Высшая Воля

      Когда она очнулась, то обнаружила себя в совершенно незнакомом месте, одетую лишь в простое белое платье до колен. Кругом был тёмный, мрачный зал с высокими колоннами и тьмой вместо потолка. Сердце загрохотало чаще. Она откуда-то знала, где оказалась, но страх всё равно путами сковал душу, не давая мыслить здраво.              Душу? Чью?              Она сама сейчас была душой.              Когда женщина опустила взгляд, то поняла, что стоит за небольшой трибуной из тёмного дерева. Тревожный, забитый взор её скользнул перед собой — там стояли очень большие, пугающие весы цвета темнее самой глубокой ночи. А затем раздался холодный, но такой спокойный мужской голос где-то выше них:              — Да не побоись же ты Суда деяний собственных, о смертная душа.              Женщина тут же начала рыскать взглядом и вскоре нашла его источник: высокая и статная фигура, облачённая в багровые одежды, скрывающая лицо за такого же цвета капюшоном с причудливой короной из чёрных и серых перьев. Мужчина неподвижно, царственно и гордо восседал на обитом бархатом троне, заставляя одним лишь своим присутствием ощущать… Нет, не страх. Глубочайшее почтение, само собой идущее из глубин сердца, и трепет, словно перед строгим, но справедливым властителем.              — Кто ты? — она не узнала собственный слабый голос.              — Ты и сама знаешь ответ. — В правой руке мужчины неожиданно сверкнул скипетр с Фемидой наверху.              — Ты — Бог? — предположение, пугающее и заставляющее трястись, само сорвалось с уст.              — Неверно. Никто не может лицезреть Бога нашего, кроме высших святых Рая. Я же — Судья, призванный провести тебя через последний Суд и определить, достойна ли душа твоя перерождения, или суждено ей вечность гореть в геенне огненной.              Женщина не успела ничего ответить, как на огромных весах перед ней, на левой чаше, возникло человеческое сердце, а на правую опустилось маленькое белоснежное перо, точно единственный лучик света среди непроглядного мрака. Пока что весы оставались в равновесии. Судья не шелохнулся, лишь продолжил всё так же спокойно и строго:              — Эти весы покажут тяжесть всех твоих деяний и помыслов при жизни. Если хочешь ты отправиться в светлый Рай, то сердце твоё должно оказаться легче пера. — Он сделал лёгкий, властный жест рукой.              После чего огромные весы медленно пришли в движение. Раздался гулкий стук механизма, когда чаши только-только начали клониться, а затем всё стихло. Очень, очень неспешно, но так очевидно приближался результат. Лицо женщины с каждой секундой белело всё больше, а глаза становились шире. Чаша с сердцем оказалась немного ниже чаши с пером. Вердикт был вынесен. Несколько мгновений в мрачном зале царило молчание, а после женщина быстро, сбивчиво задышала со слезами на глазах:              — Подождите! Подождите, господин Судья! Я… Я не хочу в Ад! Что я такого сделала, чтобы заслужить эту участь?! ЧТО?!              Её голос становился всё громче и пронзительнее. Когда она собралась выйти из-за трибуны — то ли чтобы сбежать, то ли чтобы подойти к Судье, — он сделал очередной жест рукой, и две безмолвные фигуры в плащах тут же подлетели, совершенно бесшумно, к сражённой горем душе. Они крепко держали её за плечи, тем не менее, не причиняя боли или вреда. Ещё какое-то время она побрыкалась, а затем в рыданиях осела на пол, продолжая бормотать: «Не хочу в Ад, не хочу». Судья лишь негромко вздохнул, после чего заключил:              — Эти весы никогда не лгут, здесь нет никакого обмана. Ты молвишь, что не сделала ничего, за что тебя можно было бы осудить на вечные муки, но давай же посмотрим, какие деяния и помыслы ты несла в себе при жизни, действительно ли справедливых и благородных поступков ты совершила больше, нежели греховных.              Он провёл рукой по воздуху, и перед глазами женщины стала проноситься её жизнь: детство, отрочество, юность и, наконец, зрелость, что оборвалась страшной эпидемией сифилиса. Балы у знатных особ; сильная любовь — женатый вельможа; злоба на женщину, что была его женой; разбитое сердце и зависть, зависть, зависть, чёрная, как чума. Разъедающая в сердце всё светлое, что было там от рождения. Унижение простого народа, избиение слуг за непослушание, гордыня, высокомерие, жажда сострадания от других без поддержки в ответ. И снова зависть. Что же было сделано хорошего, что могло бы пересилить содеянное? Любовь к животным и природе, искренняя забота о своих родителях. Единственные благие деяния в этом омуте порока, но их было недостаточно, чтобы возыметь право на перерождение души.              Женщина сидела на полу, закрыв рот рукой. Сейчас, после смерти, она впервые иначе посмотрела на свою жизнь. Со стороны наблюдателя. И узрела себя, такую бестолковую, полную жалости лишь к своей персоне. Почему же она раньше этого не замечала? Почему не остановилась тогда, когда всё это лишь начинало брать над ней верх? Разве тот мужчина действительно стоил того, чтобы она по итогу превратилась в эгоистку, глухую к целому миру? Прячущуюся от людей в лесном особняке со своими собаками. Рыдания душили её. Судья какое-то время молчал, а после задал лишь один вопрос:              — Какого человека ты увидела в этих воспоминаниях?              — Грязного и порочного. — Она всхлипнула и подняла на него взгляд. Стражи в капюшонах отошли обратно к колоннам. — Невозможно такому попасть в лучший мир. Давай же, Судья, предай меня вечным мукам. Более здесь говорить не о чем.              — Обожди, смертная душа, не стоит второпях самой себе выносить сей приговор, — голос Судьи, кажется, стал на йоту мягче. — Раскаиваешься ли ты во своих грехах? Правда ли считаешь, что жила не по уму?              Она медленно поднялась на ноги и подошла к трибуне с опущенной головой. Наступило гробовое молчание. Две минуты, пять, десять. Ни единый звук так и не раздался ни от кого из присутствующих. Судья не торопил душу, лишь терпеливо ждал, пока она сама всё для себя решит. На это нужно время. Много времени. Пускай так, никто из них не спешил. Наконец, женщина подняла голову, затем крепко сцепила руки между собой и глубоко вдохнула, уже без тени сомнений глядя на статную фигуру в багровом:              — Я признаю, что впала в безумие от собственной зависти, что она сгубила и меня, и всё то прекрасное, что могло у меня быть. Если бы не этот грех, я наверняка жила бы совсем иначе. Я была глупа и слаба, настолько, что вымещала бессилие на ещё более слабых. Сторонилась целого мира, сделав своими друзьями лишь животных да деревья, а затем умерла, перед смертью так и не увидев ни у кого в глазах сочувствия, кроме моей семьи: матери и отца. Я — жалкий, мелочный человек, а зависть — мой главный грех. Зависть ко всем: к замужним женщинам, к чужим детям, к чужому счастью и успехам. А всё почему? — Она криво, болезненно улыбнулась. — Потому что тот мужчина отказался от меня, всё-таки выбрал свою жену. Один отказ — и моя жизнь покатилась в пропасть от моих же рук. Каюсь, Судья, во грехе своём.              Она вновь опустила голову, так, что её длинные чёрные волосы коснулись трибуны — это был не просто жест, а настоящий поклон человека, что признал свои ошибки. Она закрыла глаза, готовая услышать всё тот же судейский приговор, но вздрогнула, когда до ушей донёсся уже знакомый гул: чаши весов вновь задвигались. Левая, с сердцем, медленно стала подниматься, до тех пор, пока не стала выше правой с пером —буквально на самую малость. Женщина не могла поверить своим глазам, сердце её гулко забилось от накатившего волнения, тело прошибла дрожь.              — Что происходит? Что это значит?              Судья вальяжно поднялся со своего трона и начал спокойно спускаться с пьедестала:              — Любой душе может быть даровано искупление, если искренне раскается она во грехах своих.              — Но я, — она осеклась, отводя взгляд в сторону, но тут же вернула его на мужчину, — не раскаялась во всём, что сделала.              — Да, сие истинно так. — Судья по-хозяйски обогнул огромные весы, глядя на них. Лица его не было видно из-под капюшона. — Но ты смогла по-настоящему раскаяться во своём главном грехе, который породил остальные, и я принимаю твоё раскаяние, как достаточное для того, чтобы позволить тебе войти в райские врата. Возрадуйся же, смертная душа, ибо тебе будет даровано чудо перерождения.              Женщина широко распахнула глаза, до сих пор не в силах поверить в произошедшее. Ей, падшей при жизни, после смерти был дарован ещё один шанс. Она почувствовала, как в груди всё сжалось, затрепетало от радости, облегчения и, главное, от собственного решения хотя бы сейчас взять себя в руки. Слёзы заструились по её бледным щекам, она стала вытирать их руками, но никак не могла остановить. Они, на этот раз такие чистые, текли по своей воле. Женщина отвлеклась от попыток себя успокоить, когда Судья встал недалеко от трибуны и неожиданно протянул к ней руку:              — Смертная душа, подойди ко мне, — сейчас его голос звучал более мягко.              Она помялась на месте с секунду, а затем всё-таки подошла к нему и немного неуверенно подняла голову: вот так, вблизи, он оказался гораздо выше, чем смотрелся издалека. Она смогла увидеть его лицо, спрятанное под капюшоном. Оно было очень красивым, с чёткими, правильными чертами, а строгий, даже чуть холодный взгляд его фиолетовых глаз лишь прибавлял ему некоего очарования. Мужчина вытащил из-за пояса серебряный скипетр с маленьким образом Фемиды наверху, взял его в обе руки, держа перед женщиной, и торжественно, громко произнёс, глядя на неё:              — За сим я, Судья этого мира, выношу тебе, о смертная душа, такой вердикт: да откроются же перед тобой врата Рая, да переродится же душа твоя, ибо заслужила ты прощение. Да будет так.              После чего мягко, даже осторожно коснулся её лба верхушкой скипетра. Женщина даже не успела ничего понять, как весь её силуэт объял лёгкий белый свет, затем он начал быстро разрастаться, пока не поглотил её целиком, а когда всё закончилось, её и след простыл. Теперь Суд был полностью закончен.              Алтер глубоко, медленно выдохнул, после чего снял капюшон с головы и начал засовывать скипетр обратно за пояс. В то же время откуда-то из темноты за одной из колонн выскочили оба его ученика и спешно направились к нему, гордо и с любопытством улыбаясь во весь рот. Их шаги звонким эхом отдавались под сводами зала.              — Наставник, Вас было прямо не узнать, — начал ещё на середине пути Катриэль, слегка подпрыгнув.              — Ага. Такой холодный и суровый, ну вообще словно другой Судья, — поддержал Эсфир, кивая.              Алтер перевёл равнодушный, мёртвый взгляд на детей, которые как раз подошли к нему и явно были готовы завалить сотней вопросов. Что-то с ним было не так. Он смотрел на них, как обычно смотрят на пустое место. Ученики напряглись. Правда, уже через секунду в его глазах вновь появился жизненный блеск, и он наконец улыбнулся, упирая одну руку в бок:              — Спасибо, ребята, спасибо. А был я таким холодным по той причине, что использовал отключение эмоций, которое мы, Судьи, умеем делать. Оно помогает нам не поддаться субъективным суждениям в особенно чувственные моменты Суда. Я вот только-только отключил его, так что не пугайтесь, что смотрел так… М-м-м…              — Как на мусор, — с кривой улыбкой отметил Эсфир.              — Простите. — Алтер виновато посмеялся. — Но вообще-то нет, я смотрел просто с равнодушием.              — Наставник, — подал голос Катриэль, скрестив руки на груди и глядя серьёзно, — а зачем тогда вообще даровать Судьям эмоции, если они мешают на Суде?              Алтер, казалось, был очень доволен заданным вопросом, а потому начал подробно объяснять:              — Потому что пустая кукла, никогда не питавшая к миру никаких чувств, не может объективно судить ни одно живое существо. Будь мы от рождения без эмоций и эмпатии, мы бы не смогли так тонко и индивидуально разбирать случай каждой души, а просто судили бы всех, как сухари какие-то. Верховные Судьи даровали нам способность чувствовать, любить, ненавидеть и понимать других, чтобы мы смогли проводить воистину справедливые Суды. Пускай мы иногда и отключаем наши чувства во время них, но внутри нас остаётся тот опыт, что мы накопили при помощи них. С такой же целью, для лучшего понимания смертных, Судей раз в полгода отправляют на отдых сроком в месяц. Так мы и голову разгружаем, и узнаем смертные души получше. — Алтер вдруг погрустнел и печально склонил голову набок. — Мне так хотелось поехать во Францию во время прошлого отдыха, но там разразилась эпидемия. Меня не радует мысль притворяться таким же больным, как люди, поэтому пришлось остаться в Вередиктуме.              — О, о! — Эсфир резво щёлкнул пальцами, не давая Катриэлю возможности поблагодарить наставника за объяснение. — Наставник, а Вы как увидели прошлое той женщины? А что за жест скипетром? А хлыст тоже был бы, если б она была плохой душой? Мужчины ещё эти подлетели к ней так…              И понеслась волна. Для того, чтобы ответить на все вопросы, Алтер решил сесть на свой трон поудобнее и, подобно истинно достойному учителю, неспешно объяснить своим дорогим ученикам всё, что их интересовало. Он уже потихоньку начинал привыкать к себе в новой роли, а потому нос его задирался всё выше от этих восторженных взглядов, направленных лишь на него. Алтер решил начать со своей способности к чтению прошлого смертных. Триглав — это не только знак хранителей мира и стражей трёх измерений, но и скрытая сила. Помимо гравитации, он дарует каждому Судье способность свободно читать прошлое абсолютно любого живого существа, кроме других Судей и самих себя. Они могут видеть жизнь посекундно, попутно читая все мысли и чувства, которые испытывала душа, при этом во время «чтения» нередко для Судей они ощущаются, как свои собственные. Кроме того, хранителям мира доступно видеть, что в тот момент испытывали и думали те, кто находился рядом со смертным. На Суде каждый Судья после появления грешника для начала обязан полностью прочитать всё, что тот пережил, дабы вынести объективный и справедливый вердикт, обычно на это уходят считанные секунды. Конечно, если речь идёт о каких-нибудь тысячелетних вампирах, демонах и прочих, то это время несколько удлиняется, но всё равно занимает короткий промежуток.              Уже следом Алтер перешёл к рассказу о вещице, на которую чаще всего падали заинтересованные взгляды Катриэля и Эсфира — о скипетре. Ей-богу, будь они настоящими детьми, то уже давно умыкнули бы его в угол и рассматривали со всех сторон, пока наставник упорно искал бы, куда делись эти ворюги. Скипетр служил связующим элементом, что своим прикосновением отправлял в Рай умершие души, а также обладал способностью залечивать раны Судей. В этом и был секрет их живучести. А что же касается хлыста…              — Это для отправки в Ад и для атаки. — Алтер улыбнулся чуть иначе, с тенью напряжения.              Он снял с пояса свёрнутое в кольцо оружие, после чего отставил одну ногу назад и сделал резкий выпад, заставляя хлыст расправиться. Тот чёрной стремительной лентой, будто змея, щёлкнул по воздуху, то и дело оставляя за собой фиолетовые нити, которые пропадали через секунду, а затем послушно упал у ног своего хозяина, точно послушный и грозный хищник. Катриэль ощутил, как при виде этой силы, такой опасной, такой манящей, у него перехватило дыхание. Как же сильно хотелось её приручить, научиться управлять ей так же виртуозно, как наставник.              — Этот хлыст крайне опасен. Он способен разрезать саму реальность: вы только что видели нити. Это кусочки реальности, которые быстро «срастаются» обратно. Удар такого хлыста никто не в состоянии пережить, лишь демоны высшего ранга и серафимы. Ну и сами Судьи. Мы используем их в дуэлях между собой, в битвах, а ещё, как я и сказал, на Судах, если душе суждено отправиться в Ад. В таком случае я один раз ударяю её хлыстом — этого достаточно, чтобы душа с невыносимой болью отправилась гореть в Преисподнюю.              — И всё-таки мы какие-то слишком сильные, — негромко подметил Эсфир, держа руку у подбородка. Взгляд у него при этом был весьма довольный.              Алтер лишь рассмеялся в ответ. Для уровня обычных смертных Судьи действительно были кем-то за гранью — всесильными недотрогами без минусов, но для Богов, божеств и стражей других миров они не были кем-то особенными, а иногда и вовсе не обладали достаточной силой перед врагом. Такова иерархия, что царит где-то там, за небесными просторами. Короткое молчание прервал шаркнувший ногой по полу Катриэль:              — И Суды всегда вот такие?              — Нет, не всегда. Сегодня вам повезло увидеть довольно простой Суд, да и душа попалась послушная. Иногда бывает так, что человек отказывается признавать свои грехи или признаёт их очень долго. Очень, — Алтер сделал особенный акцент на последнем слове, произнеся его с такой усталостью, что захотелось сочувственно вздохнуть. — А некоторые вообще ужасно себя ведут, таких приходится усмирять тем самым «мужикам», что у колонн стоят. Только стоит учесть, что среди них есть и девушки.              Он кивнул в сторону стражей, с улыбкой посмотрел на заинтересованного Эсфира, потом на задумавшегося Катриэля, и сердце его само собой наполнилось невиданной доселе теплотой. Алтер и сам не знал, откуда она взялась, ведь они втроём встретились только вчера, но эти их любопытные взгляды, вопросы, стремление быть ближе к наставнику, само существование их в его обычно одиноком зале — всё это заставляло Алтера улыбаться во весь рот, затаив дыхание, и повторяя про себя: «Это мои ученики». Страх перед ними всё больше отступал, а растерянность постепенно таяла. Как же сильно ему хотелось и дальше оставаться для них примером и вырастить из них самых лучших Судей Вередиктума.              — Ну что ж, — он мягко выдохнул и начал скручивать хлыст обратно в кольцо, — первый этап вашего обучения будет состоять в просмотре самых разных Судов, которые я провожу, и фиксировании эмоций и поступков людей. Будете читать их прошлое, мысли и так далее, набираться знаний и опыта. А после этого я выведу вас в основную часть Вередиктума, где вы сможете найти ещё больше всякой информации. Там и продолжим учиться. Как вам план?              Алтер упёр одну руку себе в бок и с довольным, но всё же чуточку тревожным видом посмотрел на своих учеников. Те коротко переглянулись: Катриэль выглядел оживлённым, а Эсфир даже не скрывал своей радости. После чего они практически одновременно выпалили, переводя взгляд на наставника:              — Уже готовы начинать!       

      Прошло вот уже три месяца после того, как Алтер провёл первый Суд в присутствии учеников. За это время они успели освоиться с силой чтения прошлого, что давал им Триглав, а также научиться парочке базовых приёмов гравитации: например, левитации и созданию «ступенек» сжатой атмосферы в воздухе, что позволяло взбираться повыше своими силами. Пока что они не выходили в «большой мир», как окрестил основной Вередиктум Эсфир, но хотя бы иногда встречались с его обитателями — другими Судьями, которые заскакивали к их наставнику в гости. Одним из самых частых таких гостей был Карми — лучший друг Алтера, уже успевший вполне хорошо подружиться с ребятами. Правда, больно уж любил он кичиться своими заслугами, большинство из которых приукрашивал для красного словца. В этом не было ничего дурного, но кое-кого забавляло ловить его на лжи.              Как, например, сейчас.              — …и поэтому в Вередиктуме многие доверяют мне.              — Уважаемый господин Карми, Вы такой ответственный Судья, а почему же Вам тогда не дали учеников? Неужели не нашлось никого, кто был бы Вас достоин? — в шутливо-карикатурной форме спросил как-то раз Катриэль с хитрой, больше играющей улыбкой сидя на троне учителя.              Карми, который тогда решил нанести очередной визит другу и рассказать местные новости, после такого вопроса на мгновение оторопел. Он хотел что-то ответить, потом передумал, протягивая длинное «М-м-м-м», затем вновь что-то собрался сказать, а после заулыбался со взглядом, явно говорящим: «Ах ты ж маленький…». Дружески, конечно же.              — Като, не груби, — Алтер по-доброму шикнул на своего ученика, стоя рядом с ним у трона с закинутой на спинку рукой. Хотя ему тоже интересно было услышать ответ, что отчётливо читалось в его глазах.              Карми, видя такую реакцию лучшего друга, шутливо сощурил глаза, точно узрел в нём предателя. Като же пожал плечами, поднял к наставнику голову и закинул ногу на ногу, переходя на более мягкий тон:              — Нет, наставник, я не грублю, не подумай. Мы с Карми хорошо ладим. Просто мне интересно, чего ж у твоего такого талантливого друга нет учеников?              — Вот пристал. Самый тихий, а самый дотошный. — Карми отошёл от них на пару шагов под лёгкий смех Като. Решил не попадать под раздачу и дальше. — Даже Эс такого себе не позволяет.              — В смысле «даже»? — возмущённо отозвался Эсфир, сидя на подоконнике вместе с виелой Алтера и рассматривая лист с нотами. Пытался их запомнить.              По тёмному залу прокатился их совместный, бархатный смех. Такие моменты между ними стали обыденностью. За прошедшие три месяца Алтер с учениками успели сблизиться, и теперь он называл их просто Като и Эс, а они стали общаться с ним на «ты», но всё равно почтительно звали наставником, как и положено. Их обучение шло полным ходом, и Алтеру приходилось постоянно вносить поправки, дабы выжать из данного им времени всю пользу, какую только можно. У мальчиков всё больше проявлялись разные характеры, к каждому из них нужно было вырабатывать свой подход. Они оба, что Като, что Эс, обладали сильной волей и крепким внутренним стержнем, но первый был более послушным, пробивным и внимательным, а второй — более мечтательным, лёгким и своенравным. Но была у них одна общая черта: упрямство. Из-за которого, как Алтеру казалось, в будущем их мирное общение могло претерпеть не самые приятные изменения, если их интересы начнут сталкиваться в серьёзных вопросах. С другой стороны, это тоже было частью обучения, а Алтер, по его мнению, как наставник должен был им и в этом помочь. И пока он практически всё время думал о своих учениках, они в ответ всё больше начинали интересоваться им самим.       

      — Наставник, а как тебя обучали? — спросил как-то раз Эс, глядя на бескрайние просторы космоса за окном. Он в очередной раз пробовал играть на виеле, но пока получалось совсем плохо.              На них падал слабый свет Вселенной, такой уютный, почти домашний, создающий обстановку, в которой хотелось говорить почти шёпотом, дабы не спугнуть эту мирную атмосферу. Ал поправил руку Эса, дабы ему было удобнее держать инструмент, а после негромко ответил:              — Ну… Это было слабо похоже на то, как я сейчас обучаю вас. Моя наставница сперва рассказывала мне о Судьях всё, что только можно, а потом заставляла закреплять материал самостоятельно. У неё не было какого-то чёткого плана, она просто хаотично вливала в меня всё, что сама знала, а после говорила смотреть на Суды, гулять по Вередиктуму и спрашивать, если что-то не понятно. Так я и учился.              На губах Ала возникла лёгкая улыбка при воспоминаниях о наставнице. Они с Эсфиром стояли в стороне, подле одного из окон, стараясь не мешать Като, который в это время у другого окна методично обрабатывал внутри своего сознания все Суды наставника и запоминал основы их проведения.              — Ей не хотелось тебя учить? — вновь подал голос Эс, бережно укладывая смычок на струны.              — Нет, она была рада ученику. Просто не знала, как правильно учить, хоть и была выбрана Верховными в качестве наставницы. Пускай и так, она ни разу не отказала мне в объяснениях, а я был упорный малый, поэтому каждый день задавал по сотне вопросов. Так и выучился, пусть и с опозданием на сто лет. — Алтер чуть отошёл от Эса и прислонился спиной к стене, глядя в темноту бесконечного потолка. — Но я не хочу, чтобы вы оба, как я когда-то, были вынуждены сами выискивать информацию или сталкиваться с такими же трудностями. Хочу постепенно рассказать всё, показать. А уже потом будем закреплять. Я просто… Очень хочу стать для вас наставником, которым вы будете гордиться. — Он немного смущённо приложил руку к своему затылку и опустил взгляд вниз. Ему впервые в жизни приходилось говорить такие вещи.              Глаза Эсфира в этот момент чуть расширились, а следом он мягко ухмыльнулся, так и не глядя на учителя:              — Поверь, мы с Като после выпуска обязательно будем рассказывать всем, какой ты замечательный наставник и Судья.              — Надеюсь. — Ал вновь чувствовал, как всё внутри него разлилось приятным теплом. — Только вот и мне хотелось бы гордиться своими учениками, а ты в последнее время только на виеле и играешь. Не хочешь побольше времени уделить анализу Судов и душ людей, например?              Он шутливо потянул Эса за щёку, на что тот недовольно нахмурился и легко дёрнулся назад, освобождаясь. Потирая свою несчастную щёку, он выдохнул:              — Мне и так нормально, я же знаю весь базовый материал. А сидеть и зубрить, как Като, не хочу. Это он любитель всё до винтиков разбирать. Дотошный.              — Потому что все Суды необходимо разбирать до винтиков, иначе ты не поймёшь их суть и смысл.              Эсфир лишь глубоко выдохнул, на пару секунд задрав голову вверх. Ему не сильно хотелось продолжать этот разговор.              — У меня свои методы. Я же не отстаю от Като. Не хочу всё время только и делать, что учить что-то, как он. А то как личность не разовьюсь.              Благо, что сам Като был слишком погружён в себя, чтобы это услышать. Алтер мог лишь бессильно улыбнуться и пожать плечами, дабы не разжигать пламя дальше. Эсфир был прав в том, что он действительно ни капли не отставал от своего соученика, а держался на равных. Правда, как и думал Алтер, большая разница в подходах к учёбе иногда приводила к склокам между ними двумя и недопониманию, как сейчас. Но, слава Богу, Като и Эсу хватало ума не переходить к вражде, и их конфликты заканчивались через несколько минут, когда каждый просто оставался при своём мнении.              «Я чувствую себя немного бесполезным, когда они ссорятся. Понимаю, что их нервная система уже почти доросла до их взрослого разума, и они сами могут разобраться, но всё равно мне каждый раз хочется чем-то им помочь». — Алтер молча слушал игру Эса, отмечая, что его мелодии стали звучать чуточку лучше.              Лишь бы и дальше в учёбе они оба показывали такие же хорошие результаты. Лишь бы не оказались у опасного края, где им уже никто не сможет помочь. Ал видел достаточно таких Судей: жалких, грешных, умоляющих о пощаде и бьющихся в предсмертной агонии. И понимал, что точно не сможет вынести, если на их месте окажется кто-то из его учеников.              «Совсем скоро они смогут выходить из моего уединённого зала и свободно бродить по всему Вередиктуму. У них будет неограниченный доступ к знаниям, артефактам и прочему. Настанет самый сложный для юных Судей этап освоения самих себя. Я очень хочу верить, что с этим не возникнет никаких проблем». — Алтер закрыл глаза и продолжил вслушиваться в игру ученика.              Да, она определённо стала лучше.