Наследие Вирсавии: Проклятие крови

***

                    

Someone in the Mirror — Insidious

                     Ночь, когда они вернулись в дом Кимов, была иной. Не таинственной и пугающей, а напряженной, как натянутая струна перед схваткой. Воздух был кристально чист и холоден, звезды ледяными иглами впивались в бархат неба. Машина Чонгука подъехала не одна — за ней следовал полицейский крейсер. Из него вышел офицер Чон Хосок, мужчина крепкого телосложения с насупленными бровями и практичным взглядом, в котором читался здоровый скепсис, граничащий с беспокойством. — Надеюсь, вы знаете, что делаете, Чонгук, — проворчал он, поправляя кобуру. — Дежурство у заброшенного дома — не самая приятная часть работы. — Нам нужны глаза снаружи, Хосок, — ответил Чонгук, выгружая ящики с аппаратурой. — Если что-то пойдет не так… Если мы не выйдем на связь к определенному времени, вызывайте подкрепление и заходите. Не раздумывая. Хосок кивнул, его взгляд скользнул по мрачному силуэту дома, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на первобытный страх. Он занял позицию у своей машины, держа рацию наготове. Внутри дома Чимин, молодой ассистент с быстрыми движениями и преданными глазами, уже расставлял оборудование. Он развернул новую, более чувствительную аппаратуру: тепловизор, датчики движения, высокочастотные микрофоны. Комната превращалась в командный центр охотников за привидениями. Тэхён стоял посреди гостиной, не помогая с установкой. Он был бледен, почти прозрачен, его глаза были закрыты. Он дышал медленно и глубоко, пытаясь отстроиться от нарастающего гула невидимой боли, который лился на него со стен. Дом не просто ждал. Он ликовал. Их возвращение было воспринято как вызов, и тьма внутри отвечала на него ликующим, жутким оживлением. — Активность нарастает экспоненциально, — тихо сказал Чимин, глядя на экраны. — ЭМП-поле зашкаливает. В комнате девочки… минус десять. И это еще до наступления полуночи. Чонгук подошел к Тэхёну, положил руку ему на спину, между лопаток. Тепло и давление его ладони были якорем. — Готов? — спросил он тихо. Тэхён открыл глаза. В них была решимость, отточенная страданием. — Она собирает их всех, — прошептал он. — Души, что были здесь до нас. Они кружатся, как осенние листья. Она показывает их мне. Чтобы запугать. — Не дай ей, — сказал Чонгук. Его голос был низким, почти суровым. — Ты — не они. У тебя есть защита. Он имел в виду не амулеты, а их связь. Их доверие. Их общую историю, в которой уже была своя битва с тьмой, когда однажды тень попыталась прицепиться к самому Тэхёну. Они начали ровно в двадцать три часа. Чонгук сел перед основным магнитофоном, Тэхён — рядом, их колени почти соприкасались. Чимин следил за приборами, его лицо в голубом свете экранов казалось напряженным. — Начинаем финальную сессию записи, — объявил Чонгук в микрофон. Его голос звучал громко и четко, оружие против шепота тьмы. — Сущность, известная как Батшеба Шерман, Вирсавия. Мы обращаемся к тебе. Покажи себя. Дай нам неопровержимые доказательства твоего присутствия и твоих намерений. Они ждали. Тишина была настолько плотной, что в ушах звенело. Внезапно все лампочки в доме — и их переносные фонари — погасли. Только тусклое свечение приборов от Чимина освещало комнату. На тепловизоре по стенам поползли причудливые, извивающиеся холодные пятна, складываясь в очертания человеческих фигур — маленьких, детских. — Призрачные проявления, множественные, — сквозь зубы прошептал Чимин. — В основном в коридоре и на лестнице… И тогда раздался звук. Не хлопки. А пение. Детское, нежное, жутковатое пение колыбельной на старом английском. Оно доносилось из репродукторов, которые даже не были включены в сеть.

«Спи, дитя мое, не плачь, не плачь,

Мама Батшеба будет стеречь,

Заберу тебя в свой темный сад,

Где не будет больше мам и дядь…»

Тэхён вжался в спинку стула, его пальцы впились в подлокотники. — Она поет им, — прошептал он. — Всегда поет. Это последнее, что они слышат. Чонгук не отрывался от магнитофона. — Записываем паранормальный аудиофеномен. Время двадцать три семнадцать. Запах ударил в нос резко и внезапно — сладковатая гниль, смешанная с запахом гари и… детской присыпки. Противоречивый, отвратительный коктейль. Дверь в подвал, та самая, которую забили досками и загородили буфетом, дернулась. Один раз. Потом еще. Буфет, тяжелый, дубовый, содрогнулся, отъехав на сантиметр. — Кинетическая энергия, экстремальная! — крикнул Чимин, его голос сорвался. — Продолжай, — приказал Чонгук, не оборачиваясь. Его глаза были прикованы к Тэхёну. — Сущность! Мы видим твою силу. Но силы мало. Дай нам знак своего разума. Ответь на вопрос! Он сделал паузу, давая тишине сгуститься. А затем спросил то, что могло быть либо ключом, либо спусковым крючком: — Почему ты забрала собаку? Зачем убивать невинное животное? Ответ пришел мгновенно. Не через магнитофон. Не через голос. Дверь в подвал с грохотом распахнулась, доски разлетелись, как спички. Буфет отъехал в сторону, царапая пол. Из черного зева поднялся вихрь ледяного воздуха, полный шепота, плача и того самого смеха — старческого, злобного. И тогда на стене над камином, прямо перед ними, проступило изображение. Словно невидимый художник писал кровью и тенью. Это была картина. Та самая, что Тэхён видел в своих видениях. Батшеба, сидящая на троне из корней, окруженная детьми. Но дети были не живыми. Их лица были искажены мукой, глаза пусты. А у ног «матери», в центре композиции, лежала маленькая, изуродованная фигурка собаки. — Жертва, — прошептал Тэхён, читая намерение, стоящее за образом. — Первая кровь, чтобы скрепить договор. Чтобы обозначить территорию. Чтобы… показать, что ничто живое не будет в безопасности. — Доказательства достаточно, — сказал Чонгук, его голос был жестким. Он встал. — Мы идем. Чимин, собирай… Он не договорил. Тэхён вдруг вскочил, его глаза закатились, оставив лишь белки. Он вытянул руку, указывая вверх, на второй этаж. — Йеджи… — его голос был чужим, натянутым, как струна. — Она здесь. Не в мотеле. Она здесь! Она ходит во сне! Она… Она нашла что-то! Это было невозможно. Семья Ким была в мотеле. Но Чонгук уже не сомневался в видениях Тэхёна. Он рванулся к лестнице, Тэхён, будто в трансе, последовал за ним, спотыкаясь. Чимин, бледный, схватил тепловизор и бросился следом. Наверху, в комнате Сокджина, дверь была распахнута. Внутри, в лунном свете, падающем из окна, стояла Йеджи. Она была в одной ночнушке, босиком, глаза широко раскрыты, но невидящие. Она шла прямо к старому, массивному шкафу в углу. Ее руки поднялись и уперлись в дерево. — Йеджи, нет! — крикнул Чонгук. Но она не слышала. Сон лунатика был сильнее. Она нажала на какую-то панель, щелкнул скрытый механизм. Шкаф с тихим скрипом отъехал в сторону, открыв в стене черный, узкий проем. Потайной ход. Из него пахнуло вековой пылью и тем же леденящим холодом, что и из подвала. Йеджи шагнула внутрь и растворилась в темноте. — Чимин, оставайся здесь! Хосоку — сигнал! — бросил Чонгук через плечо и, не раздумывая, нырнул в проем вслед за девочкой. Тэхён был уже там. Его инстинкт, его связь с невидимым, тянули его вперед. Ход был низким, они бежали, согнувшись, ощупывая стены, покрытые липкой плесенью. Впереди, в кромешной тьме, слышалось шуршание ночнушки Йеджи. — Йеджи, остановись! — кричал Чонгук, но эхо поглощало его слова. Они выбежали в небольшое, скрытое помещение — чулан или старую кладовку. Йеджи стояла посередине, бездвижная, лицом к дальней стене. И тут пол под ней — старые, сгнившие половицы — с грохотом провалился. Девочка исчезла в зияющей дыре с криком, который оборвался, не успев начаться. — НЕТ! — заревел Тэхён и, не думая, бросился вперед, к краю провала. — Тэхён, стой! — рев Чонгука был полон чистейшего, животного ужаса. Но было поздно. Тэхён, пытаясь заглянуть вниз, наступил на край. Дерево хрустнуло, как гнилая кость. И он рухнул вниз, вслед за Йеджи, в черную бездну под полом. Чонгук подбежал к краю, светя фонарем вниз. Он увидел лишь облако пыли и глубокую черноту. Ни звука. Ни стона. — ТЭХЁН! — его крик сорвался, полный отчаяния, которое он не позволял себе много лет. Он услышал за спиной шаги — это подбежали Чимин и Хосок, привлеченные криком. — Внизу… подвал? — спросил Хосок, хватая рацию. — Нет, — прошептал Чонгук, и его лицо было искажено гримасой леденящего понимания. — Это не подвал. Это что-то другое. Она заманила их. Она их ждала. В эту секунду снаружи, из сада, донесся оглушительный, зловещий треск. Все бросились к окну. При свете фар полицейской машины они увидели, как тот самый старый, скрюченный дуб — виселица Батшебы — медленно, с противным скрежетом, наклоняется. Не от ветра. Он наклонялся сам, как живой, и падал прямо на дом. Его ветви, словно костлявые пальцы, вцепились в крышу и стены с таким грохотом, что земля содрогнулась. Дом был запечатан. Выход был отрезан. А внизу, в каменном мешке под полом, Тэхён пришел в себя от резкой боли в боку. Воздух был ледяным и густым, пахло землей, смертью и детским страхом. Рядом с ним, на земляном полу, лежала без сознания Йеджи, но она дышала. Его фонарь, чудом уцелевший, валялся в стороне, светя на стену. И он увидел их. Они стояли вдоль стен, полупрозрачные, мерцающие в тусклом свете. Женщины. Всех возрастов, в одеждах разных эпох. Их лица были искажены вечной мукой, глаза полны слез из тени. А перед ними, у их ног, сидели или стояли дети. Тихие, послушные, с пустыми глазами. Души, которые Батшеба собрала за долгие годы. Ее «семья». И в центре этого немого, леденящего душу хора, на грубом каменном «троне», восседала она. Батшеба. Ее образ был яснее, чем когда-либо. Она смотрела прямо на Тэхёна, и ее беззубая ухмылка была полной победы. Она подняла костлявую руку и сделала приглашающий жест, указывая на пустое место рядом с собой, где не хватало еще одной матери и еще одного ребенка. Тэхён понял. Это была не ловушка. Это была демонстрация. Показательная казнь. Она привела его сюда, чтобы показать свою коллекцию. И чтобы забрать его — человека, который видел слишком много — в свою вечную свиту страданий. Он отполз к Йеджи, прикрывая ее своим телом, его сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Он смотрел в глаза древней ненависти и знал: Чонгук придет за ним. Но успеет ли? И главное — что найдет он здесь, когда спустится? Живого друга или еще одну тень в хороводе проклятых душ?                     

***