Наследие Вирсавии: Проклятие крови

***

                    

The Newspaper Montage — The Conjuring

                     Следующие несколько дней были поглощены кропотливой, почти детективной работой, которая казалась странным диссонансом после леденящей ночи в доме. Днем — пыльные архивы, запах старой бумаги и лаконичный, безэмоциональный язык официальных документов. Ночью — возвращение в мотель, где семья Ким томилась в тревожном ожидании, а в памяти Тэхёна и Чонгука звучали эхо хлопков и голосов. Они начали с исторического общества Харрисвилла. Пожилой архивариус, мистер Хиггинс, с неохотой позволил им покопаться в подшивках, услышав фамилию «Шерман». Эта фамилия, казалось, была местным табу. — Нехорошая история, — бурчал он, протирая очки. — Люди предпочитают не вспоминать. Но они вспоминали. Строчка за строчкой, смерть за смертью, вырисовывалась картина, более ужасная, чем любая легенда. Чонгук, с методичностью хирурга, выписывал даты и факты в блокнот. 1863: Эстер Харрис, убийство сына и самоубийство. 1896: ферма сгорела дотла вместе с семьей из шести человек; единственная выжившая, мать, утверждала, что «старая ведьма в платье» заперла двери и подожгла дом, смеясь. 1928: внезапная волна самоубийств среди подростков в округе; все они жили на землях, некогда принадлежавших Шерманам. 1955: молодая мать утопила своих близнецов в ванне, а затем перерезала себе горло в том самом фермерском доме; в предсмертной записке она каракулями вывела: «ОНА ВЕЛЕЛА. ЧТОБЫ ОНИ БЫЛИ С НЕЙ». Тэхён же работал по-другому. Он брал в руки пожелтевшие фотографии, письма, даже обрывки обоев из коробки с пометкой «Поместье Шерман, личные вещи». Он не читал. Он чувствовал. Прикасаясь к портрету суровой, неприступной женщины в темном платье — Батшебы Шерман, — он вздрогнул, будто коснувшись раскаленного железа. — Гордыня, — прошептал он, закрывая глаза. — Такая страшная гордыня. И обида. На весь мир. Она считала, что земля, семья, дети — ее собственность. Ее продолжение. И когда мир отнял у нее это… Она решила забрать себе чужое. Навеки. Он взял в руки детскую куклу с фарфоровым лицом, найденную на месте сгоревшей фермы. И его лицо исказилось от боли. — Здесь… осталось эхо детского крика. Самого последнего. Он до сих пор не смолк. Именно Тэхён наткнулся на самую важную находку. В архиве суда, в деле о «ведьмовстве» Батшебы Шерман 1848 года, помимо сухих протоколов, лежала пачка писем, написанных ее рукой. Письма к сестре, так и не отправленные. И в одном из них, самом последнем, датированном днем ее самоубийства (она повесилась на том самом старом дубе), были строчки, от которых кровь стыла в жилах: «…и так я заявляю перед Богом и Дьяволом, что отныне всякая мать, что посмеет назвать своим очаг на моей земле, познает мою муку. Ее дитя станет моим дитем, ее тело — сосудом для моей тоски, а ее душа присоединится к моему хороводу в темноте. Ибо я, Батшеба, мать, лишенная детей, стану матерью для всех детей, что будут здесь рождены или войдут. Я буду их вечной нянькой в царстве тени. И никакой священник, никакой крест не изгонит меня, ибо моя власть — от земли, от крови, от материнского отчаяния, сильнее которого нет ничего в этом мире или в следующем». Чонгук прочитал это, и его лицо стало мраморной маской. Он отложил письмо и посмотрел на Тэхёна. — Это не просто проклятие. Это договор. Она намеренно отдала себя темным силам, привязав свою сущность к этой земле. Ее цель — не просто убивать. Она создает… коллекцию. Плененные души детей и матерей, вечно страдающих вокруг нее. — Как паутина, — тихо сказал Тэхён. — И Йеджи — следующая муха. А Намджун… — он умолк, вспомнив призрачное видение. — Он уже запутался в ней.                      Их следующей остановкой была церковь Святой Терезы. Им нужен был не просто священник, а тот, кто имеет вес и может ходатайствовать перед епархией о проведении обряда экзорцизма. Они встретили отца Мин Юнги. Это был мужчина лет сорока, с умными, проницательными глазами и спокойными, размеренными движениями. Он выслушал их в своем кабинете, заваленном книгами и древними фолиантами. Он не перебивал, не выказывал скепсиса. Когда Чонгук положил перед ним расшифровку записей с голосами, фотографии царапин и копию письма Батшебы, отец Юнги долго молчал, перебирая четки. — Вы понимаете тяжесть того, о чем просите? — наконец сказал он. Его голос был низким, мягким, но в нем звучала сталь. — Экзорцизм — не ритуал очищения дома от полтергейста. Это духовная война. Это вторжение в царство тьмы с целью освобождения захваченной души. Риски… колоссальны. Для всех участников. — Мы понимаем, — твердо сказал Чонгук. — Но альтернатива — гибель целой семьи. И не только физическая. Мы имеем дело с сущностью, которая похищает души. Она уже убила их собаку, уже травмировала девочку, уже начала оказывать влияние на старшего брата. Следующий шаг — убийство. Или самоубийство. Или одержимость, после которой души уже не вернуть. Отец Юнги взглянул на Тэхёна. — Вы чувствуете это, сын мой? Эту… сущность? Тэхён кивнул, его глаза были полны той искренней муки, которую нельзя подделать. — Я слышу плач ее детей, отец. Я чувствую ее голод. Она как черная дыра, которая засасывает свет и надежду. И она рада, что мы изучаем ее. Это придает ей силы. Доказать свое существование — часть ее игры. Священник глубоко вздохнул. — Церковь требует неоспоримых доказательств. Ваши записи… Они убедительны, но не уникальны. Нам нужно что-то большее. Что-то, что не оставит сомнений в интеллектуальной, злобной природе этого явления. Что-то, что докажет ее враждебность и цель. — Что вы предлагаете? — спросил Чонгук. — Вернитесь в дом, — сказал отец Юнги. — Проведите еще одну ночь. Задайте прямые вопросы. Попытайтесь выманить ее, заставить проявить себя полностью. Но будьте предельно осторожны. Не вступайте в прямой контакт. Не показывайте страха. Вы — не добыча. Вы — исследователи. Зафиксируйте все. А затем возвращайтесь ко мне. Когда они вышли из церкви, уже смеркалось. Воздух был холодным и резким. — Он прав, — сказал Тэхён, кутая шею в шарф. — Нам нужно больше. Но, Чонгук… Возвращаться туда сейчас… Она будет ждать. Она почувствует наше намерение. — Знаю, — ответил Чонгук, глядя на темнеющее небо. — Поэтому мы не пойдем туда вдвоем. Он достал из машины портативную радиостанцию. — Чимин? — вызвал он. Из динамика донесся мгновенный, ясный ответ: — Слушаю вас, сэр. — Свяжись с офицером Хосоком. Скажи, что нам нужна его помощь для наблюдения снаружи. И подготовь все оборудование для полного спектрального анализа. Мы едем на ферму. Сегодня ночью мы дадим ей последний шанс показать свое истинное лицо. В его голосе не было бравады. Была холодная, безжалостная решимость. Он посмотрел на Тэхёна, и в его глазах читалось обещание: Что бы ни случилось, я не оставлю тебя. Тэхён ответил едва заметным кивком. Страх был, да. Но под ним — твердая, как гранит, уверенность в своем партнере и в том, что они делают. Они повернули машину обратно, в сторону леса, где старый дом ждал их, освещенный теперь не луной, а их собственной, рискованной решимостью.                     

***