — спросил Чонгук. Ничего. — Ты тот, кого зовут Батшеба? Вирсавия Шерман? Воздух в комнате содрогнулся. Не физически, но Тэхён почувствовал это как удар в солнечное сплетение. Он схватился за грудь. — Да, — выдохнул он. — Она… Она услышала. Она ненавидит это имя. — Покажи себя, — продолжил Чонгук, не обращая внимания на реакцию Тэхёна, но его глаза сузились, следя за ним боковым зрением. — Дай нам знать о своем присутствии. На стене напротив, на обоях с выцветшим цветочным узором, медленно, будто невидимой рукой, проступили три длинные, вертикальные царапины. Из них сочилась темная, почти черная влага, пахнущая медью и тленом. Это были не просто царапины. Это были следы когтей. В тот же миг магнитофон ожил. Лента закрутилась, и из динамика полился шепот. Сначала тихий, наложенный сам на себя, множество голосов — мужских, женских, детских. Потом один голос вырвался на первый план. Женский, полный невыразимой муки и ледяной злобы: «Мо-я… зем-ля… мо-и де-ти… Все бу-дут мо-и-ми…» Голос оборвался. И сменился другим — детским, плачущим, зовущим: «Мама… мама, помоги… Она держит меня… Здесь так холодно…» Тэхён вскочил. Слезы текли по его лицу. — Перестань! — крикнул он в пустоту, сжимая кулаки. — Оставь их в покое! — Тэхён, нет! — резко сказал Чонгук, хватая его за руку. — Не вступай в диалог! Не показывай ей свои эмоции! Но было поздно. Дом ответил. Все лампы, которые они включили, погасли разом. Их окутала абсолютная, непроглядная тьма. Из подвала, из-за забитой двери, послышался грохот — будто там рухнула целая стена. А потом — звук. Тот самый. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Медленные, мерные хлопки. Они доносились со всех сторон сразу — сверху, снизу, из углов. Будто весь дом превратился в одну огромную, хлопающую в ладоши сущность. Тэхён, дрожа, включил свой фонарь. Луч метнулся по комнате и выхватил из мрака фигуру у входа в коридор. Не старуху. Это был Намджун. Вернее, его силуэт, прозрачный, мерцающий. Он стоял, опустив голову, а затем медленно поднял ее. Его лицо было искажено гримасой ярости и отчаяния, глаза были сплошной чернотой. — Уходите, — прошептал призрак голосом, в котором смешались голос Намджуна и что-то другое, скрипучее, древнее. — Она уже почти взяла его. Она уже почти взяла их всех. Бегите, пока не поздно. Видение исчезло. Хлопки стихли. Свет мигнул и зажегся снова, тусклый и ненадежный. Тэхён тяжело дышал, прислонившись к стене. Чонгук стоял рядом, его лицо было каменным, но в глазах бушевала буря. — Это было предупреждение, — сказал Тэхён прерывисто. — Или насмешка. — Это была демонстрация силы, — поправил Чонгук. — Она показала, что может проецировать образы, управлять энергией. И что ее цель — не просто напугать. Она хочет душу девочки. А через нее — и остальных. Он посмотрел на магнитофон. Лента все еще крутилась, записывая тишину, которая теперь казалась зловещей. Он взглянул на термометр — температура медленно возвращалась к норме, но в комнате Йеджи на втором этаже, согласно переносному датчику, все еще было минус три. — Доказательств достаточно, — тихо сказал Чонгук. — Но этого мало. Для экзорцизма… Для настоящего изгнания такой сущности нужны не просто пленки и показания термометра. Нужно разрешение Церкви. Нужен санкционированный обряд. И нужна… абсолютная вера. Он посмотрел на Тэхёна, который все еще дрожал от пережитого. — Ты сможешь? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучала не профессиональная озабоченность, а личная, глубокая тревога. Тэхён встретил его взгляд. В его глазах, полных отражений чужих страданий, вспыхнула искра собственной, непоколебимой воли. — Чтобы спасти их? — Он кивнул. — Да. Но, Чонгук… — он потянулся, взял его руку, сжал его холодные пальцы своими. — Она сильнее всего, что мы видели. И она знает наши слабости. Мои… и твои. Они просидели в тишине до самого утра, слушая, как дом вокруг них постепенно затихал, будто насытившись на ночь их страхом. Но тишина эта была обманчива. Она была затишьем перед бурей, которая уже собиралась на горизонте их реальности.                     

***