Высшая Воля

      Сегодня на самом краю тренировочного полигона никого не было. Все Судьи тренировались где-то там, очень далеко, оставляя Эсфира наедине с собой и бескрайними, манящими просторами космоса. Он поудобнее расположил подбородок на подбороднике своей возлюбленной скрипки, с воодушевлением занёс смычок над струнами, а затем внимательно, сияющим взглядом аметистовых глаз всмотрелся в картину впереди: пугающая, но в то же время такая чарующая чернота, усеянная мириадами звёзд, больших и маленьких, белых, жёлтых, переливающихся всеми цветами радуги. Далёкие вселенные и туманности виднелись за несуществующим горизонтом, а такая близкая и родная Луна пыталась загородить собой огромное Солнце. Эсфир улыбнулся ещё шире, и что-то в груди его приятно кольнуло, даруя вдохновение. Он начал играть мелодию, певучую и торжественную, продолжая глядеть на грандиозный пейзаж и фантазируя о том, что могло быть там, где ещё не ступала нога Судей. Увлечённый, полный любви и страсти к музыке, он словно бы остался совсем один, стал ещё одной звездой, самой яркой во всех вселенных, той, что первая появлялась на каждом вечернем небе, гордо подняв голову.              Некоторые Судьи, слыша его музыку, отвлеклись от своих тренировок и решили послушать или вовсе подойти немного ближе, но не более: не хотели спугнуть настроение маэстро. Они молча, маленькой группкой собрались позади, наслаждаясь таким интересным зрелищем. Когда Эсфир закончил играть, то медленно, осторожно и любовно снял скрипку с плеча, душой всё ещё находясь очень далеко, за линией иных миров, поэтому для него стало полной неожиданностью услышать за спиной аплодисменты. Он слегка вздрогнул, а затем резко повернулся к зрителям, после чего наконец улыбнулся и выдохнул со смехом, почесав одной рукой, в которой был зажат смычок, затылок. Правда, после этого собрался и галантно, грациозно поклонился, как и положено музыканту перед своей публикой.              «Не думал, что отсюда меня будет слышно», — размышлял он, когда уже шагал обратно в длинные, переплетённые меж собой коридоры Вередиктума.              Для Эса давно было привычным выступать перед публикой: иногда он промышлял этим в мире смертных, многие уголки которого уже знал, как свои пять пальцев. В конце концов, за двести лет он сам или вместе с Като и наставником успел побывать в каждой стране. Сейчас ему больше нравилось путешествовать в одиночку: меньше надо было ломать голову над тем, где лучше остановиться, чтобы все остались довольны.              «Так, а который час?» — Он забегал взглядом по стене, выискивая на них часы.              В последнюю сотню лет в Вередиктуме стало модно вешать повсюду часы, дабы Судьям было проще ориентироваться в бессменном космосе, где ранее для них существовало лишь приблизительное исчисление времени. Изменилось не только это: теперь и таверна Судей получила обновление в виде красивого названия «кафе», стремясь идти в ногу с современными реалиями мира.              Эс ещё поискал по стене, а затем всё-таки нашёл механические, большие и круглые часы, они показывали шесть вечера. Отлично, можно пойти в библиотеку и проверить, дописал ли его знакомый Судья новые заметки к книге об одной из смертных рас. Эс довольно быстро оказался на нужном месте: всё то же большое, белое помещение в несколько этажей, столь торжественное, аристократичное и тихое, со множеством книжных шкафов, кресел, столов и стульев. Казалось, здесь ничего не поменялось, даже растения в элегантных горшках словно были всё те же. Эсфир нашёл глазами нужного Судью, который сидел за тёмным столом, сгорбившись над листами бумаги, и старательно выводил на них авторучкой символы языка Вселенной. Того, на котором говорили Судьи, и за счёт которого они могли понимать всех созданий своего мира, а также их самих понимали все расы. Эсфир, с улыбкой сцепив руки за спиной, бесшумно подошёл к Судье сзади, затем наклонился и спросил почти над самым его ухом:              — Ты закончил?              — Да твою ж! — Почти подскочил тот на стуле от испуга, а потом недовольно повернулся к тому, кто посмел потревожить его за работой.              На них тут же обратили внимание смотрители библиотеки и предупреждающе шикнули, призывая к тишине. Эс кивнул им, сдерживая смех, затем повернулся обратно к знакомому и зашептал, виновато вскинув руки:              — Прости, я не хотел напугать. — Наглая ложь. Ему просто было интересно посмотреть, как его знакомый отреагирует.              — Тц, — цокнул тот языком, поправил очки в зелёной оправе, располагавшиеся у него на носу, и повернулся обратно к бумагам, убедившись, что смотрители точно прошли мимо. — Нет ещё, не закончил. Запись новых особенностей поведения и культуры — это не быстрая работа. Ты уже пятый за полчаса, кто меня об этом спрашивает.              — Понял, виноват.              Эсфир, конечно, знал, что такая работа быстро не делалась, но ему очень уж хотелось прочитать новый материал в числе первых, дабы поскорее отставить его и отвязаться от очередного поручения наставника. В целом в мире существовало множество разных рас, грехи, поведение, повадки и мораль которых следовало досконально знать каждому Судье. Естественно, в одиночку собрать всё это не представлялось возможным даже для хранителя мира, поэтому были Судьи, которых направляли в места проживания определённой расы, дабы там они вели наблюдения и записывали всё необходимое как для Судов, так и для обычных знаний. Работа эта обычно была интересная, но очень уж кропотливая. Эсу как-то раз стало любопытно попробовать себя в этом деле, но он тут же отказался, узнав, что для этого придётся постоянно, совсем постоянно находиться в компании смертных, что ему не сильно нравилось: Эсфир не находил пребывание в их обществе чем-то занятным.              Наконец он вернулся в реальность из мыслей, ещё раз посмотрел на своего старательного знакомого, вздохнул и решил оставить его в покое и пока заняться чем-то ещё. Например, выпросить у наставника провести ещё один Суд самостоятельно. Алтер всё чаще позволял им с Като делать это, но не настолько часто, как им хотелось бы. А что уж говорить о Судах над блуждающими душами — они пока не провели ни одного. Блуждающей душой называли ту, что находилась на грани жизни и смерти, как бы застревая меж двумя мирами. Подобное происходило со смертными во время, например, клинической смерти. В такие моменты к ним являлся Судья и проводил особый Суд, выясняя, достойна ли душа продолжить жить, или же ей пора на покой. Отстаивать своё право на существование душа должна была силой воли и тягой к жизни, путём прохождения разных психологических испытаний. Эсфир вдоль и поперёк изучил подобные Суды и рвался провести хотя бы один, но Алтер всё отнекивался, говоря, что ещё рановато им для такого. Мол, сперва нужно привыкнуть к обычным.              «Опять бережёт нас слишком сильно. Один раз уже доберёгся». — Эс глухо выдохнул, вспомнив тот кровавый день.              Сейчас мысли о Казни вызывали у него меньше эмоций. Может быть, их стёрло время. Иногда он вспоминал о Жизель, которую теперь видел крайне редко, и то мельком. Ему хотелось спросить, как она чувствовала себя, узнать, правдивы ли слухи о том, что за её обучение взялась сама госпожа Меира, но всё никак не подворачивалось удобного случая. Что ж, оставалось лишь надеяться, что у неё всё в порядке. Эсфир уже хотел из общего коридора пройти в тот, что вёл к личным залам, но остановился, когда услышал лёгкий, строгий звон колокола. Многие Судьи, находившиеся там же, где и он, остановились и подняли головы к потолку, будто могли что-то там увидеть. Звук повторился три раза, после чего стих, и некоторые потянулись к тренировочному полигону. Кто-то же просто продолжил идти туда, куда шёл.              «Ух ты, кто-то назначил кому-то дуэль. Не насмерть, но назначил. Так, наставник, прости, но мне нужно посмотреть, что там. Вдруг словлю вдохновение на новую мелодию». — Эсфир развернулся и с любопытством направился обратно, за потоком Судей.              Дуэли в Вередиктуме случались не слишком часто, но обычно становились объектом всеобщего интереса, практически наравне с каким-нибудь новеньким спектаклем. Причины такого радикального способа решения проблемы бывали разные: начиная от самых трагичных и печальных, и заканчивая иногда чем-то крайне банальным, вроде смертельной обиды за какое-то неосторожно сказанное слово. И в чём же причина была сегодня? Совсем скоро это предстояло узнать. На арене уже собралось немало народу к тому моменту, когда Эсфир дошёл до неё. Многие места оказались заняты, и ему пришлось взобраться на самые верхние ряды, дабы оттуда рассмотреть, где ещё остались свободные каменные кресла, к которым можно телепортироваться. Самих виновников торжества пока не было видно на поле внизу. Наверное, готовились к своему выходу. Пока Эс старательно крутил головой по сторонам, справа от себя, по восточной стене арены, среди сотен фигур он заметил две знакомые: одну с длинными волосами жемчужного оттенка, а вторую, пониже, с копной цвета блонд. Улыбка сама по себе возникла на его губах, и он, решив остановиться на этом выборе, телепортировался к своим целям, пока те как раз собирались сесть в пустые кресла.              — Вы тоже решили посетить сие мероприятие? — с весельем в голосе Эс тронул Като и Ала за плечи со спины, внезапно оказываясь между ними.              — О, Эс, — тут же отозвался Алтер, легко потрепав ученика за плечо в ответ. — Ага, нам не оставалось выбора. — Он перевёл взгляд на Като, словно передавая слово ему. Эсфир тоже теперь с нескрываемым интересом смотрел на друга, ожидая от него объяснений.              Като уселся на одно из мест, положив одну руку на ручку кресла, а затем начал со вздохом, заметив на себе взгляды:              — Эти двое устроили скандал прямо в кафе, пока мы с наставником сидели и пробовали новое блюдо.              Тем временем атмосфера на арене заметно оживлялась: чем больше приходило зрителей, тем всё более шумно становилось, прямо как на настоящем стадионе. Свободных кресел оставалось всё меньше.              — Оу, — Эс приподнял брови, — а что стало предметом спора?              — Девушка одного из дуэлянтов. Кажется, какой-то Судья сильно её оскорбил, и он с её возлюбленным уже собрались сцепиться прямо там, посреди посетителей, но я остановил их, чтобы они ничего не разнесли и… — Он устало подпёр голову рукой, будто она была готова расколоться от боли. — Дёрнул же меня кто-то сказать: «Хотите выяснить отношения — сделайте это на полигоне». После чего они сказали, что дуэль — действительно лучший выбор. Но я вообще ни слова не сказал о поединке, я сказал подраться на полигоне…              Като закрыл глаза, чувствуя, что ко всему происходящему случайно приложил руку. Алтер слабо улыбнулся, усаживаясь рядом с ним, после чего взглянул на Эса, хлопая по пустому креслу рядом со своим, пока его не занял кто-то ещё:              — В общем, мы после всего не могли не прийти и не посмотреть, чем всё это закончится. Я уже говорил Като, что здесь нет его вины, ибо они сами решились на сражение.              — Я и не упоминал ничего про вину. — Като вскинул брови, искренне не понимая, почему ему приписывали это чувство. — Дело в моём ощущении некой ответственности за этих Судей.              Эс быстро юркнул в кресло и облегчённо выдохнул: успел. Мимо них троих иногда проталкивались Судьи, извиняясь и при этом старательно впериваясь глазами во все ряды. На арене царила совсем другая атмосфера, нежели на Казни: здесь все были взбудоражены происходящим, как хорошим матчем. Никто не ждал смерти или холодящего душу ужаса. Да, конечно, на дуэлях текла кровь, много крови, но для умеющих быстро восстанавливаться Судей это не являлось чем-то страшным. Скорее, просто неудобным. Многие активно обсуждали грядущее действо.              — А-а-а, ну и ещё потому, что тут поединок за честь дамы, да? Ты же любишь такое? — Эсфир хитро ухмыльнулся, перегибаясь через наставника к другу, почти что ложась на него.              Алу явно было не очень удобно, но он молчал. Като же, не поворачивая головы и не отнимая от неё руки, краем глаза глянул на Эса:              — Не отрицаю, но только сейчас я здесь по уже названной причине. Ну и ещё я раньше никогда не видел поединки, хочется узнать, как тут и что устроено.              — Сначала будет красивое махание хлыстами, а потом они начнут, поливая друг друга руганью, кататься по арене и вырывать своему сопернику волосы. — Эсфир резко перегнулся обратно, негромко смеясь. — Шучу. Судьи до такого не опустятся, но вообще было бы интересно. Может, даже интереснее махания хлыстами.              — Это тебе тогда в мир смертных, там такое часто. — Като криво улыбнулся, хохотнув.              Эсфир лишь чуть скривился, выражая явный протест: разборки смертных по большей части казались ему глупыми или зверскими, будто словами они совсем не умели решать свои разногласия. Не все, конечно, но встречались такие экземпляры. С другой стороны, прямо сейчас они сидели на арене, где Высшие существа, хранители мира собирались бить друг другу лица из-за девушки. Весьма иронично. Алтер молча слушал беседу учеников, скрестив руки на груди, а когда они замолчали, то подумал лишь об одном: а саму девушку вообще спросили, хотела ли она, чтобы из-за неё поднимали такую шумиху? В кафе Алу показалось, что она желала как можно скорее просто уйти, но её возлюбленный уже объявил о дуэли, поэтому деваться было некуда. Алтер осматривал ряды арены, но нигде её не видел. То ли не замечал, то ли она была где-то ещё, а может, и вовсе не пришла. Като и Эс заговорили на другие темы, но Ал их не особо слышал, хоть и сидел между, ибо вспомнил о нескольких других поединках, которые застал ещё во времена своего обучения у наставницы. Зрелище это было действительно красивое и динамичное, но совсем другое — дуэль насмерть. В этом случае поле арены превращалось в кровавое месиво, до тех пор, пока одного из участников не порубят хлыстом на куски, либо не сотрут в труху. Буквально. На таких поединках присутствовали Верховные Судьи, дабы после сразу же упокоить истинную форму убитого и забрать его оболочку для изготовления стража. Ал до сих пор помнил эту гробовую, мёртвую тишину среди зрителей, пока один дуэлянт четвертовал другого.              —… а ты, наставник? — громкий голос Эса над ухом выбил из размышлений.              Алтер моргнул разок, а затем с виноватой улыбкой протянул:              — М-м-м?              — Я говорю: «А ты участвовал в дуэлях?». Может, тоже дрался за даму сердца? Кстати, а она вообще была у тебя? — Эс вновь почти висел на наставнике. Он стал весьма тактильным по сравнению с собой прошлым.              — Кстати да, ты о себе с этой стороны никогда не рассказывал. — Тут же навис с другой стороны Като.              И он тоже. Но в гораздо меньшей степени.              Алтер слабо хохотнул на такой град сменяющих друг друга вопросов, а затем положил руки на макушки учеников, отодвигая их обратно на их кресла:              — Нет, я не участвовал. Дамы у меня были, но драться мне за них не приходилось, слава Богу. Как-то мирно всё с ними решалось.              — А где эти дамы сейчас? Погоди, их у тебя сразу несколько было, что ли? Наста-а-авник… — Эс деланно-осуждающе закачал головой.              Като не удержался от низкого, бархатного смешка.              — Нет, конечно. — Ал с мягкой строгостью посмотрел на ученика. — Судьи до такого… А хотя… — Он вздохнул с тенью ухмылки, вспомнив пример кого-то из знакомых. — Это крайне редкие случаи, и они очень осуждаемы. Так можно и дефектным стать. Так, ладно, не о том говорим. Большинство моих дам были Судьями, одна была демоницей. Сейчас они где-то со своими новыми кавалерами, а демоница сама осталась одна. Это всё долгие истории, не будем ворошить их.              Ему не очень сильно хотелось обсуждать эту тему с учениками, ибо он не желал погружать их в мир иногда не самых честных и не самых простых отношений. Да и рассказывать о себе с этой стороны Ал тоже не горел желанием. Като и Эс поняли его, поэтому дальше лезть не стали, хотя некоторые вопросы в их головах всё-таки появились. Но да ладно, им было достаточно того, что наставник поделился ещё одной историей из своей жизни. Неожиданно над всей ареной зазвучал бойкий, короткий звон колокола, возвещающий о начале поединка. По краям поля тут же возникли дуэлянты: телепортировались, скорее всего, из своих залов. Арена загудела громче. Между ними двумя, в центре поля, возник третий Судья — ему, как бы это ни звучало, отводилась роль судьи или же секунданта, который должен был наблюдать за ходом поединка и следить, чтобы никто из его участников не начал бойню насмерть или же случайно не нанёс смертельные раны. Такого посредника выбирали сами дуэлянты, и обычно это был кто-то из их знакомых.              — Уважаемые зрители, попрошу тишины. — Секундант вытянул руку, строго глядя на стройные круглые ряды.              Всё пространство на боевом поле было магически усилено так, чтобы звуки, возникающие там, доходили до каждого присутствующего. Толпа тут же послушно смолкла, и секундант продолжил:              — Сегодня мы собрались здесь по случаю несмертельной дуэли между нашими собратьями. Меня зовут Фишел, сегодня я выступлю в качестве посредника по просьбе самих дуэлянтов. Судья Давид, — он посмотрел налево, на высокого мужчину с рыжими короткими волосами, — и Судья Рафаэль, — взор направо, на худого, но такого же высокого мужчину с каштановыми кудряшками, — прошу, озвучьте при свидетелях свои претензии друг к другу.              Давид первым гордо, раздражённо хмыкнул, упирая одну руку в бок:              — Этот мерзавец оскорбил мою дорогую Левану, назвав её «слепой девицей, которая выбрала не того». Всё никак не смирится, что не мил той, с кем учился у одной наставницы. Я терпел твоё присутствие, потому что не хотел расстраивать Леви: всё же ты её соученик. Но моему терпению настал конец: ты перешёл всякие границы, и теперь ответишь за свои слова своей кровью.              — Какие громкие и пустые речи ты толкаешь для того, кто даже не в состоянии выслушать собственную даму. — Рафаэль хмуро смотрел на оппонента. — Да, я действительно сорвался на неё, но ты раздул из мухи слона, когда сама Левана не хотела всего этого и была готова решить всё мирно. Что ж, я приму твой вызов, если это поможет тебе понять, что к желаниям любимой нужно хоть иногда прислушиваться.              Секундант кивнул, позволяя толпе стать свидетелем добровольного согласия обеих сторон на поединок. Като в кресле устало и разочарованно произнёс:              — Мне уже не интересно.              — Чегой-то? А как же твоя ответственность? — Эс повернул к нему голову с ухмылкой на лице.              — Я передумал. Мне казалось, что здесь будет нечто благородное, а это обычная мыльная опера с двумя горячими головами.              — Это жизнь. Даже Судьям она свойственна, особенно совсем молодым. — Коротко посмеялся Ал.              Тем временем ситуация на поле развивалась дальше. Зрители начали тихо обсуждать происходящее. Секундант незаметно вздохнул, что-то одними губами пробормотав, а после громко произнёс:              — Здесь и сейчас поклянитесь соблюдать правила проведения несмертельной дуэли. Давид, прошу тебя начать, как организатора.              Давид, у которого заходили желваки, сквозь стиснутые зубы процедил слова: «Клянусь не причинять вред свыше того, что указан в правилах проведения несмертельной дуэли. Клянусь своей честью и именем Судьи». После него всё это повторил суровый, как скала, Рафаэль. Фишел, секундант, приказал каждому из дуэлянтов встать на свою позицию, а затем сам отошёл к краю поля, за специальную черту, дабы оттуда наблюдать за ходом боя. Противники же встали друг напротив друга в середине, не отрывая полного ярости взгляда со своего недруга и расправляя с громким щелчком хлысты. Замелькали фиолетовые нити, разрезая саму реальность. Пока сражение ещё не началось, Фишел поспешил напомнить:              — Запрещено пользоваться скипетром для собственного восстановления. Поединок проходит до тех пор, пока один из участников не сдастся.              Зрители на арене загудели, гадая, кто именно сегодня победит. Благо, в Вередиктуме невозможно было делать ставки, да и Судьи от природы не имели подобной тяги. Им, не отмечавшим никакие праздники и даты, хватало простого зрелища в их не слишком разнообразной жизни в пределах родного дома. Наконец, Фишел объявил начало боя. Он даже не успел договорить фразу до конца, как соперники уже кинулись друг на друга, осыпая градом мощных ударов хлыстов и давлением гравитации. Оружие свистело в воздухе, оставляя фиолетовые полосы, а затем с громким грохотом вгрызалось в землю, поднимая клубы пыли. Под мощной магией почти трескалось поле. Давид и Рафаэль шли на равных: никто из них не мог задеть другого. Они виртуозно уворачивались от атак, уклонялись и нападали, столь агрессивно и дерзко, что временами от вьющейся вокруг них пыли не было ничего видно. От их битвы Эс ощутил, как по телу пробежала лёгкая волна мурашек: какой бы запутанной или даже глупой ни являлась причина дуэли, само сражение выглядело восхитительно. Сражающиеся Судьи — это что-то сродни искусству: Давид сделал лёгкий, но смертоносный выпад хлыстом и смог задеть Рафаэля, пускай и лишь вскользь по плечу, но тот быстро ушёл из-под атаки и с дальней дистанции принялся бить оппонента молниеносными короткими ударами, при этом зажимая в гравитационную клетку. Давид не растерялся и, словив пару атак спиной и щекой, по сжатому воздуху, будто по ступеням, выпрыгнул из ловушки и в развороте ударил хлыстом по врагу, но тщетно: тот отразил всё плотной волной гравитации.              Эсфир видел в этом сражении непередаваемую красоту, свойственную лишь их расе: царскую, властную и такую благородную. Каждый Судья во время боя выглядел так, будто являлся божеством, и это осознание иногда заставляло Эса вздрогнуть, прямо как сейчас: с широкой, полной вдохновения улыбкой на лице. Он уже слышал в голове эту музыку, этот несгибаемый, волевой марш, что идеально подошёл бы сюда. Шум толпы, разговоры соседей по креслам — всё для него исчезло, оставив лишь двух дуэлянтов и бесконечную, с каждой минутой всё больше и больше преображающуюся мелодию.              «Нужно будет записать её, а потом заставить Като под неё подраться, пускай даже с манекеном: с его танцевальным стилем боя это точно будет выглядеть более царственно. Так я сделаю её ещё лучше». — Его улыбка стала шире, и Эс, словив эйфорию от своих идей, тихо посмеялся.              Алтер взглянул на него краем глаза и приподнял уголки губ: он уже знал, что, когда Эс выглядел вот так, значит, скоро от него можно было ждать новый шедевр. Правда, от ученика ему пришлось отвлечься, когда на поле боя стали происходить изменения: сражение наконец сместилось в чью-то пользу. Рафаэль сделал грубый замах и рассёк противнику ногу: из-под рваной брючины, уже окрасившейся красным, виднелась глубокая рана. Давид лишь крепче стиснул зубы: на время сражений Судьи отключали чувство боли. Он начал утрачивать контроль над эмоциями и, выбрав нужный момент, с силой оттолкнул соперника гравитацией, затем ещё, ещё и ещё, каждый раз в разные стороны. Он трепал его словно куклу, пока Рафаэль не смог выбраться из этого ада с помощью прибивания себя самого к земле. Ему пришлось тут же увернуться, ибо сверху на него полетел пласт сжатой атмосферы. Вновь поднялась пыль. Соперники порхали по всему полю, точно бабочки, но такие шумные, слишком быстрые. Удар за ударом, грохот за грохотом. Иногда полосы, рассекающие реальность, не успевали исчезнуть, как на их месте тут же появлялись новые. Так продолжалось ещё около пяти минут, а затем многие зрители на арене, в том числе и Эс, издали удивлённый звук: в сторону отлетела чья-то отрезанная рука. Когда пыль улеглась, стало видно, что это была рука Рафаэля: из оставшейся культи хлестала кровь, но Судья кинул на неё только один быстрый взгляд, будто это была какая-то мелочь. Он ещё мог сражаться. Они вновь сцепились.              Эсфир, эйфория которого уже прошла, подумал о том, что всё-таки не хотел бы сам когда-то участвовать в дуэли, ибо это всё казалось больно уж хлопотным: сиди потом и отращивай отрезанные конечности да зализывай раны. Это хоть и занимало меньше минуты, но всё равно приятного было мало. Лучше уж пытаться решить всё мирным путём. Он ловил себя на мысли о том, что Судьи — воистину уникальная раса. Даже взять этих двух дуэлянтов: сейчас они во власти чувств дрались между собой, а уже через час пойдут судить смертные души. Как ловко Судьям удавалось балансировать на этой грани между трезвым рассудком и эмоциями, не становясь дефектными и не теряя способности проводить Суды. Так Эсфир нашёл для себя ещё один аргумент в пользу своей укоренившейся точки зрения о том, что их раса — действительно не просто механизм.              Дуэль продолжалась, трибуны сдержанно гудели. Где-то ближе к середине всего действа руки лишился и Давид: видимо, то была месть. Сражение стало менее быстрым, оба Судьи начинали больше уходить в оборону. В один момент они вообще остановились и долго смотрели друг на друга, будто продумывали тактику, а затем всё завершилось за секунды: они одновременно атаковали один другого с расстояния при помощи пластов гравитации, точно выстрелом из пистолета, а после Рафаэль рухнул на землю — ему повредило вторую руку. Зрители ахнули и затихли. Тем не менее, Давид остался со сломанной ногой. На второй, пока ещё здоровой, он с улыбкой допрыгал до своего противника, после чего указал на него рукоятью хлыста и хрипло спросил:              — Сдаёшься?              В крови, грязные, лохматые, в рваной униформе они вперились взглядами друг в друга. Рафаэль упорно пытался встать, но Давид каждый раз гравитацией грубо укладывал его обратно. Это уже было похоже на избиение младенца. Зрители на своих местах практически не разговаривали, ждали, что случится дальше. Многим было жаль Рафаэля. В конце концов, он с горечью, с такой злобной, пылающей обидой стиснул зубы и скривился, почти выплёвывая:              — Я сдаюсь.              Давид весь засиял хищной, довольной ухмылкой. Он уже собрался что-то сказать, но на полуслове умолк: услышал хруст собственных ног. Мир перед его глазами внезапно покачнулся, и он рухнул рядом с Рафаэлем. Когда Давид опустил взор вниз, то обнаружил лишь смятые в единый фарш кости и плоть, что раньше были его ногами: противник, улучив секунду, когда Давид отвлёкся, стиснул их со всех сторон гравитацией. По трибунам понеслось множество шёпотков с самыми разными эмоциями.              — Да чтоб тебя! Это тебе не поможет! Ты уже сдался, и лишь после меня повалил, какой в этом толк?! — Давид в ярости пытался приподняться на руке.              — А суть в том, что чтобы сдаться, нужно сказать другую фразу. А ты, идиот, поверил. — Рафаэль улыбался, глядя в бездонную пропасть космоса над головой. — И что в тебе вообще нашла Левана…              Давид только сейчас понял, что его обвели вокруг пальца. Он явно хотел на повышенных тонах начать новый скандал, но в итоге лишь с психом выдохнул и бухнулся обратно на землю. Над ареной повисла тишина. Эсфир чуть поморщился от вида изуродованных судейских тел, но вместо него мысли вслух озвучил Като:              — Ужасное зрелище. Я понимаю, что им не больно, и это не серьёзные раны, но всё же.              — Да уж. — Вздохнул совершенно не удивлённый Ал. — А я думал, что они сбавят обороты где-то к середине и не станут доводить до крайностей. Защита чести дамы — действительно необходимая вещь, но нужна мера, чтобы это благородное дело не переросло в обычный мордобой.              Всё это время Ал смотрел довольно спокойно, как и Като. Хотя, если уж говорить откровенно, Като думал о том, что сам хотел бы поучаствовать в настоящей битве. Не насмерть и без изуродованных ног, а просто проверить свои силы и навыки. Тренировка — это одно, а реальный враг — совсем другое. Но при этом он не горел желанием обзаводиться таковым или тем более специально задирать кого-то, чтобы сразиться.              «Можно было бы нелегала какого приструнить или опасное для мира создание убить». — Он на секунду закрыл глаза, раздумывая.              Убить? Надо же, ему впервые подумалось о таком.              Като поднял веки и чуть нахмурился: любой Судья когда-то будет вынужден пойти на убийство. Обычно это происходило по приказу Верховных, когда возникала необходимость уничтожить на месте дефектного Судью, пытавшегося укрыться от правосудия, либо когда появлялся кто-то, кто угрожал уничтожить весь мир и имел для этого более чем достойную силу. Убивать дефектных было сложнее всего, даже полностью осознавая их опасность: всё-таки это свои же собратья. Като выдохнул. Лучше уж ловить нелегалов, тех, кто незаконно пересекал границы миров, и с ними организовывать простые бои в качестве наказания. Ну или, опять же, разбираться с могуществом, которого быть не должно. Почему-то при этой мысли Като ощутил лёгкий трепет, как перед важным и ожидаемым событием. Но рассказывать о таких чувствах он никому не желал.              Тем временем, к дуэлянтам вышел Фишел и задал один простой вопрос сразу обоим:              — Признаёте поражение?              — Признаю поражение. — Кивнул Рафаэль. Странно, но выглядел он довольно умиротворённо. Возможно, ему было достаточно того, что он смог почти буквально смять своего давнего соперника.              Давид ещё несколько секунд нервно кусал губы, а затем буркнул:              — Признаю поражение. — Фразу, которая действительно заканчивала дуэль.              Фишел кивнул, после чего поспешил объявить зрителям результаты поединка:              — Поединок официально признаётся завершённым. Исходом её стала ничья. Дуэлянты, прошу, лежите смирно, сейчас я вас подлечу. Остальных попрошу расходиться.              И затем, вытащив из-под пальто скипетр, сел на корточки и принялся постепенно восстанавливать сначала одного, а затем другого Судью: артефакт светился мягким белым светом, а изувеченные тела постепенно обретали свою изначальную форму. Толпа на зрительских местах отреагировала на исход сражения по-разному: кто-то был рад, что эта кровавая драка наконец закончилась, кому-то было мало впечатлений, а кто-то даже и не знал, как вообще оценивать произошедшее. Постепенно все стали расходиться по своим делам, и арена начала пустеть. Фишел убрал заклинание, которое позволяло слышать все звуки с поля, и теперь ругал то Давида, то Рафаэля, нередко упоминая имя девушки, из-за которой всё началось. Не было толком слышно, что именно он им говорил, но, кажется, суть состояла в том, что эти двое сильно расстроили свой объект воздыхания дуэлью, которую она не просила. Эсфир вздохнул, вскочил с кресла и с удовольствием потянулся: у него уже всё занемело от такого долгого созерцания.              «Ну ладно, дальше сами разберутся. Но на месте этой девушки я бы с ними поговорил, а то они так в следующий раз поубивают друг друга», — подумал он, на выдохе с ухмылкой опуская руки. — «Так! Так, так, так! Мелодия!»              Он тут же, весь сверкающий неимоверной радостью, повернулся к наставнику и другу:              — Като! Като, Като, дорогой мой друг!              — Да-да, это я. — Тот обаятельно хохотнул, вставая с кресла и приподнимая брови. — И я знаю этот взгляд. Мне вновь нужно что-то станцевать для тебя?              — Не просто «что-то», а самое лучшее, что у тебя есть!              — Тогда это не для тебя. — Като с независимым видом поправил воротник своего бордового пальто.              — А для кого ещё, если не для меня? — Эсфир с честными глазами упёр руки в бока. Взгляд его упал на Ала. — Наставник, а ты поможешь мне с мелодией? Я только на твой опыт положиться и могу.              Мимо них прошли несколько Судей, извиняясь за беспокойство. Наверное, их троице тоже пора было уходить, пока они не остались совсем одни на этой огромной арене. Алтер, пропустив собратьев, тепло улыбнулся просьбе ученика и согласно закивал:              — Конечно. Кстати, ребят, раз уж мы идём обратно к нам в зал, то я хотел бы вам там что-то показать.              Он был таким счастливым, что, казалось, сейчас начнёт светиться ярче солнца. На лицах Като и Эса появились мягкие улыбки при виде такого наставника, и первый ответил:              — Мне уже интересно, что там такое. Раз даже ты в таком предвкушении, там явно что-то необычное.              — Какая-то вещица из мира смертных? — предположил Эс, сцепив руки за спиной.              Ал буквально на секунду стал выглядеть так, будто его раскусили, но мгновенно убрал все выдававшие его эмоции и с загадочным выражением лица прошёл вперёд:              — А вот узнаете.              Ничего не оставалось, кроме как пойти за ним. Все вместе они двинулись прочь с арены, за потоком, который как раз медленно рассасывался у входа. Фишел тем временем продолжал залечивать двух дуэлянтов, которые уже начали переругиваться между собой. Кто-то предложил ему помощь, но он отказался: решил, что лучше сам ими займётся, пока они не втянули в свои ссоры кого-то ещё.       

      Огромная серебряная дверь отворилась, и в зал вошли трое его хозяев. Двое из них сразу осмотрели всё помещение, но никаких изменений не увидели: всё те же стражи, те же длинные окна и полумрак вокруг. Внезапно Като подумал о том, что хотел бы посмотреть на судейский зал, оформленный в светлых тонах, но у него не было знакомых с таким. Надо попросить Эса узнать у его друзей, вдруг кто-то разрешит. Тем временем Алтер с самым довольным видом подошёл к трону, а затем выудил из-за него ту самую вещь из мира смертных. Точнее, две вещи: настоящий фотоаппарат, популярную у людей нынче бокс-камеру «Kodak», и фотоальбом, оформленный в бордовых и чёрных цветах. Эс и Като, стоило им увидеть более чем знакомый деревянный корпус с выдвижными частями, тут же оживились: у смертных они подобное видели далеко не единожды.              — Ого, наставник, это ты от нас такую красоту прятал? — Эсфир подошёл поближе к Алу с одной стороны, разглядывая занятное устройство.              Като подошёл с другой, больше интересуясь фотоальбомом. В его голове возникла мысль, к чему именно всё шло, но пока что он решил молчать, светло улыбаясь. Алтер посмеялся на слова Эса, а затем взял альбом в обе руки и раскрыл на первых страницах, при этом оставив камеру парить в воздухе за счёт гравитации. Внутри оказалось множество снимков любительского качества, но было видно, как старался их создатель передать красоту и важность момента. Тут находились кадры со всех зон Вередиктума: кафе со множеством Судей, тренирующийся на полигоне Карми (эффектно позирующий для снимка), какие-то знакомые Ала, сидящие в саду, и даже господин Йехезкель, мило улыбающийся в объектив. Было много снимков и мира смертных, по большей части Франции, столь любимой Алом: живописные улицы, дамы в красивых платьях и элегантные кавалеры с новенькими цилиндрами на головах, разные достопримечательности и даже популярный бутик «Самаритэн», расположенный в Париже. И это лишь первая страница. Алтер с гордостью посмотрел на свои работы, а затем ответил:              — Я хотел для начала научиться более-менее красиво фотографировать, а потом уже вам показать, какое у меня появилось новое увлечение. Вот, это пока что мои лучшие фото. Ох, сколько же плёнки я на них истратил, один мой смертный знакомый уже устал её проявлять, — под конец он издал слабый смешок, а затем перевернул страницу.              Там красовались другие страны, виды которых завораживали не меньше Франции. Като и Эс с интересом рассматривали каждый снимок, ибо были далеки от этого искусства, хотя им нравилось изобретение людей, которое позволяло буквально сохранить самые важные моменты в жизни. Като ещё раз оглядел все фотографии, а после негромко изрёк:              — Какие уютные работы.              Эс наставником согласно закивал.              — И сразу чувствуется, что снимал именно ты: всё выглядит так мягко и жизнерадостно, — закончил Като свою мысль.              Алтер, явно вдохновлённый похвалой, заулыбался только шире, перевернул ещё одну страницу, но тут же, не выдержав, всё-таки решил раскрыть свою затею, ради которой и позвал учеников:              — Большое спасибо, я рад, что вам нравится. Ну, раз так, то вы не будете против, если я нас сфотографирую? Очень хочется оставить на память. Буду в старости глядеть и восхищаться тем, какие у меня прекрасные ученики.              Глаза Эса мгновенно загорелись, и он закивал активнее, несколько раз повторив «Угу». Като, естественно, тоже был только за. Глядя на наставника, он понимал, что для него это была не просто очередная фотография, а нечто гораздо большее. Самое важное и любимое, что только могло быть. От этих мыслей Като ощутил, как внутри что-то сжалось, так по-родному, тепло, и следом спросил:              — Мы определённо согласны, только вот кто будет держать камеру?              — Никто, она сама себя подержит и нас сфотографирует. — Алтер взял «Kodak» в руки и принялся настраивать, чтобы фото вышли как можно более лучшего качества, и чтобы не пришлось потом делать всё заново.              После этого он вновь оставил уже раскрытую камеру парить в воздухе, взял обоих учеников под руки и потащил за собой, к окну, дабы на них падало побольше естественного света. Камера на гравитации послушно направилась за ними и остановилась напротив. Ал магией поднял её ещё чуть выше, при этом предупредив учеников:              — Так, почти готово, теперь надо встать как-то красиво.              Он неожиданно сгрёб их обоих ближе к себе, закинув каждому руку на плечи. Эсфир тут же улыбнулся, закинув руку на наставника в ответ, а второй сложив пальцами «V», но вдруг убрал жест, задумавшись над другим, в то время как Като, на мгновение оторопевший, всё медлил: он не часто обнимал Ала, а потому не привык к такому. Спустя пару секунд он чуть деревянно, но повторил его объятия, вторую руку просто заведя себе за спину. Он не очень понимал, как лучше было бы встать. Все трое выглядели такими счастливыми, как никогда раньше. Алтер вдруг глухо выдохнул, чуть опустив голову, ученики перевели на него взгляд, но он выпрямился с широкой улыбкой:              — Ну что, приготовились? Эс, выбрал, что сложить пальцами? Като, расслабься немного, это фото не на розыск. Итак… Раз, два… Три!              Раздался щелчок затвора, на который надавили гравитацией, затем ещё один, ещё и ещё. Ал собрался сделать несколько снимков, дабы после выбрать из них самый лучший. Вдруг где-то будет засвечено? Или вдруг вылезут какие-то дефекты? Всё должно было быть на высоте, ведь это…              «… будет самая главная фотография в моей жизни», — подумал он, крепче обнимая ребят.              Он уже давно считал их своими детьми. Как и они были привязаны к нему, как к кому-то гораздо большему, чем к наставнику. Они втроём сделали ещё несколько фото, при этом чуть меняя позы, и вскоре плёнка внезапно закончилась. Алтер в лёгкой панике подбежал к камере, словно та была виновата в случившемся, и лишь печально выдохнул, склонив голову набок:              — Вот чёрт, я забыл, что у меня было так мало плёнки. Ох, надеюсь, там есть хорошие кадры, а то придётся довести моего знакомого до белого каления. — Он сложил камеру обратно, и та вновь превратилась в аккуратный ящичек.              — А ничего, что ты этому своему знакомому так открыто носишь информацию с Вередиктума? — спросил Эс, сцепив руки за спиной.              — Я каждый раз изменяю его восприятие, и он думает, что это просто какой-то костюмированный вечер. Так что ничего страшного.              — Ну тогда ладно. — Эс кивнул, а затем вдруг на мгновение в предвкушении закусил нижнюю губу. — Так, так-так, а когда мы сможем увидеть фотки?              Алтер посмотрел на ученика, немного подумал, теперь уже глядя куда-то в потолок, и ответил:              — Ну, где-то через несколько дней, потому что у него довольно много работы. — В один момент вид у него стал такой же нетерпеливый, как и у Эса: — Я тоже очень хочу увидеть, что там получилось.              Като, смотря на них, таких оживлённых и радостных, тепло и мягко улыбался. Он и сам сильно ждал фото, уже зная, где будет его хранить: во внутреннем кармане пальто, дабы оно всегда было рядом. Эс и Ал ещё немного пообсуждали будущий снимок, совместно думая, какой именно из его вариантов окажется самым удачным, но спустя пару минут Эс внезапно щёлкнул пальцами, из-за чего Ал умолк, не поняв, что случилось.              — Наставник, — начал он с хитрой ухмылкой, — ты обещал мне помочь с мелодией. Как и ты. — Он указал на Като. — Только поможете мне после того, как я получу наконец новый материал, ладно? Мой несчастный знакомый Судья уже должен был его закончить.              Эсфир посмотрел на часы, висевшие на стене. Они показывали девять вечера. Много же времени, однако, заняла та дуэль. Алтер кивнул с негромким: «Конечно», а Като хохотнул:              — Без проблем, раз уж мой боевой стиль так тебе нужен.              — Отлично, тогда я скоро вернусь! Надеюсь, не будет никакой души, которую наставнику придётся судить!              Пока он говорил это, то уже быстрым шагом двигался к двери, а под конец фразы вышел из зала. Ал тихо усмехнулся вслед ученику и принялся аккуратно складывать друг на друга камеру и альбом на одном из подоконников, пока Като молча и немного задумчиво наблюдал за его действиями. В один момент Алтер тихо вздохнул:              — Давно уже Эс не просил меня помочь ему с музыкой: сам со всем справляется. Да и моя виела его скрипке не ровня — даже сыграть вместе не выйдет. Может быть, мне тоже скрипку купить? — Он присел на подоконник, поднимая умиротворённый взгляд фиолетовых глаз на Като.              — Как тебе самому хотелось бы. Эта виела ведь много для тебя значит. Не будет жалко бросать? — Като подошёл к Алу поближе.              Ему нечасто удавалось остаться с наставником вот так наедине: Эс почти всегда был рядом. А ведь периодами Като хотелось этого. Хотелось поговорить о чём-то повседневном с одним лишь Алом, может, даже просто помолчать. Иногда Като чувствовал, что наставника ему будто не хватало, словно он так мало о нём знает.              Алтер протянул длинное «хм-м», раздумывая над словами ученика, а затем скрестил руки на груди, приподняв уголки губ:              — Может, и жалко, но мне не обязательно её совсем бросать. Всё-таки это подарок моей наставницы, и я не хочу забывать о нём вот так. С другой стороны, постоянно цепляться за прошлое, закрывая глаза на настоящее, — тоже не очень хорошо. Хотя я и не то чтобы закрываю… Знаешь, наверное, я всё-таки подумаю над покупкой скрипки.              — Хорошо. Буду с нетерпением ждать, когда ты что-то на ней сыграешь. — Като отчаянно думал, как же продолжить разговор.              Ал посмеялся в ответ коротко:              — Будешь танцевать и под мою музыку?              У Като за последнее столетие сформировалась привычка: он нередко танцевал просто так, не особо заботясь о том, видел его кто-то или нет. Была ли это понравившаяся ему музыка, звучавшая откуда-то, или всего лишь мелодия в голове — он мог сделать несколько движений, а то и вовсе превратить их в полноценный танец. Като на пару мгновений закрыл глаза, а следом негромко промолвил:              — Конечно.              Алтер ответил ему благодарной улыбкой. Больше тем для разговора не нашлось, а потому они оба замолчали. Впрочем, Като было и этого достаточно. Теперь им оставалось лишь дождаться Эсфира и помочь ему с его новым шедевром.