Высшая Воля

      Прошла неделя после Казни Мешулама. Обучение Като и Эса продолжалось, и теперь они по большей части занимались оттачиванием своих боевых навыков, а также умений, необходимых для Суда. Алтер пообещал им, что скоро они смогут начать проводить собственные Суды, и эта новость их обрадовала. О Казнях больше никто не говорил, но Ал почувствовал себя спокойнее, когда понял, что никто из его учеников не перешёл грань и не стал дефектным. Но своё мнение о произошедшем они больше не озвучивали, да и друг с другом практически не общались, словно избегали. Алтер решил дать им время, а не влезать. В конце концов, они должны были сами уметь решать свои конфликты. Катриэль стал чаще отрабатывать атаки с хлыстом, теперь пробуя вписывать туда танцевальные движения, которые он черпал из мира смертных, когда спускался туда. Теперь у него выходило гораздо лучше: видимо, танцы и правда были его «недостающими винтиками». Его стиль боя стал более интересным, по-мужски красивым и, главное, более опасным.              Одна нога вперёд. Пауза и резкий выпад в подобии уверенного па, отскок назад в дерзком прокруте, мощный удар перед собой и уход в стойку с заведённой над головой рукой с хлыстом, точно в паузе, за которой должна последовать громкая, торжественная музыка. Каждое движение Като было преисполнено достоинства и силы, пока ещё детских из-за тела и неопытности, но в них уже вырисовывались будущие стать и мужественность. Он как раз заканчивал очередную тренировку, на самой её середине: ему нужен был кто-то, кто согласился бы помочь ему с отработкой блока, но все были заняты со своими партнёрами. Като подумал об Эсе, но тут же качнул головой с тихим вздохом: нет, он не хотел его трогать, пока Эс ещё злился, иначе их конфликт мог разгореться с новой силой. Като аккуратно смотал свой хлыст в кольцо и повесил на ремень брюк, решив сегодня остановиться на одних атаках, после чего неспешно направился с тренировочного полигона обратно в общие коридоры. Нужно было найти себе какое-то занятие, разгрузиться, прежде чем переходить ко второй части практики: контакту с прошлым смертных душ. Тогда, может, танцы? Буквально недавно было. А что насчёт книг? Вот это уже можно. Тем более, недавно в библиотеку принесли из мира людей новые произведения.              Като довольно быстро отыскал их на полках библиотеки, выбрал одну книгу, а после направился в Сад, дабы там спокойно почитать. Он нашёл безлюдное, живописное место со скамейкой под кроной раскидистого дерева с белыми цветами, и погрузился в увлекательный вымышленный мир, иногда убирая со страниц падающие лепестки. Он прочитал вот уже несколько глав, когда решил, что ему попалось не слишком интересное чтиво, но сойдёт, дабы убить время. В какой-то момент Като всё же зацепился за одну из арок книги, погрузился в неё и не услышал, как к нему кто-то подходил. Понял он это лишь тогда, когда над ним раздался до колик знакомый голос:              — Ну привет.              Като глухо выдохнул через нос и поднял взгляд красно-розовых глаз: Эсфир стоял перед ним, сцепив руки за спиной и криво улыбаясь. На какие-то мгновения Като ощутил тревогу, но подавил её, насколько это было возможно, и ответил:              — Привет.              — Я поговорить хочу с тобой. Можно сесть? — Эс указал на свободный край скамейки. Голос его звучал спокойно, даже в какой-то степени дружелюбно.              Когда он увидел разрешающий кивок, то плюхнулся на скамейку рядом со своим соучеником и комично, деланно-трагично вздохнул. Около минуты они просто молчали, глядя на деревья и кусты впереди, прежде чем Като всё-таки решил произнести:              — Так о чём ты хотел бы поговорить?              — О нас с тобой, — начал Эс серьёзнее, откидываясь на деревянную спинку и смотря вверх, на белоснежные цветы. — И о том, что мы видели недавно. В общем, прости. Я наговорил лишнего.              — Не стоит. Я уже и не помню, что ты там говорил. На эмоциях всякое бывает. — Като с лёгкой улыбкой пожал плечами. Он чувствовал, как ему становилось легче от того, что Эс заговорил с ним.              — А я вот помню, что ты мне сказал. — Эс с недовольным видом ткнул соученика пальцем в плечо и чуть наклонился к нему. — Про то, что я сильно гордый, чтобы признать тебя таким же Судьёй. И я… Ну… Хочу поговорить об этом. Если тебе интересно, что я чувствую.              На последней фразе голос его стал немного тише, и он опустил взгляд вниз, на каменную дорожку. Мимо них двоих, окружённых пышной зеленью, прошла группка смеющихся Судей. Кто-то в этой компании травил остальным анекдоты. Като проводил коллег взором, а затем спокойно и искренне ответил:              — Мне всегда интересно, что ты чувствуешь. Даже несмотря на то, что ты и твой стиль жизни мне не особо нравились до определённого момента.              — Ха-ха, твоя прямолинейность прям по сердцу режет, знаешь. — Эс глухо посмеялся, а потом продолжил, уже более медленно, вдумчиво: — Ты и сам знаешь, что Судьи живут только ради Судов, тут объяснять не буду ничего. И раньше я постоянно метался между двумя выборами: считать себя личностью или механизмом. Какие-то сомнения в собственном мнении не давали мне твёрдо сказать: «Да, я личность, полноценная, пускай и Судья». Мне постоянно нужно было какое-то подтверждение, что я и правда такой, ну и таким подтверждением стал ты.              Катриэль перевёл взгляд на Эса, пока не совсем понимая, к чему он клонил. Несколько лепестков с дерева медленно упали на дорожку перед ними.              — Ты был такой… Истукан, — Эсфир со смехом дёрнул плечом, — что казался взаправду просто машиной для Судов. Мне не было интересно, что там у тебя на душе, потому что я боялся увидеть в ней такого же Судью, как и я. В общем, за счёт тебя я стал чувствовать себя живым. Отвратительно звучит, да?              — Нет. Просто несколько трусливо. — Като провёл рукой по книге, глядя на её обложку.              — Да не надо, я знаю, что отвратительно. — Эсфир тоже смотрел на книгу в его руках, будто рассказывал всё именно ей. — А ещё хуже то, что я совсем растерялся, когда ты пришёл весь такой счастливый, увлёкся танцами и книжками. Я потерял соломинку, за счёт которой… Утешал себя и мнил полноценной личностью? — он сказал это с лицом, полным негодования. — Боже мой, это кто тут ещё истукан. Так, ладно. В общем, это сбило меня с толку. С одной стороны, я обрадовался, я был рад за тебя, но с другой… Я никак не мог привыкнуть к новому тебе. Опять начал сам в себе сомневаться, опять начал злиться, а потом ещё и Казнь эта. Одно за другое зацепилось, и я окончательно растерялся. Но сейчас я собрался.              Под конец он весело сделал жест рукой с поднятым вверх большим пальцем. Несмотря на внешнюю лёгкость, Эсфир заметно волновался. Это было видно по тому, как он прятал взгляд и периодами не в тему издавал смешки. Като же ощутил внутри себя, как ком мыслей становился лишь тяжелее, всё больше утаскивая вниз. Нет, не из-за слов Эса, а из-за того, что тема медленно переходила к Казни. Он посмотрел на своего соученика и откинулся на спинку скамейки, закидывая за неё одну руку:              — Немного неожиданно всё это слышать, конечно, но, Эс, я не злюсь на тебя ни за что. Наоборот, я понимаю всё, что ты чувствовал. Неопытные Судьи вроде нас часто в чём-то не уверены, а уж в таком вопросе — тем более. Самое главное, что ты нашёл в себе силы переступить через это. Наверное, всё-таки нет однозначного ответа, кто мы: личности или механизмы. Тут каждый сам решает, кем ему больше нравится быть. Но… Спасибо тебе большое, что доверил мне свои чувства. Это для меня важно.              Като улыбнулся ему, и Эс на мгновение растерялся. Раньше они никогда вот так не говорили по душам. И никогда не пытались понять друг друга. Между ними только недавно начал налаживаться контакт, после их первого похода в мир смертных, и он тут же оборвался после той ссоры. Глубоко в душе Эс понимал, что не хотел бы и дальше портить отношения, а потому сейчас и находился здесь. На протяжении всей этой недели он упорно старался разобраться в себе и своих эмоциях и теперь был готов честно поговорить о них. Готов был обсудить даже Казнь, о которой тоже думал сутки напролёт. Он знал, что и Като в последнее время было непросто, но не имел понятия о том, как начать об этом разговор, как лучше поддержать. В конце концов, он почесал затылок, неловко смеясь:              — Да ладно, зачем так официально. А вот насчёт личности не скажи. Я для себя всё-таки нашёл ответ. Мы с наставником долго беседовали, и я пришёл к выводу, что Судьи — всё-таки полноценные личности. — Он выглядел таким радостным, говоря это. Было видно, как собственные выводы и наконец укоренившееся мнение сделали его увереннее. — Знаешь, почему? А потому что мы много чего заимствуем у смертных. У нас такие же тела, просто с другим составом и отсутствием возможности иметь детей, чтобы мы не плодились тут бесконтрольно. А смертные тоже есть такие, так что и это мы заимствуем. Вообще это удобно. — Он хохотнул, решив отпустить шутку. — Мы испытываем тот же спектр эмоций, просто немного иначе, чтобы судить могли. Мы чувствуем, любим, ненавидим, радуемся и сомневаемся. Тогда смертные — такие же механизмы, просто из плоти и крови, но их же личностями считают. Поэтому я пришёл к выводу, что и Судьи — личности. Да, мы служим одной лишь цели, но это уж такая у нас особенность. Как-то так вот.              Он ухмыльнулся, довольный. Като было приятно, невыразимо приятно слышать, что они вот так беседовали, спокойно, словно друзья, которые решили обсудить важные и серьёзные вещи. Он слегка улыбнулся, но полностью согласиться с Эсом не мог, хоть и был искренне рад, что тот нашёл для себя такой ответ.              — Это замечательный вывод. Самое главное, что он тебе нравится. — Он склонил голову набок, наблюдая за очередным летящим лепестком.              Эсфир выглядел озадаченным:              — А ты не к такому выводу пришёл?              — Ну, — он замялся, но всё же продолжил, — я до сих пор не знаю. Ты вроде бы и верно всё говоришь, но в то же время на каждый твой аргумент я нахожу тысячу «но». Наверное, я просто ещё не нашёл свой личный ответ, вот и всё. Поэтому пока что я остановился на мысли, что мы и личности, и механизмы одновременно. Но от этого мне временами становится немного грустно и неуютно.              — Хм-м-м-м. — Эсфир нахмурился и приложил руку к подбородку, задумавшись. — Может быть, тебе стоит продолжать изучать мир? Тогда и ответ придёт. Но вообще я буду агитировать тебя присмотреться получше к моему мнению.              — Хе, посмотрим.              Между ними вновь повисла тишина. Не та гнетущая и холодная, как бывало раньше, но светлая и осторожная. Они оба словно боялись спугнуть эту атмосферу мира между собой, поэтому старались тщательнее подбирать слова. Сейчас Като чувствовал себя как никогда спокойно, и пусть вопросы, что мучили его, не рассеялись, но их тяжесть немного убавилась под осознанием того, что у него теперь мог появиться именно такой друг, какого ему долгое время не хватало. Тем временем Эсфир всё никак не решался что-то сказать: то открывал рот, то закрывал, то вновь открывал. Кажется, некая тема давалась ему сложно. Като это видел, но не стал вмешиваться, давая соученику собраться с мыслями. В конце концов, Эс всё-таки смог выговорить тихо и серьёзно:              — И что касается Казни. — Он заметил, как Като напрягся. И понимал его реакцию более чем хорошо. — Мне всё ещё сложновато говорить об этом, но я чувствую, что должен, иначе вечность буду сомневаться. Ух, готовься к длинному потоку. Я до сих пор считаю всё это показной бойней. Средством запугивания, чтобы остальных держать в узде. И, с одной стороны, я понимаю, что это действенно, потому что мне, например, не хочется стать дефектным, и я уже лучше контролирую свои мысли и желания. Но будь церемония не публичной, я бы относился к этому всему спокойнее. Да, Верховные Судьи очень осторожны и справедливы по отношению к осуждённому, насколько это возможно, но всё равно. Я не стал ненавидеть ни Верховных, ни Вередиктум, потому что понимаю, что без Казней нельзя, но моё мнение таково, что не надо их показывать широкой публике. Это неправильно. Я уже смирился с мыслью, что это устоявшееся правило никто из-за меня не станет пересматривать, просто больше не буду ходить на эти похороны. Одного раза хватило. На всю жизнь. А там уж не знаю, может, лет через двести я войду во вкус и на какой-то из Казней буду подбадривать палачей и… Боже… Прости, опять на нервах дурь несу, — в его голове вновь всплыли истошные крики Мешулама.              Он выдохнул и ладонями принялся растирать своё лицо, дабы привести себя в чувства. Иногда на эмоциях Эсфир начинал шутить совсем не в тему, даже если она была для него болезненной. Видимо, его мозг таким образом пытался заглушить стресс.              — Всё в порядке, тут сложно не начать вспоминать то, что было, — глухо, немного медленно ответил Като.              Всё это время он слушал Эса молча, чуть сгорбившись и глядя вниз, на носы своих чёрных ботинок. В какой-то степени он был солидарен с его мнением, но всё же по большей части видел ситуацию иначе. Может, потому что от природы был немного грубее, а может, потому что считал законы Вередиктума правильными, даже несмотря на их откровенную жестокость. Наверное, пришло время высказаться. Като с трудом сглотнул, а затем начал:              — Прости, но я опять скажу тебе поперёк. Не призываю со мной соглашаться, просто расскажу, что я думаю, хорошо?              — Да, конечно. — Эс кивнул. — Сейчас я в состоянии тебя услышать. Обзываться не буду.              — Хорошо. Эта неделя и для меня была трудной, очень. Я согласен с тобой в том, что Казни — это жестокость, огромная и беспощадная. Судьи переносят многие убийства и смерти земных рас, но когда дело касается своих, то сразу показывают множество эмоций. Но я всё ещё считаю, что необходимо проводить Казни именно так, как они проводятся сейчас: публично. Для меня это не средство запугивания, а возможность для всех Судей чётче помнить своё предназначение. Не из-за страха смерти, а из-за формирования страха потерять контроль над самим собой и стать таким, как Мешулам, например. Да и это лишь его случай такой… Буйный. Наставник рассказывал, что многие Судьи на Казни смирные и послушные, потому что понимают, что им необходимо освободить место для кого-то, кто ещё может судить души. И если Судьи будут видеть разные Казни, мирные и злобные, то и, наверное, свои жизни ценить будут больше. Стараться ради смертных, ради себя. Не из-за страха, а из-за простого желания жить. Прост-то… — он запнулся на слове, а затем с раздражённым вздохом резко откинулся на спинку скамейки. — Не могу, не выходит слова подобрать. В голове мыслей много, а слова получаются сухие.              — Нет-нет, я понял тебя. Ну, рациональное зерно в твоих словах есть. — Эс вздохнул и принялся рассматривать листья кустов напротив них. — Но мы с тобой всё-таки разные. Ты можешь принимать холодные решения, даже когда тебе очень больно и плохо. Как сейчас, например. Я же вижу, как тебя мучает то, что ты говоришь, хоть ты и считаешь это правильным. А я вот не могу так, для меня это всё-таки жестоко. Мне нужно время, чтобы всё принять, и то, как видишь, я не до конца понимаю твою позицию. Но это нормально, думаю. Спроси наставника — он вообще скажет какое-то третье мнение, которое противоречит нашим. Я просто рад, что ты тоже смог хотя бы здесь найти для себя ответ.              Като слабо улыбнулся в ответ Эсу. Да, и правда, хотя бы где-то. Для него самого периодами было сложно принять собственное решение, каким бы правильным оно ни казалось: Като постоянно думал о том, что поступал слишком жёстко или проявлял недостаточно эмпатии, эмоций или, в конце концов, души. Ему совсем не хотелось становиться куском камня, который везде руководствуется исключительно логикой. Поэтому некоторые фразы Эса сейчас заставили внутри него что-то сжаться. Он повернул голову к соученику и с натянутой, беспокойной улыбкой спросил:              — Думаешь, я жестокий?              — Да нет, ты в некоторых моментах мягче меня бываешь, уж не знаю, почему. — Эсфир резко поднялся со скамейки, почти что прыжком.              Като после этих слов почувствовал себя чуточку спокойнее. Уединённая атмосфера вокруг них изменилась: в этой части Сада начали появляться Судьи. Кто-то в группе, кто-то в паре, а кто-то в одиночестве. Разговор Като и Эса теперь было трудновато продолжить без лишних ушей, которые то и дело сновали по каменным дорожкам рядом. Некоторые и вовсе остановились напротив их скамейки, разглядывая прекрасные белые цветы на дереве. Эсфир печально выдохнул, понимая, что им двоим пора сворачиваться. Впрочем, они и так уже обсудили достаточно. Поэтому он встал перед Като с лёгкой улыбкой и протянул ему руку:              — Ну ладно, пойдём к наставнику, обрадуем его. О, кстати, ты во время той нашей ссоры сказал, что хочешь поближе общаться со мной?              Като на мгновение замер, а следом лишь легко, бархатно посмеялся, глядя на довольное выражение лица Эсфира. Он поднялся со скамейки, держа книгу в одной руке, а другой крепко сжал руку Эса.              — Да. Как и ты со мной.       

      В мире смертных наступил тысяча девятисотый год. Сколько же чудесных, поражающих воображение открытий было сделано за эти двести с чуточкой лет. Сколько уникальных изобретений создано. Само общество во всём мире начинало претерпевать значительные изменения, и теперь эволюционировали многие его законы, понятия нормы и морали. Но некоторые нормы рас остались такими же, как и прежде: убийство всё ещё считалось страшным грехом.              — Я даже не человек, чтобы присуждать мне это за грех, — грубоватый, уверенный голос эхом прокатился по мрачным стенам судейского зала.              — Отнюдь. Ты ошибаешься, смертная душа. — раздался второй голос. Низкий, хрипловатый и строгий, с нотками лёгкого превосходства.              В зале находились двое: Судья и осуждённый. Первый царственно, расслабленно восседал на троне, скрывая лицо за капюшоном судейской униформы. В его крупной и высокой фигуре чувствовалась стать, императорское благородство и степенность. Он сидел, закинув ногу на ногу и поставив локоть на подлокотник трона, двумя пальцами касаясь головы. Осуждённый являлся камалом. То была раса теневых демонов, обитающая на своей территории в Аду, называемой Финибус. Они были гораздо более сдержаны и последовательны в своих деяниях, нежели обычные демоны, и в их морали, возникшей тысячи лет назад, всегда существовало одно важное правило: строжайший запрет на убийство собратьев. Конечно, не все следовали ему. Как, например, взрослый камал, который сейчас был перед Судьёй — он погиб от рук родственников убитого им собрата. На лице осуждённого мелькнула зловещая, клыкастая ухмылка, рукой он резко провёл по своим чёрным волосам, а затем нервно замотал хвостом из стороны в сторону:              — Смеешь называть меня смертным? Я тебе не человек, повторюсь.              В его зелёных глазах полыхнула злоба. Он совершенно не страшился того, что сейчас был на последнем и самом главном Суде в своей загробной жизни. Его не пугала ни полутьма зала, ни стражи у стен, ни сам Судья, хладнокровно глядевший на него с пьедестала. Камал этот был крупным мужчиной, окутанным аурой свирепого хищника, готового идти по головам к своей цели, если потребуется. С момента своего появления на Суде он даже не пытался вести себя хоть сколько-то вежливо. Судья на троне после его слов снисходительно усмехнулся:              — Коли неизвестен тебе сей факт, так внемли же: для мира сего все вы — смертные создания. Итак, о заблудшая душа, ты действительно готов узнать вердикт свой? Готов ли ты принять судьбу свою?              Камал лишь скрестил руки на груди, скептично приподнимая брови. По залу прокатился металлический гул: огромные весы пришли в движение под тяжестью сердца и пера. Чаши быстро стали смещаться относительно друг друга, пока не остановились с резким грохотом: сердце стоявшей здесь души оказалось во сто крат тяжелее пера. Казалось бы, всё решено, но Судья с трона молвил:              — Прегрешения жизненные твои слишком мрачны, даже Весы Правды, размеренно и неспешно думающие, не смогли сдержать их черноты. Скажи же, о грешник, воистину ли ты готов погрузиться в пучины Ада, из коего прибыл? Не как его житель, но как плут, разбойник и убийца?              — Да-да, я понял. — Камал со вздохом махнул рукой. — Отправляй быстрее, раз я такой плохой.              — Лик мой — последнее, что ты видишь перед бесконечным циклом невыносимых страданий. Я дарую тебе шанс облегчить участь твою. Покайся во грехах своих, и тогда…              — Ну ты же меня в Рай не отправишь, дядя. Хватит комедию ломать. Раз мои одомашненные собратья возвели своей моралью убийство себе подобных в грех — пускай. Я ни о чём не жалею, та крыса это заслужила. — Камал обаятельно посмеялся, после чего нагло почти лёг грудью на трибуну перед собой.              — Глупец, — спокойно сказал Судья и медленно поднялся с трона, снимая с пояса хлыст, скрученный в кольцо. — Твоя дерзость — не более чем невежество перед лицом смерти и собственной судьбы. Спрошу же вновь, грешник: ты готов отдать всего себя на съедение пламени адскому?              Он неспешно спустился с пьедестала и гордо, с королевской статью направился к весам. Хлыст, точно голодный зверь, терпеливо тащился за хозяином, оставляя за собой фиолетовые нити у самого пола. Камал хотел сказать что-то ещё, но тут его голова заполнилась сотней воспоминаний из жизни: тяжёлое детство, распутная мать и отсутствие отца, но верные друзья, что готовы были поддержать его в любой ситуации. Бурная, дерзкая юность и такая же молодость. Азартные игры, алкоголь и всевозможные развлечения каждый день. Всё это для камалов не было грехом, хоть многие из них и отказывались от подобного, предпочитая иной досуг. Настоящий грех начинался дальше: убийство товарища, который продал вместо себя теперь попавшего на Суд камала, когда проиграл свободу в карты сородичам, незаконно занимавшимся работорговлей.              «Никто бы такое не стерпел», — медленно всплыло в сознании души.              Он вспоминал, как кровь его ещё живого товарища густой лужей растекалась под светом фонаря, как тот вопил от боли, умоляя убить его поскорее, но убийца был беспощаден: ломал пальцы, руки, ноги, выворачивал суставы и превращал их в месиво. Монотонно, получая удовольствие. Даже сейчас, стоя в зале и снова видя картины своего страшного деяния, камал улыбался во все зубы, с упоением, с наслаждением вперившись взглядом в перекошенное от боли лицо товарища из прошлого. Желая, адски жаждая убить его ещё несколько раз. Он не смог сдержать довольный смешок. Судья приподнял свою голову, склонив её набок:              — Нет в тебе ни капли раскаяния.              Голос его звучал сурово. Осуждённый перевёл на него затуманенный взгляд: эту душу спасти было нельзя. Судья искренне, всей душой хотел помочь, направить на истинный путь, но более не видел в этом смысла. Он коротко, раздосадовано вздохнул, а затем подошёл ближе, почти к самой трибуне. Камал был воистину высоким, на голову выше своего палача, и смотрел на него, как на очередную мошку на своём пути, когда иные дрожали от близости Судьи.              — О заблудшая душа, за сим услышь же ты вердикт свой. — Он начал заносить руку с хлыстом над своей головой, торжественно и грозно.              — Погодь, — резко, грубо перебил его камал. — Раз уж всё равно страдать, так дай хоть повеселюсь напоследок!              В то же мгновение он словно молния сорвался с места, вытянув руку вперёд и намереваясь разодрать длинными когтями лицо Судьи, спрятанное под тенью капюшона. Тот даже не шелохнулся: только издал печальный вздох, и камал ощутил, как нечто тяжёлое будто бы легло на него сверху. Его тут же со всей силы, с грохотом прижало к полу, так, что было трудно, почти невозможно дышать. Он принялся скрести по полу когтями, сдавленно хрипя от боли, разливающейся по всему телу, и никак не мог даже приподняться под весом невидимого врага. Воздух начинал заканчиваться. Гневный, полный ярости взгляд камала потух, в нём появилась немая мольба. Судья подошёл к нему почти вплотную и тихо произнёс:              — На колени, надменный глупец.              Злоба и ненависть тут же вспыхнули в глазах осуждённого, но его тело само по себе стало исполнять приказ Судьи, как бы он ни противился. На колени. Для него это было самое позорное, самое унизительное, что только можно придумать. Пусть это и была обычная практика Судей по отношению к разъярённым душам, без высокомерия или тёмного чувства превосходства, просто средство успокоения. Камал скрежетал зубами, ни в силах что-то сказать, а когда оказался на коленях, то настолько сильно впился когтями в тёмные плиты зала, что оставил на них глубокие царапины. Взор его говорил одно: убью. Судья же без тени эмоций занёс над осуждённым хлыст, будто бы перед танцем:              — О грешник, да будет же строптивая, непокорная душа твоя гореть в самых пучинах Ада, пока не превратишься ты в пепел. Такова судьба твоя за прегрешения твои. Да будет так.              После чего быстро, элегантно опустил руку. Хлыст с тихим свистом разрезал воздух, реальность и оставил страшную, глубокую рану на осуждённом камале. Тот взревел от резкой, жгучей боли, после чего растворился в чёрной дымке. Зал окутала тишина. Суд был окончен, а весы медленно вернулись в своё изначальное положение: к равновесию. Сам Судья тут же скинул капюшон и облегчённо выдохнул: это был Катриэль, только заметно изменившийся внешне. Теперь это был на вид молодой человек лет двадцати, с широкими плечами, крепким, но не слишком крупным телосложением и правильными чертами лица. Он закинул назад свои неудобно упавшие длинные волосы, что сверкнули жемчужным отливом под тусклым светом луны за окном, а затем посмотрел вперёд и вдруг улыбнулся: из-за колонны вышли ставшие уже такими родными для него Алтер и Эсфир. И если первый за два столетия никак не изменился, то Эс — очень даже. В росте он почти сравнялся с Като, и теперь наставник был чуть пониже их обоих. Эс стал стройным парнем, с по-мужски красивым телосложением и дружелюбными, приятными чертами лица. Причёска его оставалась всё той же, за исключением того, что за прошедшее время он решил сделать асимметрию ещё более заметной: одна сторона его волос теперь почти доходила до подбородка, а вторая была довольно короткой. Он первым почти что подлетел к Като, по-хозяйски закинул ему руку на плечи и радостно засмеялся:              — Ишь какой, на колени он теперь их ставит. — Его тембр, высокий и мелодичный, мог очаровать кого угодно.              — Это необходимо, дабы души знали своё место. — Като широко заулыбался в ответ. Голос у него был низкий и приятный, точно тёмный бархат.              — Я знаю: сам так делаю. Но у меня это выходит пожёстче, чем у тебя, ты их слишком жалеешь. В следующий раз на моём Суде смотри внимательно, как надо. — Эсфир ткнул друга пальцем в щеку, недовольно хмурясь.              Тот лишь молча, с более спокойной улыбкой пожал плечами, отклоняя голову в сторону, дабы в него не тыкали. Много воды утекло с того момента, как Като и Эс решили попробовать вновь наладить отношения. Их затея довольно быстро претворилась в жизнь: когда они там, в Саду, более сотни лет назад поговорили по душам, то смогли наконец понять друг друга, принять и начать уже настоящую дружбу. Конечно, сперва не всё шло гладко, и им пришлось пережить ещё несколько, уже более мелких ссор, прежде чем они окончательно привыкли друг к другу и смирились с некоторыми неисправимыми чертами каждого из них. Конфликты между ними случались и сейчас, но уже не такие масштабные, как тогда. Алтер же всё никак не мог нарадоваться своим ученикам, которые теперь могли иногда самостоятельно проводить Суды с его разрешения в его же зале. Для получения собственных им нужно было для начала закончить обучение.              — Ну что же, — Ал, счастливый, подошёл к ученикам, — вы оба замечательно справляетесь с Судами, у меня нет замечаний ни к кому из вас. Продолжайте в том же духе и точно сможете закончить обучение в пятьсот лет. Особенно ты, Эс, пожалуйста, проводи больше времени за теорией. Опять начинаешь отлынивать со своей скрипкой.              — Но я же не отстаю. — Эсфир приподнял брови с лёгкой ухмылкой.              — Где-то я этот ответ уже слышал. — Алтер выдохнул, со строгостью и теплом глядя на него.              Катриэль смотрел на них, чувствуя такой домашний, непередаваемый уют, от которого на сердце становилось так светло. За последние двести лет их больше не тревожили никакие сильные потрясения вроде Казней, за исключением одного: вместо Мешулама был рождён новый Судья. И то, сие событие было хорошим и вызвало улыбку. Эсфир-таки наконец смог купить себе настоящую скрипку, притворяясь представителем разных рас и потихоньку заработав нужную сумму денег смертных. Своё приобретение он обожал всей душой и никак не мог расстаться с ним: в каждую свободную минуту рвался исполнить хотя бы одну мелодию, пока наставник вновь не загрузил повторением и закреплением материала. Кроме того, сам Алтер был доволен тем, что его старенькая, повидавшая жизнь виела наконец насовсем вернулась к нему. Правда, теперь он сам периодами брал у Эсфира скрипку, дабы оценить её звучание и просто познакомиться с новым инструментом.              Настали спокойные, обычные дни для Судей, какие они только могли желать.