Высшая Воля

      Прошёл вот уже месяц с тех пор, как Като и Эс стали ходить в мир смертных. Они без проблем научились самостоятельно перемещаться туда и поэтому у Ала появилось ещё больше свободного времени. Его отдых заканчивался буквально через пару земных дней, но он по этому поводу не горевал: Судья не может не любить то, для чего он был рождён. Катриэль продолжал заниматься танцами, чем крайне удивил Эсфира. Тот первое время никак не мог привыкнуть, что его соученик, оказывается, способен видеть что-то ещё, кроме бесконечной учёбы, и один раз, когда Като вновь пробовал новые движения, не удержался от шутливого, но всё-таки ядовитого комментария:              — Ну вот, ты теперь на личность похож.              — То ли ещё будет, Эсфир, — ответил Като, ухмыляясь и резко разворачиваясь в его сторону, дабы встать в па. — Я хочу попробовать добавить всяческие танцевальные вещи в мой стиль боя: вдруг это поможет мне найти мои «недостающие винтики».              Лунный свет из окна резко высветил его фигуру и волосы, делая образ почти фантастическим. Они находились в зале наставника, недалеко от его трона.              — Вот это тебя понесло, конечно. — Эс ненадолго умолк, наблюдая за танцующим соучеником, а следом хитро улыбнулся. — Ещё я знаю, что ты на любовные книжки подсел. Не знал, что тебе такое интересно. Что тебе вообще что-то интересно, точнее, — сказал он как бы между делом, чеканным шагом идя ближе к трону наставника. Ал сейчас был не с ними: ушёл потренироваться с Карми на полигон.              Като почти оступился, на лице его мелькнула растерянность, но он быстро вернул себе самообладание. Остановился, а затем с независимым видом посмотрел на Эса:              — Это не любовные книжки, это приключенческие произведения с романтической линией. Простые мыльно-ванильные романы мне не нравятся. Кроме того, в последнее время я вообще отдаю предпочтение литературе, где раскрываются разные виды человеческих отношений: семейные, дружеские. Не только романтические.              — М-м-м. — Эс глянул на него лишь краем глаза, даже не поворачивая головы. — И как ты к ним пришёл? А то я в один момент просто застал тебя в библиотеке с… М-м-м…              — Это были «Сказки матушки Гусыни». Тогда мне уже нечего было читать, кроме них.              — Да, точно. И с тех пор ты стабильно читаешь что-то художественное. Когда ты это начал вообще?              — После нашего первого похода в мир смертных. Может, спустя неделю или около того. Мне стало интересно попробовать, и мир литературы меня затянул. Тем не менее, об учёбе я не забываю.              Эсфиру вдруг перехотелось улыбаться, и он встал спиной к соученику, который решил вернуться к танцу. Он не узнавал Като. Обычно такого сосредоточенного на идеальном результате в обучении, такого вечно твердящего, что «потом всё догонит по увлечениям». С одной стороны, казалось, ничего не изменилось, и Като остался всё тем же, но с другой — изменилось всё. Он словно ослабил свои путы, которые сам себе затянул, и теперь всё больше тянулся к миру вокруг, но не за знаниями, а за развлечениями. Прямо как Эсфир. И Эс никак не мог к этому привыкнуть, никак не мог свыкнуться с мыслью, что сейчас смотрел на Като другими глазами: не как на машину для поглощения учебного материала, а как на такого же Судью. Кроме того, Като нередко стал говорить с Эсом о музыке, о её ритме и настроении, потому что начал больше в этом разбираться, а Эс, в свою очередь, всё больше ловил себя на том, что новые разученные мелодии хотел бы сыграть не только наставнику, но и Като. Это сбивало с толку, заставляло душу нервно сжиматься, будто она противилась некой мысли, что до этого сидела у Эса в голове.              «Уму непостижимо», — думал он, глядя в потолок и не понимая, хорошо это или плохо.              Внезапно на весь зал раздался грозный, гулкий колокольный звон, который исходил словно бы из самой тьмы под бесконечным потолком. Като и Эс замерли, напряжённые, не понимая, что происходит. Этот звон, траурный и суровый, оглушающий, повторился ещё два раза, после чего всё стихло. Эс уже хотел что-то сказать, но тут в зал буквально влетел Алтер, крайне серьёзный и бледный. Ученики тут же подошли к нему, и Като с тревогой спросил:              — Наставник, что это было? Никогда раньше не слышали такого.              Ал открыл рот, но тут же закрыл. Поджал губы, с горечью и раздражением отводя взгляд в сторону. Като и Эс ещё никогда не видели его таким. Он цокнул языком, а затем всё-таки произнёс на выдохе, зарываясь рукой в свои волосы:              — Это призыв на Казнь.              — Казнь? — Эс почувствовал, как сердце от пришедших на ум догадок забилось быстрее.              — Да. Я… Хотел позже вам рассказать, но, видимо, пора это сделать сейчас. — Ал резковато поправил подол своего пальто, словно с некой злобой на себя, и ненадолго умолк, но после всё-таки продолжил, кожей чувствуя мрачные и растерянные взгляды учеников. — У нас пока ещё есть время, о Казни всегда предупреждают за пару смертных часов. Но вы… Вы должны присутствовать, потому что юным Судьям обязательно нужно хотя бы раз её увидеть. Так решили Верховные. Я…              — Наставник, не спеши, успокойся. — Като подошёл к Алу и крепко стиснул его за плечи, глядя в глаза.              И в них он увидел лишь бесконечную боль и растерянность от того, что всё шло наперекосяк, совершенно не так, как хотелось бы. Тем не менее, Ал коротко выдохнул и кивнул, решив взять эмоции под контроль. Он отошёл к подоконнику, опёрся об него спиной и принялся медленно сжимать переносицу, закрыв глаза. Эс и Като подошли к нему, иногда молча переглядываясь. Они уже могли понять, о чём примерно пойдёт разговор. Алтер прочистил горло и, наконец, начал, глухо, негромко, совершенно несвойственным ему напряжённым тоном:              — Как вы знаете, Судьи — механизм для свершения Суда над душами. В этом наше предназначение, и ни в чём другом. Мы… Действительно словно куклы с фальшивыми телами, которые иногда… Могут ломаться, как любая деталь. — Он мрачно усмехнулся. — Это может происходить разными способами. Иногда, когда Судья сильно сближается со смертными, он может потерять способность объективно судить их души, потому что начнёт жалеть их, слишком сопереживать им. Иногда Судья может начать ломаться, потому что проникся каким-то еретическим учением или просто от рождения имел в себе фатальный изъян, а это стало заметно лишь позже. Итог один: Судья признаётся дефектным.              Алтер не понаслышке знал, что это такое. На своём веку он видел две Казни, и каждый раз события, что подводили к ним, начинались одинаково: сперва у Судьи кровоточил глаз с Триглавом — это являлось предупреждением, на этапе которого ещё можно было повернуть назад и попробовать восстановиться, но, если не вышло, и глаз начал кровоточить вновь — ни о каком спасении больше речи не шло. Даже если стереть Судье память, он всё равно когда-то вновь начнёт ломаться, будто старый телевизор, который как ни чини — всё одно. Вередиктум не мог оставлять в живых тех, кто более не был способен выносить справедливые вердикты. Это просто немыслимо хотя бы по отношению к душам, которые по прихоти дефектного Судьи могли несправедливо попасть в Ад или Рай. Алтер нахмурился и продолжил:              — И если этот Судья не может вернуться на правильную тропу, то его ждёт Казнь — публичное выкалывание глаза с Триглавом, так лишают всех сил, после чего из него насильно вытаскивают истинную форму Судьи, ту самую Разумную пустоту, коей мы являемся. Проходящая церемония магией показывается во всех группах Вередиктума. А затем, — Ал посмотрел на молчаливых стражей по бокам зала, — его делают простой куклой без собственного сознания. И куклы эти служат другим Судьям в качестве слуг и тех самых стражей, которых вы знаете.              Внутри Като что-то щёлкнуло. Болезненно, остро. Он всегда знал, что куклы в зале несли в себе какую-то неприятную тайну, что жизнь Судей не могла быть настолько воздушной и радужной. Он представлял, что примерно мог скрывать Вередиктум, но даже так оказался не в силах сразу принять то, что услышал. Публичная казнь, лишение собственного «я» — эти слова заставляли его душу леденеть, сжиматься в страхе, словно смертный приговор вынесли именно ему. Он даже не хотел думать о том, что чувствует Судья, которому выкалывают глаз. Нечто в Като начало противиться, на секунды он ощутил злость за то, как именно обходились с его расой, по телу прошлась дрожь, но он закрыл глаза и тут же успокоился: они механизмы, служащие одной цели. А любой сломанный механизм нуждается в замене, особенно в таком важнейшем, ответственном деле, как забота о судьбе смертной души. Глупо, крайне глупо злиться на Верховных за то, что они поддерживали порядок в самой сути мироздания.              — Это… Кошмарно, — прервал всеобщее молчание Эсфир.              Все взгляды обратились на него. Он был ужасно бледен, а в глазах его плескалась настоящая ярость. Он крепко стиснул руки в кулаки, а после гневно посмотрел на измотанного Алтера:              — И Судьи с этим согласны? Устраивает, что их выкидывают, словно мусор? Да, я понимаю, нельзя судить, когда ты не можешь делать это справедливо, но убивать… Зачем? Нельзя разве просто снять с Судов и поставить куда-то ещё?              — Куда, Эс? — устало спросил Алтер. Совершенно спокойно, даже немного безэмоционально.              Эсфир тут же опешил, хотел что-то сказать, но следом лишь махнул рукой. Он прекрасно понимал, что никого никуда не выйдет поставить, сколько ни пытайся, потому что Суд — смысл жизни каждого Судьи, заложенный с рождения, и без этого смысла Судья просто наложит на себя руки. Жестокость. Звериная, первобытная, как казалось Эсу. Разумом он понимал, что это и правда единственный выход, но его душа, если таковая была, никак не могла смириться с тем, что его личность, его достижения в музыке, увлечения и даже отношения с другими не значили абсолютно ничего. Они были лишь приложением к истинной цели существования Судьи, дозволением со стороны Верховных и их Создателей. И, наверное, это было правильно: вряд ли Судья, полностью идентичный, например, людям по морали, смог бы беспристрастно судить смертных.              — Судья без своей основной цели в жизни сам приходит к выводу, что жить ему больше не за чем. Это тоже защитный механизм от изменников, которые пытаются скрыться от правосудия. Всё равно их всех когда-то находят мёртвым, если не выходит поймать сразу. — Ал поднял взгляд к потолку.              — Тогда зачем давать нам вкусить жизнь, которой живут смертные? — Эс процедил это сквозь зубы. Выливал остатки бушующих эмоций.              Алтер хотел ответить, но вмешался Като:              — Чтобы ты понимал этот мир. Чтобы не был просто бездушной оболочкой. Всё ради справедливого Суда, — он говорил тихо, стараясь держаться хладнокровно, но напряжение в голосе сильно выдавало его.              — Ну, — Ал отошёл от подоконника, решив немного разбавить атмосферу, пускай ему и самому до сих пор тяжело давалась эта тема, — я бы не сказал, что только для Суда. Это и для нас самих, чтобы мы не были дикими и отстранёнными. Ну, так я считаю. Об этом уже мнения разные, лучше у Верховных спросить.              Катриэль опустил взгляд в пол, не зная, что ещё сказать. Эсфир молчал, понимая, что на раздражении сейчас не сможет произнести ничего путного, лишь усложнит и так страшную ситуацию. Алтер же думал о том, что именно поэтому и хотел как можно дольше держать Като и Эса подальше от тёмной стороны бытия Судей, насколько это было возможно. Хотел сам всё рассказать, более мягко, менее болезненно, но, видимо, слишком затянул, и теперь пришлось выкладывать всё быстро, жестоко, кое-как сглаживая слишком жёсткие углы. Хоть Алу и было за две тысячи лет, он всё ещё не мог спокойно переносить Казни. В его жизни никогда не казнили никого, с кем он был бы близок, но даже так оборванные судьбы чужих Судей вызывали у него такую грусть, которая потом не проходила несколько дней. И сейчас он абсолютно и бесповоротно, всем нутром не хотел идти и смотреть на это снова. Конечно, взрослых Судей, которые уже один раз видели Казнь, не обязывали приходить, но он не мог отправить своих учеников туда одних. Он хотел быть рядом, потому что им впервые в жизни предстояло увидеть смерть собрата настолько близко. В молчании они провели оставшееся время, пока зловещий, холодный звук колокола не рухнул на них вновь, приказывая собраться для начала Казни.              — Пойдёмте. — Ал глухо выдохнул, шагая к двери в общий коридор. — Нам в Церемониальный зал.              Като и Эс мрачно направились следом за ним.       

      Церемониальным залом оказалось огромное круглое помещение, напоминающее Колизей своим устройством: огороженная арена в центре, только небольшая, и множество мягких кресел для зрителей, идущих рядами вокруг. Высоко на одной из стен располагался маленький балкон. Зал был тёмным, с зажжёнными факелами синего пламени на множестве чёрных колонн, и помимо них был лишь один источник света: витражный потолок с изображением Триглава над ареной, в голубых и синих тонах, сквозь который пробивались слабые лучики из космоса. На самой арене не было ничего кроме подставки, на которой покоилась тонкая трубка из металла, а острый и толстый конец её был добела раскалён, словно тавро. Когда Алтер с учениками вошли в зал, последние ощутили, насколько же здесь была гнетущая, давящая атмосфера, а вид горячей трубки лишь ещё больше внушал глубинный страх любому, даже самому праведному Судье. Многие пришли на церемонию, но каждый вёл себя тихо, не было никаких разговоров, кроме коротких вопросов и ответов шёпотом, никто не спешил и не толкался. Все присутствующие понимали, что пришли на самые настоящие похороны. Катриэль заметил в толпе Карми и ещё несколько знакомых лиц, но подойти к ним не вышло, потому что Алтер пошёл в верхние, дальние ряды. Подальше от запаха смерти. Впрочем, сейчас Като совсем не хотелось с кем-то разговаривать. Они с Эсом сели рядом друг с другом, оставляя Алу место с краю. Като скрестил руки на груди, понимая, почему они с Эсом здесь, но не совсем представляя, зачем остальные Судьи, уже взрослые, приходили посмотреть на эти пытки. Ради интереса? Ради наставления самим себе? Или даже забавы ради? Кто знает. Возможно, их причины мало чем отличались от причин смертных, которые тоже слетались на публичные казни, будто на представление.              Нет. Нет, нет, не может такого быть. Их раса ведь совсем другая. Не может такого быть.              — Эс, — в конце концов произнёс он шёпотом, решив успокоить себя, — как думаешь, зачем взрослые Судьи здесь? И зачем приходят на показ Казни в других группах?              Эс перевёл напряжённый взгляд с витражного потолка на соученика. Было заметно, как его передёрнуло от вопроса.              — Не знаю. Хочется верить, что они просто… Из сочувствия пришли. Проводить в последний путь… Не знаю.              Эсфир отвернулся. Он ответил резко, отрывисто, но очень тихо, так, что Алтер, сидящий рядом с ним, не совсем разобрал их разговор, но и влезать не стал. В то же время Като не мог сказать, почему, но хотел услышать ответ именно от Эса, а не от наставника. И когда услышал, то лишь кивнул и окончательно умолк. Сам Эсфир вообще не был настроен на разговоры, а потому сделал вид, что занят рассматриванием архитектуры зала, дабы к нему больше никто не лез. И, пока он смотрел сквозь стены и колонны, погружённый в себя, то краем глаза заметил знакомый невысокий силуэт: пушистые розовые волосы и красное платье, похожее на униформу взрослых. Жизель тоже пришла. Она, совсем одна, искала свободное место и проходила по рядам, пока не нашла таковое. И вроде бы её ничего не выделяло среди остальных мрачных лиц, но что-то в её облике беспокоило Эса. И лишь когда он присмотрелся, то заметил, какой у неё был подавленный и мёртвый взгляд. Словно она пришла на похороны не просто незнакомца. Страшная догадка холодом прошлась по его разуму, но он решил не торопиться с выводами: в конце концов, это может быть не единственная причина. Почему-то ему захотелось посмотреть на Алтера, словно убедиться, что он точно здесь. Ал сидел, не шевелясь и без интереса рассматривая других.              Внезапно атмосфера вокруг изменилась: она стала ещё тяжелее, воздух вокруг будто сгустился, и теперь, чтобы вдохнуть, приходилось прилагать больше усилий. В зал вошли двое Судей в чёрных плащах с капюшонами, скрывающими лица. Под руки они вели третьего, одетого лишь в белые рубашку и брюки, и путь их лежал к арене. Это были палачи и тот, кому оставалось жить от силы жалких полчаса. Все взгляды, напуганные, спокойные, раздражённые и тревожные были прикованы к этой троице, и никто не заметил, как наверху, на балконе, появилась новая фигура: высокая женщина в синем платье и с чёрным каре. Её золотого цвета глаза с двумя Триглавами прошлись холодным взглядом по залу, и она замерла, глядя на то, как Судьи в плащах приближались к арене. Като, заметив женщину, повернул к ней голову и произнёс:              — Госпожа Меира будет проводить Казнь?              Алтер и Эс перевели взор с осуждённого на неё. Никто не проронил ни слова. Наконец, палачи в плащах дотащили Судью до центра арены, после чего поставили на колени, лицом к балкону с Верховной Судьёй, держа руки за его спиной. Осуждённый на удивление вёл себя вполне спокойно, даже ухмылялся, без тени страха глядя на госпожу Меиру. Это была неслыханная, ужасающая дерзость. По залу прошли шепотки. Его левый глаз стал бордовым от внутренних кровоизлияний — последствия поражающего изнутри дефекта. Меира не отводила от него сурового, полного благородного превосходства взора — любой бы не выдержал такого давления, но только не тот, чей разум уже окончательно помутился. Он словно бросал ей вызов. Наконец, Меира издала многозначительное «хм», а затем обратилась к залу, строго, мрачно:              — Сегодня мы собрались здесь для вынесения смертного приговора Судье по имени Мешулам — тому, кто забыл истинное предназначение свое и более не может даровать душам мира сего справедливый Суд и достойное будущее. Мешулам не внемлил ни предупреждениям Высшей Воли, ни голосам близких своих. За сим Вередиктуму не остаётся более ничего, кроме приведения Казни в исполнение. Это трагичный день для всех Судей, — голос Меиры стих, на мгновение она болезненно нахмурилась, как человек, у которого не было иного выбора, но тут же продолжила сдержанно: — Мешулам, перед тем как тебя лишат сил и тела, есть ли что-то, что ты хотел бы сказать своим собратьям?              Тот внезапно издал глухой смех, а после лицо его скривилось в уродливой ухмылке:              — Мне нечего сказать отребью вроде тебя и твоих псин, которые штампуют таких же бестолковых щенков. Считаете себя хранителями мира, но при этом на его жителей вам посрать. А вы точно Судьи? Ай, не важно. Не поймёте вы ничего.              Он вновь усмехнулся, но на этот раз печально и злобно, глядя в каменный пол под собой. Многие Судьи в зале стали переглядываться или переговариваться, не понимая, что имел в виду Мешулам. Като и Эс посмотрели на наставника, словно бы ждали его объяснений, но Алтер и сам выглядел так, будто находился в замешательстве. Судя по всеобщей реакции взрослых, подобные слова из уст осуждённого звучали впервые. Меира на секунду прикрыла глаза, а следом холодно произнесла, положив одну руку на перила балкона:              — Твой разум помутился от противоречий, наполняющих тебя. Даже сейчас я вижу, как ты сам не понимаешь, что говоришь. Сие и есть последствия твоей слабости перед еретическими учениями демонов. — Она чуть сощурилась и тяжело добавила, глядя куда-то сквозь Мешулама: — Именно по этой причине я и не одобряю близость Судей и любых других рас мира сего.              В конце концов, она подняла пронзительный, цепкий взгляд на всех присутствующих:              — За сим я объявляю начало Казни. Да обретёт истинная форма твоя покой в будущем облике. Палачи, приступайте.              После чего отошла назад, в тень, скрывавшую большую часть балкона. Зал замер. Като чувствовал, как колотилось его сердце, пока он наблюдал за тем, как на арену вышел третий палач и взял в руки раскалённую трубку, в то время как первые два продолжали крепко держать Мешулама, в том числе и при помощи гравитации. Его голову грубо приподняли за волосы, не давая даже повернуть её, после чего третий палач с металлической трубкой подошёл к нему достаточно близко и поднял инструмент, прицеливаясь точно в левый глаз с искалеченным Триглавом. Мешулам начал терять спокойствие: он заёрзал, пытаясь отодвинуться назад, отвернуться, но ничего не выходило. Чем ближе он ощущал жар металла, тем сильнее его захлёстывала паника и осознание своего истинного положения. Он мелко, панически и шумно задышал, вырываясь всё больше, но крепкие путы гравитации сразу двух Судей не давали ему и шанса. Он начал вопить:              — Стойте! Стойте, стойте! Хватит! Прекратите, какого чёрта вы творите?! Я же ваш собрат, вам что, вообще не жалко?! Я…              Его слова прервались, когда раскалённый инструмент с шипением вошёл ему в глаз. Окончание фразы Мешулама превратилось в дикий, животный крик, который прорезал весь зал, будто ножом. Он всё кричал, кричал и кричал, с каждым разом лишь истошнее, отчаянно дёргаясь, пока палач просовывал трубку всё дальше, старательно проворачивая её в глазнице, пробивая черепные кости и заставляя плавиться мозг Судьи изнутри за счёт заклинания, вложенного в трубку. Невозможно дурно запахло горелой плотью, и некоторым Судьям пришлось отключить своё чувство тошноты, дабы их не вырвало прямо здесь. Кто-то начал спешно покидать зал, но многие остались. Когда дело касалось убийств и смертей среди смертных рас, то Судьи стойко переносили их, а то и вовсе спокойно, но, когда дело начинало касаться своей собственной расы — их мнение и эмоции в корне могли измениться. В один момент Като отвернулся, прикрывая рот, и не будучи в силах даже дышать: запах плоти так въелся в его сознание, что никак не рассеивался, даже когда он отключил своё обоняние. Его слегка трясло. Животные крики Мешулама звенящим шумом отдавались в голове, причиняя боль, и Като посмотрел на Эса и Ала, словно выискивая у них поддержку в этом аду. Эсфир был бледным, будто призрак, он вцепился руками в ручки своего кресла, так сильно, что побелели костяшки пальцев, и сидел прямо, не смея пошевелиться. Лишь глаза его смотрели куда-то сквозь пол, а всё тело трясло крупной дрожью. Казалось, что он сейчас сорвётся с места и выбежит прочь из зала. Като полностью понимал его и хотел что-то сказать, как-то поддержать, но его горло иссохло: он чувствовал, как оно словно уменьшилось в размерах, настолько, что не выходило даже пискнуть. Алтер наблюдал за состоянием своих учеников. Он сам был бледен, его мучили приступы тошноты, но он не отключал свои ощущения: уже умел это контролировать. Несмотря на то, что вопли Мешулама вызывали в нём дикое желание заткнуть уши от липкого, мерзкого страха, он этого не делал: больше беспокоился об учениках. И если Като, по его мнению, ещё более-менее справлялся с ситуацией, то Эсу было совсем худо. Ал положил руку ему на плечо, из-за чего Эс почти подпрыгнул, а после произнёс совсем близко к нему:              — Мы можем уйти. Вы видели достаточно.              Тем не менее, Эсфир отрицательно замотал головой, силясь вернуть взгляд на Казнь, но тут же опуская его обратно. Алтер хотел сказать что-то ещё, но в итоге лишь крепче стиснул его плечо, удивляясь тому, насколько же Эсфир был стойким, всё равно продолжал находиться здесь, даже будучи таким напуганным. И всё-таки он был гораздо сильнее, чем Алтеру казалось. Като слышал их разговор и посмотрел на Эса иным взглядом: с большим уважением, чем до этого, но все его мысли и чувства тут же рассеялись, стоило ему услышать, как раздался противный, склизкий хруст, и Мешулам захрипел в предсмертной агонии. Толстый конец трубки, уже не раскалённый, вышел с другой стороны его головы. Мешулам ещё несколько раз конвульсивно дёрнулся, а затем его тело полностью обмякло, он безвольно повис на руках палачей. Истинная форма Судьи внутри его оболочки в мгновение освободилась и вернулась обратно, в самое начало цикла жизни. Лишь сейчас полилась ручейками кровь из мест, которые не прижгла трубка.              Он умер.              Палач вынул инструмент из черепа мертвеца, положил его на подставку и вместе с ней поспешил удалиться из зала с помощью телепортации. Двое оставшихся осторожно, без грубых и резких движений отпустили волосы Мешулама и подняли головы к госпоже Меире, которая вновь вышла на край балкона. Она выглядела всё так же, как и до казни: холодно и сдержанно. А затем вытянула вперёд руку и спокойно произнесла:              — Покойся с миром, о Судья, хранитель этого мира.              После чего сделала лёгкий жест вверх, и пустая оболочка Судьи исчезла в белой вспышке, дабы стать всего лишь прислугой в чьём-то зале. Палачи поспешно начали убирать на арене кровь. Теперь церемония была полностью завершена. Зрители, шокированные, печальные, в гневе или в унынии постепенно расходились. Кто-то негромко обсуждал произошедшее. Алтер поспешил подняться и тут же наклонился к ученикам, беря их за руки:              — Вы как? Держитесь?              Като потерянно, слабо кивнул, тем не менее, стараясь сохранять связь с реальным миром. Он оказался слишком напуган увиденным, чтобы внятно отвечать. Ему и думать связно было сложно, что уж говорить про речь. Его до сих пор перетрясывало, и крепкая рука наставника сейчас была для него словно спасательный жилет. Эс продолжал колотиться, как осиновый лист, но всё-таки смог резко, раздражённо ответить:              — Да зашибись. Не видно, что ли?!              Так действовала его защитная реакция. Он сам не до конца понимал, что делал, а потому вцепился в ответ в руку Ала, будто тот мог его сейчас бросить за дерзость. Алтер лишь крепче стиснул его ладонь:              — Я понимаю. Сам через это проходил. Сможете дойти до зала? Там будет проще прийти в себя, чем… Здесь.              Като вновь кивнул и кое-как поднялся на ватные ноги. Эсфир встал следом, но из-за тряски ему пришлось немного постоять, прежде чем шок позволил хотя бы согнуть колени. Некоторые юные Судьи тоже до сих пор сидели на своих местах рядом с наставниками, отходя от такого стресса. Каждый из них мог полностью выключить эмоции, дабы не испытывать этот панический, леденящий ужас, но мало кто это делал: они хотели самостоятельно прочувствовать то, что влекло за собой нарушение правил. Алтер вместе с учениками неспешно стал идти к выходу, и почти около двери услышал голос госпожи Меиры, доносящийся с балкона:              — Жизель, останься.              Она обращалась к девочке, что неподвижно, как статуя, оставалась в кресле и явно не собиралась никуда уходить. Ал задался вопросом о том, зачем Верховной Судье понадобилась эта кроха, но быстро об этом забыл, ведь был слишком занят состоянием собственных учеников, чтобы беспокоиться о ком-то ещё. Втроём они вышли в коридор и медленно побрели до своего зала. На середине пути их догнал Карми. Он легко тронул Алтера за плечо и тут же спросил, тихий и серьёзный:              — Как ты, Ал?              — Ничего. Мне за них тревожнее. — Он опустил взгляд на белых Като и Эса, которых до сих пор держал за руки.              — Бедняги, сильно их подкосило. Помню, в мой первый раз я вообще разревелся в истерике, а они ещё нормально держатся. — Карми тяжко выдохнул.              — Они сильные ребята. Всё будет хорошо. Мы пока пойдём, ладно?              — Да, конечно. — Карми тут же понимающе отошёл в сторону. — Я просто хотел узнать, всё ли хорошо, а то я знаю, что ты близко к сердцу Казни воспринимаешь, да и парнишки твои впервые смотрели.              — Спасибо тебе за беспокойство. — Алтер слабо улыбнулся другу, а затем пошёл с учениками дальше до своего зала.       

      Когда Церемониальный зал окончательно опустел, Меира спустилась с балкона и встала перед Жизель, которая впала в настоящее оцепенение: она не дрожала, не плакала и не стремилась уйти. Просто сидела на месте, почти не моргая глядя в одну точку пустым, тусклым и безжизненным взглядом, не произнося ни слова. Она даже не посмотрела на Меиру и никак не отреагировала на неё. Меира шумно выдохнула и негромко спросила:              — После смерти Мешулама тебе необходимо найти нового наставника, достойного Судью, который не повторит судьбу предыдущего. Тебе нужно восстановиться после произошедшего.              Жизель лишь слабо, заторможенно кивнула, а затем вновь замерла. Строгий взгляд Верховной еле заметно смягчился, и она произнесла, при этом глядя куда-то на вход:              — Что замерли? У вас двоих есть предложения? Знаете кого-то, кто подойдёт для реабилитации травмированного Судьи? Идите сюда.              Она обращалась к Гедалии и Йехезкелю, которые незаметно пришли в зал и теперь стояли у двери. Они оба переглянулись и подошли к ней и Жизель, так, чтобы не окружать девочку со всех сторон, но затем Йехезкель с явной тревогой подошёл к ней поближе, пока Гедалия решил остаться чуть вдалеке, дать ей личное пространство. Меира скрестила руки на груди, выжидательно глядя на коллег. Все вместе они находились на средних рядах.              — Бедная маленькая Судья. Ей всего лишь сотня лет, а уже пришлось пережить такое. Ещё и до этого у неё жизнь была не сахар. — Йехезкель видел прошлое Жизель, как и любой из Верховных Судей.              Он присел на корточки рядом с ней, точно с ребёнком. Он выглядел, как приятный молодой человек тридцати лет, с короткими вьющимися волосами коричневого цвета и золотистыми глазами. Судьи очень любили его за доброту и заботу, которыми он их окружал, словно старший брат. Вот и сейчас он не мог спокойно смотреть на чужое горе, даже прожив более миллиарда лет.              — Ей было тяжело, но она всё равно выжила, ещё и знания получала самостоятельно. Это достойно похвалы. — Меира приподняла брови, но её выражение лица всё ещё оставалось прохладным. — Но не об этом речь. Повторюсь: нужен Судья, который сможет направить в нужное русло совсем юную ученицу с травмой. В группах под моей опекой таковых нет.              — У тебя слишком завышенные требования. Таких Судей возможно найти. — Гедалия задумчиво гладил свою бороду, с отеческим сочувствием глядя на оцепеневшую Жизель.              Меира недовольно фыркнула:              — У меня таковые требования как раз по той причине, что её уже обучал один Судья. И что вышло?              — Никто не мог знать, что у него есть склонность к дефектам. Это невозможно предсказать. И пожалуйста, прояви милосердие к девочке: она только что видела его Казнь, — мягко заметил Йехезкель, но следом чуть нахмурился. — Кроме того, как нам понять, что новый кандидат, даже соответствующий твоим требованиям, вытянет на свет ученицу с настолько глубокой травмой и не сделает её дефектной? Нужен кто-то очень, очень опытный и понимающий.              Меира молча скрестила руки на груди и отвернула голову, кусая губы от заполняющих её мыслей. Йехезкель был прав: даже если найдётся идеальный Судья, не факт, что он сможет привести в норму девочку после случившегося. Это было что-то из ряда вон выходящее. Мешулам пал жертвой сладких и лживых речей демона высшего ранга, что забавы ради склонил его к еретическим мыслям о том, что Всевышний и Верховные, породившие Вередиктум и остальных Судей, — лишь мерзавцы, прикрывающиеся красивыми словами о заботе о душах и мире, а на деле всем им было плевать на смертных, иначе бы Судьи помогали им напрямую и при жизни. Мешулам быстро оказался обманут, и с тех пор его состояние лишь ухудшалось. Его отношение к Жизель было обусловлено тем, что она не согласилась с его мнением, когда он попробовал ей рассказать о демоническом учении, после чего она оказалась причислена к тем самым «поганым шавкам Бога», как он это называл. Верховные Судьи знали о том, что происходило, но надеялись, что Мешулам сможет взять себя в руки, как нередко это бывало после первого кровотечения Триглава. Но нет. Увы. Мешулам опустился на самое дно и уже хотел начать истреблять собственных собратьев, когда Гедалия почувствовал сигнал от его второго кровотечения. Так всё и дошло до Казни. Меира боялась за Жизель, не хотела, чтобы та сошла с ума, пережив такой стресс, потому и выставила высокие требования к следующему наставнику девочки. С другой стороны, она понимала, что не было никаких гарантий, даже если они найдут самого лучшего наставника во Вселенной. Многое зависело и от самой Жизель, от силы её психики и восприятия. Замкнутый круг. Неизвестность. Тогда…              — Я сама её заберу, — сказала она внезапно, подходя к Жизель ближе. Гедалия и Йехезкель выглядели удивлёнными. — Она временно побудет у меня, пока не будет найден подходящий кандидат.              — Меира, у Верховных не принято брать себе учеников, — негромко предупредил Йехезкель, поднимаясь на ноги.              Она кинула на него острый, как бритва, взгляд:              — А кто сказал, что она будет ученицей? Я вполне ясно выразилась: «Временно побудет у меня». В качестве помощницы, например. А мои помощники, соответственно, должны обладать достойным образованием. У кого-то ещё остались вопросы?              — Нет, мне всё ясно. — Многозначительно кивнул Гедалия, глядя на свою коллегу.              Йехезкель решил промолчать, но тоже понимал, к чему всё шло. Ну, что ж, никто не был яро против. Не встретив более никакого сопротивления, Меира, избегая прямого взгляда на Гедалию, подошла к Жизель и скрестила руки на груди, стараясь обратиться к ней помягче:              — Ты можешь идти?              Та будто на самую малость вышла из своего транса, перевела потерянный, пустой взор на Меиру, а после этого молча встала, держа руки сцепленными между собой, и вновь опустила голову вниз. Меира приподняла брови с тихим «хм» и неспешно направилась вперёд, к выходу:              — Пойдём. Отведу тебя в мой зал, пока что поживёшь там. До встречи, коллеги.              Последнее она бросила Йехезкелю и Гедалии, что попрощались с ней в ответ, переглядываясь между собой и понимая, что, скорее всего, теперь эта девочка так и останется у Меиры. Жизель поплелась следом за ней, точно маленький призрак. Они вдвоём вышли в пустой коридор и зашагали куда-то в направлении, которое для всех Судей было малознакомым: то было близко к территории Верховных, и хоть запретной она не являлась, всё равно почти никто не бродил здесь просто так. Только если было срочное дело. По пути Меира краем глаза посмотрела на Жизель, послушно и бесшумно шедшую позади, и подумала:              «Надеюсь, у неё хватит сил справиться с потрясением. Иначе ей придётся последовать за своим наставником».       

      Прошёл вот уже час земного времени с того момента, как Эсфир и Катриэль впервые в своей жизни увидели Казнь. Они находились в зале своего наставника, каждый в разных углах: Эс молча сидел на подоконнике, очищая виелу Ала от несуществующей пыли. Взгляд его был всё таким же тяжёлым, но его хотя бы прекратило трясти, и он смог успокоиться. Като в это время, не произнося ни слова, смотрел на символику Судей, которую изображали гобелены на стенах. Он тоже смог прийти в себя и теперь не прекращал размышлять об увиденном. Алтер же ходил туда-сюда по залу, не зная, к кому из учеников подойти, стоило ли начать разговор или лучше вообще пока не трогать их. Он ещё немного пометался из стороны в сторону, а затем просто сел на трон, решив дать ребятам время на то, чтобы сделать собственные выводы. Он очень боялся услышать, какими именно они будут. Ведь пускай и редко, но бывало такое, что Судья становился дефектным после того, как узнавал всю правду о Вередиктуме. В зале застыла холодная, мрачная атмосфера, и теперь каждому из присутствующих казалось, что стражи, стоявшие у стен, добавляли ей лишней тяжести.              «Ничего, всё это пройдёт, я ведь тоже через это проходил. Никто из них не сойдёт с ума», — успокаивал сам себя Ал, нервно перебирая пальцы.              Наконец, раздался раздражённый вздох Эсфира:              — То есть, все мы здесь просто сменные механизмы. Которых ещё и запугивают обязательным просмотром Казни. И это нужно принять и жить с этим.              Ал почти вздрогнул от неожиданности. Он хотел что-то сказать, но отчего-то глухой голос Като его опередил:              — Я бы не сказал, что запугивают.              — А что бы ты сказал? Что это всё в добро? Что такое жестокое убийство — это ради мира во всём мире? — Эс всплеснул руками.              — Ты сам всё понимаешь, — Като говорил коротко, отрывисто. Даже немного сухо. Сейчас у него не было никаких сил на эмоции.              Эсфир это чувствовал, и это бесило его ещё больше. Он грубо отложил виелу и резко соскочил с подоконника, приближаясь к соученику:              — Да, я понимаю! Я действительно понимаю, что никак нельзя иначе! — он больше не мог не повышать голос. — И я понимаю, что вся моя жизнь — просто приятное дополнение к моей настоящей причине жить. Я всегда это знал, но… Но просто… Когда тебе говорят это настолько прямо, и ты осознаёшь, что легко можешь оказаться на месте осуждённого… Просто перестаёшь считать себя личностью.              На его лице отражалась боль, такая ноющая, тоскливая, полная горечи. Като отстранённо посмотрел на него, а после пожал плечами:              — Мешулам был предателем. Это не «легко можешь оказаться». Это огромная причина. Или ты уже готов сдаться из-за страха и тоже стать дефектным? Я считал тебя сильнее.              Эсфир не выдержал. Он скрежетнул зубами, а после процедил сквозь них:              — Как же мне надоело, что ты постоянно защищаешь и защищаешь каждое грёбаное правило Вередиктума. — Он с силой толкнул Като в плечо. — Идеальный пример бесчувственного механизма, который только судить умеет и облизывать вышестоящих. А мне казалось, что ты нормальным стал, я даже хотел пообщаться поближе. Очень жаль, — ещё один толчок, теперь в оба плеча.              — Я хотя бы не облизываю себя бедного и несчастного и не впадаю каждый божий раз в истерику от собственной природы, к которой уже привыкнуть пора за двести лет. Я тоже считал тебя гораздо более хорошим товарищем, до этого момента, — голос Като стал грубее, а взгляд — жёстче. Он по шагу отходил назад от толчков в плечи.              — Ребят… — подал голос Алтер, поднимаясь с трона              В глазах Эсфира полыхнула злоба, и он почти выплюнул:              — Да что такому истукану вообще дано понять обо мне? Что ты вообще можешь о чувствах понять, кроме того, что написано о них в твоих любимых учебниках? Такой преданный своему делу, что аж тошнит.              — А что ты можешь понять обо мне? Ты хоть раз пытался? Видишь до сих пор только мои учебники, будто гордость признать не даёт, что я такая же личность, как и ты. Хотя сам понимаешь, как я изменился в последнее время.              — Ребят, хватит, — Алтер сказал твёрже, увереннее, дабы прекратить эту бессмысленную ругань.              Он прекрасно понимал, что они оба сейчас находились в жутчайшем стрессе, который надо было куда-то вылить. И выливался он в слова, которые в здравом уме никто из них никогда не сказал бы. Тем не менее, никто его не слушал. Точнее, не слышал за пеленой эмоций. Даже Като, у которого вдруг нашлись на них силы. Алтер зашагал к ним быстрее, пока они оба не сказали ещё что-то из того, о чём потом будут очень сильно жалеть. Эсфир неожиданно поджал губы, будто его задели за живое. Он помолчал пару секунд, а затем бросил:              — Вот такие высокомерные и заносчивые псы вроде тебя первыми и попадут на Казнь.              Алтер даже среагировать не успел, когда Като подлетел к Эсу почти вплотную, схватил его за воротник рубашки и грубо приподнял. Из-за разницы в росте Эсфир почти повис в воздухе. Он явно не ожидал такого, а потому на долю секунды растерялся, но тут же впился руками в руку Като, с кривой ухмылкой приподнимая брови:              — Оу, что такое? Правда глаза режет? Ну давай, бей.              — Катриэль, — властно, строго произнёс Алтер. — Эсфир, ты тоже прекрати.              Като глубоко, медленно дышал, смотря на Эса острым, холодным взглядом. На мгновение он действительно словно собрался занести вторую руку, но тут же передумал, всё-таки услышав голос наставника. Вместо этого он отпустил соученика, словно мешок, и отошёл от него на несколько шагов. Всё это произошло за считанные секунды. Алтер выдохнул: слава Богу, хотя бы без драки обошлись. Като раздражённо запустил руку в свои волосы, заговорив на пару тонов выше:              — Какой толк от этого разговора? Мы просто поливаем друг друга помоями, Эсфир. Ты хочешь узнать от меня, правильно или нет, что Казни проводят вот так, ещё и по группам показывают? Я не знаю. Я. Не. Знаю, — он отчеканил каждое слово. — Я понимаю, что это необходимо, чтобы все держали этот ужас в голове и у них был лишний стимул не слетать с катушек, но… Но это жестокость, да. Это. Жестокость. Это публичное убийство, которое с какого-то чёрта приходят посмотреть столько Судей! Это вынужденная жестокость, но я даже знать не хочу, почему на ней столько зрителей! — Он заходил из стороны в сторону.              Эсфир поправил воротник, но ничего не ответил, лишь вновь поджал губы и посмотрел куда-то в окно, отвернувшись от соученика. Алтер поначалу хотел остановить Като, но тот жестом попросил дать ему высказаться:              — Наставник, пожалуйста, дай мне договорить. Я без понятия, личности мы или механизмы. Я был полностью уверен, что личности, но после этой Казни я сам не понимаю, что думать. Я знаю, что наставник уже пережил всё это, и я доверяю его мнению и опыту, но… — он перевёл беспомощный взгляд со спины Эса на Алтера, —… но сейчас я растерян. Мне нечего сказать тебе, Эс. Правда. Я ведь действительно такой же, как и ты. Мы с тобой похожи, ты сам это знаешь. И я не хочу продолжать этот конфликт наших претензий: мы оба знаем, что мы не те, кем друг друга назвали. А давать и дальше волю минутному психу я не хочу. Прости. Прости, я пойду.              После чего он вышел прочь из зала, не оборачиваясь ни на кого. Громко хлопнула огромная дверь, эхо от её удара гулко пронеслось под сводами зала, а затем всё стихло. Алтер сжал рукой переносицу и вымученно выдохнул. Он винил себя за то, что толком ничего не смог сделать, чтобы предотвратить конфликт учеников. Может, стоило раньше их разнять, проявить больше жёсткости? Или же правильно, что они высказались? Алтер сомневался. Хоть он и был Судьёй, способным разбирать на мельчайшие детали поступки смертных, но в собственных жизненных вопросах временами всё равно не знал, какой выбор будет лучше. Эсфир рядом с ним всё так же не издавал ни звука, погружённый в свои мысли.              Это день выдался слишком тяжёлым для них всех.