Наследие Вирсавии: Проклятие крови

***

                    

The Crucifix — The Conjuring

                     Шок от падения длился вечность и мгновение одновременно. Грохот обрушившегося дуба наверху был приглушенным, словно доносился из другого измерения. Тэхён лежал на холодной, влажной земле, и каждый вдох обжигал ребра. Боль была острой, реальной — якорь в море безумия, в которое он погрузился. Свет фонаря, упавшего в сторону, выхватывал из тьмы фрагменты кошмара. Каменные стены, сложенные из неровных валунов, будто подвал был вырыт в фундаменте дома, а не построен. Воздух был не просто холодным — он был мертвым, лишенным жизни, пахнущим только сыростью, тленом и той сладковатой гнилью, что теперь казалась его неотъемлемой частью. Йеджи лежала рядом, неподвижная, но ее грудь слабо поднималась. Тэхён потянулся к ней, и в этот момент его взгляд упал на стену напротив. Он замер. Они стояли. Вдоль всех стен, образуя полукруг, смотрели на него. Призраки. Десятки их. Женщины в платьях XIX и начала XX веков, с лицами, изможденными скорбью и безумием. Их глаза были темными впадинами, из которых сочилась вечная тоска. И у ног каждой — один, а иногда и два-три ребенка. Малышня постарше, подростки. Они не плакали. Они просто смотрели пустыми, остекленевшими взглядами в пространство перед собой, будто застыв в последнем миге невыразимого ужаса. Это была не просто толпа потерянных душ. Это была выставка. Коллекция. И в ее центре, на грубом возвышении из камней, похожем на первобытный трон, сидела она. Батшеба. Ее образ здесь, в этом святилище ужаса, был почти осязаем. Темное, истрёпанное платье, седые волосы, спадающие прядями на плечи, и лицо — морщинистая маска чистейшей, леденящей злобы. Но самое страшное были ее глаза. В них не было безумия. В них был холодный, расчетливый, древний интеллект. Интеллект паука, наблюдающего за дрожащей в паутине мухой. Ее губы растянулись в беззубой ухмылке. Она медленно подняла костлявую руку и указала на Тэхёна длинным, изогнутым ногтем. Не на Йеджи. На него. Из ее горла вырвался звук, не голос, а скрип раздираемого дерева, полный нечеловеческого торжества: «Ви-дишь… мо-ю се-мь-ю… мо-их пре-крас-ных де-те-й… Те-перь… ты стан-ешь их брат-ом… а тво-я плоть… но-вым со-су-дом для ма-те-ри…» Тэхён почувствовал, как ледяные пальцы невидимой хватки сжимают его душу. Она пыталась не просто запугать его. Она пыталась втянуть его в себя, растворить его личность в этом хороводе вечных страданий. Он увидел проблески их смертей — утопление, нож, петля, огонь — все через призму материнских рук, управляемых этой тварью. — Нет, — прошептал он, стиснув зубы. Он отполз к Йеджи, прикрывая ее своим телом, как щитом. — Я не твой. Она не твоя. Он закрыл глаза, отсекая жуткую панораму, и сосредоточился на одном. На Чонгуке. На его голосе, на его твердом рукопожатии, на том спокойствии, которое он излучал даже перед лицом тьмы. Он вцепился в этот образ, как в спасательный круг. Он придет. Он всегда приходит.                      Наверху царил хаос. Ветви старого дуба, подобно костлявым рукам гиганта, вцепились в фасад дома, закупорив парадную дверь и большинство окон первого этажа. Пыль и щепки висели в воздухе. — Тэхён! Йеджи! — кричал Чонгук в провал в полу, но ответа не было, только жуткое, гулкое эхо. Хосок уже говорил в рацию, вызывая спасателей и скорую, но его голос дрожал. «Дерево рухнуло… люди в ловушке… нужны бензопилы и аварийные службы, немедленно!» Чимин, бледный как полотно, светил фонарем в дыру. — Температура внизу… Минус пятнадцать. И ЭМП… оно зашкаливает, сэр. Там… там что-то есть. Много чего. Чонгук не слушал. Он думал со скоростью света. Спуститься вниз по веревке? Рискованно — неизвестно, что там. Но ждать? Каждая секунда могла быть последней для Тэхёна и девочки. Он вспомнил белесые глаза Тэхёна перед падением, его слова: «Она здесь… Она нашла что-то». Он резко обернулся к Чимину. — Схема дома. Ты изучал планы в архивах. Есть ли другой вход? В подвал? Настоящий подвал? Чимин заморгал, заставляя мозг работать. — Да… да! В первоначальных чертежах… был внешний погреб. Люк. Для хранения овощей. Он должен быть… с задней стороны дома, у фундамента! Это был шанс. Чонгук схватил самый мощный фонарь и лом. — Хосок, ты остаешься здесь, координируй спасателей. Чимин, со мной! Они побежали через дом, теперь наполненный зловещим скрипом и стонами под напряжением сдавленных балок. Задняя дверь была завалена меньше, им удалось выбить ее. Морозный воздух ударил в лицо. Они обежали дом, отыскивая в зарослях бурьяна и под слоем опавшей листвы. — Здесь! — крикнул Чимин, срывая с чего-то толстый слой плюща. Из земли выступал ржавый железный люк с массивным кольцом. Чонгук без раздумий вставил лом, надавил всем весом. Металл взвыл, но поддался. Люк открылся, выпустив из темноты струю леденящего воздуха и тот самый, неповторимый запах гнили и отчаяния. Чонгук посветил вниз. Узкая каменная лестница вела в темноту. — Жди здесь. Ни за что не спускайся, понял? Что бы ты ни услышал. Чимин кивнул, его лицо было искажено страхом, но он сжал в руках рацию, как оружие. Чонгук ступил на первую ступеньку. Холод обжег его, как огонь. Он спускался медленно, каждый шаг отдаваясь гулким эхом в каменном мешке. Он не звал Тэхёна по имени. Кричать было бесполезно. Он должен был чувствовать. И он почувствовал. Не видениями, как Тэхён. А давлением в ушах, ледяным ознобом, сползающим по позвоночнику, и сокрушительным, почти физическим грузом отчаяния, который висел в воздухе. Он спустился в небольшое помещение — классический погреб с пустыми полками. И увидел в дальнем углу еще один проем, низкую арку, ведущую в соседнее, более обширное пространство. Именно оттуда лился тот самый жуткий холод и доносился… звук. Не голос. А тихое, монотонное напевание. Детские голоса, наложенные друг на друга, пели ту самую зловещую колыбельную. И среди них — один взрослый, хриплый, полный ненависти шепот, который вел этот леденящий душу хор. Чонгук сжал в руке распятие, которое всегда носил с собой, и сделал шаг в арку. Картина, открывшаяся ему, на мгновение остановила его сердце. Он увидел Тэхёна. Он сидел на земле, прижимая к груди бесчувственную Йеджи, одной рукой закрывая ей уши, другой — прижимая к своему собственному виску. Его глаза были закрыты, по лицу текли слезы, но губы шептали что-то — не молитву, а одно имя, снова и снова: «Чонгук… Чонгук… Чонгук…». И вокруг них, заполняя все пространство каменного склепа, стояли Они. Призрачный собор страдания. Чонгук не видел их так ясно, как Тэхён, но он ощущал их присутствие как ледяное давление на кожу, как шепот в самой глубине сознания. И он видел ее. Ту, что сидела на троне. Ее образ плыл в воздухе, как мираж, но злоба, исходившая от нее, была осязаемой, как нож у горла. Она повернула голову. Ее взгляд, полный древней, нечеловеческой злобы, упал на Чонгука. Ухмылка стала шире. «Еще один… пришел за-брать мо-их де-те-й… Но ты оста-нешь-ся… ос-тан-ешь-ся с ним…» Чонгук игнорировал ее. Его мир сузился до Тэхёна и девочки. Он шагнул вперед, и призраки зашевелились, словно вода вокруг ныряльщика. Холод стал невыносимым, дыхание застывало в легких. Он чувствовал, как невидимые руки тянутся к нему, цепляются за одежду, пытаются проникнуть в разум, сея зерна отчаяния: «Бесполезно… Она сильнее… Все уже мертвы… Присоединяйся к нам…» Он отшвырнул эти мысли, как назойливых насекомых. Он добрался до Тэхёна, опустился на колени перед ним. — Тэхён, — его голос был тихим, но в нем звучала сталь, разрезающая шепот духов. — Я здесь. Открой глаза. Смотри на меня. Тэхён вздрогнул. Его веки дрогнули, открылись. В его глазах, полных чужой агонии, мелькнуло узнавание. Свет. Спасение. — Чонгук… — его голос был хриплым от напряжения. — Она… Она хочет всех нас… — Нет, — твердо сказал Чонгук. Он снял с себя куртку, укутал в нее Йеджи, потом снял свой толстый свитер и натянул его на Тэхёна поверх его тонкой рубашки. Его прикосновения были быстрыми, практичными, но в каждом движении читалась невероятная нежность. — Она ничего не получит. Мы уходим. Сейчас. Он взял Йеджи на руки, девушка была легкой, как перо. Потом протянул руку Тэхёну. — Встань. Иди за мной. Не оглядывайся. Не слушай их. Тэхён, опираясь на его руку, поднялся. Его ноги подкашивались. Чонгук поддерживал его, неся на себе вес обоих — физический вес Йеджи и эмоциональный груз Тэхёна. Они повернулись, чтобы идти к выходу. И столкнулись с ней. Батшеба материализовалась прямо перед аркой, блокируя путь. Ее образ сгустился, стал почти физическим. Запах тлена ударил в нос. Она протянула руки, и Тэхён закричал — не от страха, а от боли, будто эти костлявые пальцы впились ему прямо в душу. Чонгук поставил Йеджи на ноги, прислонив к стене, и шагнул вперед, между Тэхёном и призраком. Он поднял распятие. — Во имя Господа нашего Иисуса Христа, отойди от них! — его голос грохнул в каменном склепе, перекрывая шепот и пение. — У тебя нет власти здесь! Эта земля освящена кровью невинных, а не твоей ненавистью! Призрак завизжал — высокий, пронзительный звук, от которого задрожали камни. Она отступила на шаг, но не исчезла. Ее глаза пылали яростью. «Мо-я зем-ля… мо-я си-ла… ты ум-решь с ни-ми…» — Нет, — сказал Чонгук, и в его голосе не было страха. Была только абсолютная, несокрушимая уверенность. — Мы уходим. А тебя… Мы изгоним. Мы вернемся с силой, против которой твоя ненависть — всего лишь детский лепет. Он сделал шаг вперед, держа распятие перед собой, как щит. Призрак зашипел и рассыпался на клочья тени, отпрянув вглубь склепа. Проход был свободен. Чонгук подхватил Йеджи, взял Тэхёна за руку и почти вытащил его из каменного мешка. Они поднялись по лестнице, вырвались на холодный, свежий воздух ночи, который после склепа казался райским нектаром. Наверху их уже ждали спасатели с бензопилами, мигалки машин прорезали тьму. Хосок и Чимин бросились к ним. Чонгук передал Йеджи медикам, которые уже разворачивали носилки. Потом обернулся к Тэхёну, который стоял, дрожа всем телом, обнимая себя за плечи, его глаза были прикованы к черному зеву открытого люка. Чонгук подошел, снял с себя последнюю теплую вещь — шарф — и обмотал ему шею. Потом просто обнял его, крепко, молча, прижав его голову к своему плечу, заглушая дрожь теплом своего тела. Он чувствовал, как сердце Тэхёна бешено колотится, как тот весь — сплошное напряжение. — Все кончено, — прошептал Чонгук ему в ухо, его губы почти касались его виска. — Мы выбрались. Ты спас ее. Ты был невероятно храбр. Тэхён не ответил. Он просто вцепился пальцами в спину Чонгука, в его куртку, и тихо, беззвучно зарыдал, сбрасывая адское напряжение последних часов. Над ними, в развалинах дома, послышался одинокий, злобный стук. Тук. Тук. Тук. Будто прощальное, полное ярости обещание. Чонгук поднял голову, его взгляд был холоден, как сталь. — Мы вернемся, — тихо сказал он в сторону дома. — И на этот раз мы придем, чтобы закончить это раз и навсегда. Он отвел Тэхёна к ожидавшей машине, усадил его на пассажирское сиденье, пристегнул, как ребенка. Прежде чем сесть за руль, он на мгновение положил руку на его щеку, заставив того встретить свой взгляд. — Домой, — сказал он просто. И в этом слове было все: безопасность, тепло, тишина и та связь, которая оказалась сильнее любого проклятия.                     

***