Пламя и пепел

***

Глава 4. Берег для бури

Первые дни после отъезда Эйриона тянулись странно и пугающе тихо. Несмотря на суету слуг и постоянный надзор гвардейцев, сопровождавших её повсюду — от торжественных служб в септе до долгих прогулок по внешним дворам, — Дейна кожей ощущала невыносимое, звенящее одиночество. Раньше Эйрион всегда был рядом. Он заменял ей охрану, заполняя собой всё пространство вокруг; его присутствие было тяжелым, порой удушающим, но неоспоримым. Теперь же, лишившись его тени, она чувствовала себя не свободной, а ненужной — брошенной вещью в пустом зале. Щебет фрейлин казался ей бессмысленным шумом прибоя, а редкие встречи с Эггом — лишь бледными вспышками света на фоне сгущающихся сумерек в её душе. Но даже приезд брата не сулил ей исцеления. Напротив, с каждым закатом страх внутри Дейны рос, сплетаясь в тугой ледяной ком. Она ежечасно прокручивала в голове его будущее возвращение, гадая, какой будет его ярость. Мысль о том, что она стала безмолвной соучастницей заговора отца против собственного брата, жгла её изнутри сильнее дорнийского солнца. Она знала то, чего не знал он, и это знание ощущалось на языке горьким вкусом предательства. Дейна полюбила проводить долгие часы в садах или на открытых галереях, откуда открывался вид на Малый двор. Только здесь ей удавалось выкроить глоток мнимой свободы, хотя за её спиной всё так же застыли гвардейцы. Безмолвные, точно каменные изваяния, они походили на цепных псов, от которых нельзя было добиться ничего, кроме сухих ответов. В лучах полуденного солнца их доспехи сияли так ослепительно, что стражи казались Дейне не живыми людьми, а частью архитектуры Красного Замка — холодными, твердыми и лишенными души. В один из таких дней её взгляд упал на Валарра и его молодую жену. Их союз был продиктован политикой, как и всякий брак в их роду, но со стороны казалось, будто их окутывает невидимый кокон из нежности и почтения. Она видела, как Валарр ведет её за руку, как они склоняются друг к другу в тихом разговоре. Когда леди искренне рассмеялась какой-то его шутке, Дейна почувствовала укол в груди — она сама уже забыла вкус такого смеха. Эта простая семейная теплота казалась ей чем-то бесконечно далеким, почти мифическим, как тени скалистых гор Дорна за горизонтом. Ни в ком из своих близких — ни в суровом отце, ни в беспутных братьях — она никогда не встречала подобного милосердия. Втайне Дейна мечтала, что когда-нибудь боги смилостивятся и над ней, послав мужа, с которым её будет связывать не только обет, но и доброта. Чуть поодаль она заметила дядю Бейлора и леди Джену. То, с какой лаской дядя принимал заботу жены, когда та поправляла его воротник, заставляло Дейну болезненно завидовать. Их семья была для неё идеалом, островком света в холодном океане долга. Глядя на них, она с особенной горечью осознавала пропасть, разделявшую её родителей, чей брак был лишь сухим соглашением перед лицом Короны, в котором уважение давно вытеснило даже тень «любви» Её литанию в облаках и робкие мечтания о счастливом замужестве прервал взгляд дяди Бейлора. Он стоял внизу, в самом центре своего маленького семейного мира, но каким-то чудом почувствовал её присутствие, находясь в десятках ярдов от галереи. Бейлор поднял голову, и в его глазах Дейна увидела не простое любопытство, а глубокое сочувствие, словно он мог на расстоянии ощутить вкус той горечи, что скопилась у неё на сердце. В этом замке, полном интриг и фальшивых улыбок, взгляд Десницы был слишком честным — он видел её печаль так ясно, будто она была высечена на её лице острым клинком. Поняв, что замечена, Дейна невольно вздрогнула, но не отвела глаз; в этот миг ей больше всего на свете захотелось спуститься вниз, к нему, чтобы хоть на мгновение коснуться той безмятежности, которой дышал каждый его жест Но ждать не пришлось. Бейлор Сломи Копье, коротко кивнув жене, направился к лестнице. Вскоре послышался размеренный звук его шагов — спокойный, уверенный, не такой резкий, как у её отца. Гвардеец у входа на галерею вытянулся в струну, но Бейлор лишь легким движением ладони отпустил его прочь. Он подошел к парапету и встал рядом с Дейной, но не заговорил сразу. Некоторое время они просто стояли вдвоем, подставив лица нежному весеннему солнцу и наблюдая за тем, как внизу Валарр помогает леди Кире сойти с невысокого уступа. — Они напоминают мне танцующих журавлей, — негромко произнес Бейлор, глядя на сына. — Столько грации и так мало страха перед тем, что они могут оступиться. В их возрасте мир кажется надежным подмостком. Дейна перевела взгляд на дядю. Вблизи он казался еще мудрее, а в уголках его глаз притаились морщинки — не от вечного гнева, как у Мейкара, а от частых улыбок. — У них есть на то причины, дядя, — тихо ответила она. — В вашем доме... стены кажутся теплее. Бейлор наконец повернулся к ней, и его взгляд скользнул по её лицу, подмечая и бледность кожи, и тени под глазами. — Стены везде одинаковы, дитя. Всё дело в людях, что их наполняют. Я часто вижу тебя одну на этой галерее. Ты кажешься здесь холоднее самой тени, словно боишься, что солнце может обжечь тебя, если ты выйдешь на свет. — Солнце иногда бывает слишком жестоким, — Дейна опустила глаза к своим рукам, нервно терзающим край рукава. Бейлор накрыл её ладонь своей — его рука была сухой и теплой. — Ветер и солнце здесь ни при чем. Замку твоего отца не хватает огня, чтобы согреть такую душу, как твоя. Он строит крепости, но забывает, что в них должны жить люди, а не доспехи. Он выдержал паузу, давая ей привыкнуть к этой непривычной доброте, а затем спросил так мягко, будто это была случайная мысль: — Знаешь ли ты, племянница, в честь кого твой дед-король выбрал тебе имя? — спросил он, и голос его прозвучал низко, почти как шепот прилива. Дейна опустила голову, разглядывая узоры на камне. — В честь Дейны Непокорной, — ответила она, и это имя отозвалось на языке горечью. — Мой отец никогда не упускает случая напомнить мне об этом. Он говорит, что это имя — вечный призыв к смирению, чтобы я не повторила её ошибок. Она была позором нашего рода: не подчинялась законам, завела грешный роман вне брака и родила бастарда, который чуть не утопил Вестерос в крови. Отец считает, что её дикость — это яд, который я должна выжигать в себе молитвами. Бейлор вздохнул, и в этом вздохе слышалась усталость человека, слишком долго знавшего Мейкара. — Мой брат всегда был черствым и прагматичным. Он видит мир как шахматную доску, где фигуры должны стоять на своих клетках, — Бейлор сделал паузу, его взгляд стал далеким. — Но история, которую он тебе рассказывает — это история, написанная победителями. Мужчинами, которые боялись её. Он подошел к самому краю, положив руки на парапет. — Я помню другую Дейну. Она была неповторимой. В ней было столько огня, что холодные стены Девичьего склепа не могли его потушить. Она была воином в душе и обладала умом более острым, чем валирийский клинок. Она рано потеряла свою единственную любовь и не пожелала покориться глупым правилам, которые диктовали ей, как дышать и кого желать. Дейна подняла на него глаза, полные изумления. Бейлор продолжал, и каждое его слово падало в её душу, как драгоценный камень: — Трон принадлежал ей по праву крови, Дейна. Она должна была стать Королевой, первой в своем роде. Но мужчины возразили. Лорды Вестероса испугались не бастарда, который появился у неё, — они испугались её силы. Её непокорности. Того, что женщина может быть мудрее и решительнее их всех. Они украли её корону и заперли её, назвав величие «безумием». Он повернулся к племяннице, и его голос окреп: — Я смотрю на тебя и вижу её. Ты похожа на неё так, как пламя свечи похоже на солнце. Но ты взяла её достоинство, оставив позади её недостатки. Ты обладаешь её волей, но в тебе есть милосердие, которого ей не хватало. — Но разве они были не правы, дядя? — голос Дейны дрогнул. — Мой отец говорит, что сила без узды — это путь к пепелищу. Он боится, что во мне проснется та же «непокорность», и тогда я стану обузой для семьи, или хуже того — угрозой. Бейлор понимающе кивнул, его взгляд стал жестче, но не по отношению к ней, а к тем истинам, которые он озвучивал. — Узда нужна лошадям, племянница, а не драконам. Твой отец путает покорность с мудростью. Он верит, что если согнуть клинок достаточно сильно, он станет послушным. Но сталь ломается, если её перекалить. — Он замолчал, вглядываясь в горизонт, где Черноводная сливалась с небом. — Посмотри на моих сыновей. Валарр добр, Матарис смел. Я учу их, что власть — это не право брать, а обязанность защищать. А твой отец учит вас, что власть — это право подчинять. Он снова повернулся к ней, и в его глазах вспыхнул странный огонек. — Ты когда-нибудь задумывалась, почему Эйрион так яростно вцепляется в тебя? Почему он окружает тебя стражей и своим вниманием, точно ты — редкий зверь в зверинце? Дейна почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Он говорит... он говорит, что бережет меня. — Он бережет свою единственную связь с реальностью, — отрезал Бейлор. — Эйрион — это буря, которая ищет берег. А ты — этот берег. Но берег не должен тонуть под волнами, Дейна. Ты имеешь право на свой собственный голос, даже если этот голос шепчет «нет». Твоя тезка, Непокорная, потеряла всё, потому что не умела играть в их игры, она только боролась. Я же хочу, чтобы ты научилась другому. — Чему же? — прошептала она. — Терпению камня, который стачивает воду, — Бейлор улыбнулся, и эта улыбка была печальной. — Ты думаешь, что ты слабее братьев, потому что у тебя нет меча. Но в этом замке слова и взгляды убивают вернее стали. Твоя сила — в твоем сердце, которое еще не огрубело. Не позволяй Мейкару превратить его в кремень, и не позволяй Эйриону выжечь его своим пламенем. Бейлор положил руку ей на плечо, и Дейна впервые почувствовала, как её внутренняя «золотая клетка» дала трещину. — Из всех детей Мейкара ты — самая достойная. Твои братья... они либо тонут в вине, либо в собственном гневе. Но ты — другая. Скажу тебе то, что не осмелится сказать твой отец: будь ты мужчиной, Дейна, ты была бы лучшим королем, которого когда-либо видел этот замок. В тебе есть то, чего не купишь за золото и не добьешься мечом — истинное величие духа. Дейна осталась на галерее в полном одиночестве. Даже гвардеец, тенью вернувшийся на свой пост сразу после ухода десницы, не мог нарушить воцарившуюся внутри неё тишину. Последние слова дяди — те, что он произнес почти шепотом, но с твердостью истинного короля, — эхом отзывались в её сознании, проникая в самые потаенные уголки души. По телу прошла волна мелких мурашек. Это не был привычный страх перед гневом отца или одержимостью брата — это был трепет перед весом ожиданий, возложенных на неё человеком, которого она считала самым достойным в их роду. Бейлор увидел в ней не просто «упорядоченную фигуру» на шахматной доске Мейкара , а живое пламя, превосходящее своей чистотой ярость Эйриона. На мгновение Дейна ощутила невиданный прежде прилив силы. Ей казалось, что она действительно может стать тем «камнем, что стачивает воду». Но этот порыв тут же сменился горьким, обреченным отчаянием. Она понимала: это признание навсегда останется их опасным секретом. В глазах остального мира — отца, братьев, придворных лордов — она по-прежнему оставалась лишь красивой тенью или ценным товаром, который можно выгодно обменять на верность великого дома. Однако что-то внутри неё безвозвратно изменилось. Золотая клетка, в которой её так долго держали, дала трещину. Всматриваясь в горизонт, где Черноводная сливалась с небом , Дейна впервые почувствовала ту самую «внутреннюю непокорность», которой её так пугал отец. Теперь это была не угроза, а единственная опора. Пусть жизнь всё еще текла мимо неё, подчиняясь чужой воле, теперь она знала: внутри неё зреет величие, которое никто не сможет у неё отнять. Последующие недели до приезда Эйриона тянулись так же тихо, но теперь в этой тишине больше не было удушающей грусти. Страх и мысли о «предательстве» брата, прежде терзавшие её по ночам, постепенно сменились тихим принятием. Дейна осознала, что решение отца было не «страшным судом», а необходимостью, даровавшей ей неожиданную передышку. Она ощутила странную, почти невесомую легкость в своем положении «прекрасной тени». Оказалось, что в отсутствии Эйриона есть своя прелесть. Она всё еще скучала по нему — привычка была слишком сильна, — но теперь видела разницу. Гвардейцы, сопровождавшие её повсюду, были скучны и безмолвны, но они давали ей куда больше пространства для вдоха, чем её собственный брат. Отцу и матери, как и прежде, не было до неё дела, и это равнодушие стало для Дейны щитом: оно позволяло ей не соответствовать их вечным ожиданиям, а просто жить. Часто, глядя на раскинувшийся за стенами город из окна своих покоев или из окна кареты по пути в Великую септу, Дейна предавалась мечтам. В своем воображении она блуждала по узким закоулкам Королевской Гавани совершенно одна, без надзора и тяжелых доспехов за спиной. Она представляла, как смешивается с толпой, вдыхает запахи рынка и, быть может, даже смотрит выступление бродячего театра, о котором так много слышала. Рассветы сменялись закатами, и в череде этих спокойных, размеренных дней Дейна почти не заметила, как пролетело несколько месяцев. Но вот наступил день, которого она одновременно и ждала, и опасалась. Несмотря на то что она научилась находить тихую радость в его отсутствии, привязанность к Эйриону — глубокая, вросшая в саму её суть — давала о себе знать. Они еще никогда не расставались на столь долгий срок. На рассвете, когда над Красным Замком протяжно и властно завыл рог, возвещающий о прибытии высоких гостей, сердце Дейны пропустило удар Экипаж принца Эйриона въехал во внутренний двор под аккомпанемент грохота копыт по брусчатке. Дейна уже ждала на ступенях. Её привязанность к брату, взрощенная годами страха и обожания, тянула её вперед сильнее любого долга. Чуть поодаль застыли Мейкар и Дианна. Отец выглядел так, будто был высечен из того же камня, что и замок: суровый, с вечной складкой гнева меж бровей. Дверца кареты распахнулась, и наружу вырвался запах дороги: пыль, конский пот и дорогая кожа. Эйрион ступил на землю так, словно принимал капитуляцию вражеского города. Его серебряные волосы были спутаны, а в фиолетовых глазах горел тот самый нездоровый, искрящийся огонь, который всегда предвещал беду. Он проигнорировал родителей. Его взгляд, миновав суровое лицо отца, сразу нашел её — свою верную тень на ступенях. Дейна почувствовала, как по спине пробежал холодок, а «золотая клетка», о которой предупреждал Бейлор, вновь захлопнула свою невидимую дверцу. Едва формальные приветствия с Мейкаром и Дианной были завершены, Эйрион, не снимая дорожного плаща, шагнул к сестре. Дейна, позабыв о строгом этикете, которому её учили с колыбели, и о тяжелых взглядах септ, бросилась в его объятия. — Дорогой брат! — выдохнула она, уткнувшись лицом в грубую шерсть его плаща, пахнущего костром и чужими землями. — Как же я скучала... Мои дни были серыми без твоих рассказов. Пообещай, что немедленно поведаешь мне всё о Хайгарден! Эйрион обнял её — крепко, почти до боли, — и на мгновение его лицо смягчилось, утратив свою хищную остроту. — Не проходило и дня, чтобы я не вспоминал о тебе, милая Дейна, — прошептал он ей в волосы. — В тех краях холодные ночи, но мысли о доме согревали меня лучше любого вина. Их маленькую идиллию, точно удар меча, прервал голос отца. Мейкар стоял на вершине лестницы, скрестив руки на груди, и его тень ложилась на них обоих. — Хватит сантиментов, — отрезал принц. — Я отправил тебя в Хайгарден не за сказками для сестры. Идем в малый зал. Я желаю получить отчет о твоей поездке и о том, чему ты там научился, прежде чем пыль на твоих сапогах успеет высохнуть. Мейкар фактически вырвал Эйриона из объятий Дейны, и брат, бросив на неё короткий, многозначительный взгляд, последовал за отцом. Радость Дейны мгновенно испарилась, сменившись ледяной тревогой. Живот скрутило тугим узлом, а сердце, казалось, решило провалиться в пятки. Она знала, что за закрытыми дверями малого зала сейчас решается его судьба. Отец не станет медлить — он обрушит на Эйриона новость о свадьбе, которую готовил за его спиной все эти месяцы. Дейна не могла просто уйти. Словно мышь, скользящая в тенях великого замка, она последовала за ними. Затаив дыхание и стараясь слиться с холодным камнем массивных колонн перед малым залом, она замерла, вслушиваясь в гулкое эхо голосов, доносившееся из-за тяжелых дубовых дверей. Дейна не могла заставить себя уйти. Она мерила шагами прохладные плиты коридора перед Малым залом, стараясь не смотреть на гвардейцев, застывших у дверей. Солдаты в чешуйчатых доспехах не шевелились, их взгляды были направлены в пустоту, и для них принцесса была лишь привычной деталью замкового интерьера — красивой и беспокойной. Из-за тяжелых дубовых створок доносился приглушенный гул. Сначала это были скучные, сухие отчеты: Эйрион говорил о дорогах Простора, о ценах на зерно в Хайгарден и о том, как неохотно вассалы лорда Тирелла расстаются с золотом. Дейна почти перестала вслушиваться, пока голос отца не стал ниже и жестче. — Довольно о налогах, Эйрион. Твое отсутствие дало мне время обдумать то, что ты сам упорно игнорируешь. Ты — мой наследник, и твое безрассудство должно быть обуздано законным союзом. Дейна замерла. Шаг, который она собиралась сделать, так и остался незавершенным. Она подошла ближе к дверям, игнорируя то, как один из гвардейцев едва заметно скосил на неё глаза. Ей было всё равно. — Союз? — донесся резкий голос Эйриона. В нем послышалась издевка. — И какую же несчастную ты выбрал на этот раз? Кого из дочерей лордов ты хочешь принести в жертву моему «нраву»? — Ты женишься на своей кузине, — отрезал Мейкар. Голос отца прозвучал как удар молота по наковальне. — Дейноре Таргариен. Она молода, в её жилах течет та же кровь, и её отец, мой брат Райгель, не станет возражать. Этот брак свяжет наши ветви дома еще крепче. Эта новость ударила Дейну точно молния в разгар грозы. Дейнора. Имя кузины отозвалось в мыслях тихим, жалобным звоном. Она помнила её — бледную, почти прозрачную девочку, которая всегда казалась лишь нечетким отражением настоящих дочерей дракона. Они были почти ровесницами, хотя Дейнора была на пару лет старше; они виделись на праздниках и семейных обедах, но никогда не были близки. В мыслях Дейны вспыхнул хаос, но это не была ревность. Она давно смирилась с тем, что Эйриона женят, — так было заведено в их роду, и по-другому быть не могло. Но сейчас она почувствовала тяжелую, тягучую тревогу, которая холодным узлом сжала сердце. Это была тревога не за себя, а за Дейнору. — Дейнора? — донесся из-за двери резкий, надменный голос Эйриона. — Эта бледная моль? Ты хочешь, чтобы я подарил наследников моему безумному дяде Райгелю через его дочь? — Ты женишься, и на этом точка! — суровый, почти сорвавшийся на крик голос Мейкара хлестнул по ушам. — Ты выполнишь свой долг перед короной, и не смей мне перечить! Дейна почувствовала это напряжение даже через толстую дубовую дверь. Дрожь, пробежавшая по её телу, была такой сильной, что она невольно отшатнулась от створок. Там, за дверью, Эйриону не оставалось ничего, кроме как склониться перед отцом. Она кожей чувствовала его молчаливое, ядовитое согласие и то, как он пытается сохранить на лице маску высокомерного достоинства, пока внутри него закипает дикий огонь. Дейна заметалась по коридору. Она лихорадочно подбирала слова, которые могли бы его успокоить, ласки, которые могли бы потушить этот пожар. Но времени не осталось. Дверь Малого зала распахнулась с немыслимой силой, ударив о каменную стену так, что эхо разнеслось по всему переходу, точно пушечный выстрел. Дейна вздрогнула всем телом. На пороге стоял Эйрион. Его взгляд был направлен в никуда, но в нем пылало то самое «таргариеновское безумие» — дикий, неуправляемый огонь, от которого у Дейны перехватило дыхание. Она замерла, приготовив слова утешения, но они застряли в горле. Брат прошел мимо, обдав её запахом дорожной пыли и ледяного гнева, словно её и не существовало. Словно она была лишь бледной тенью на стене, недостойной даже мимолетного взгляда. Она осталась стоять в коридоре, оцепенев от страха. Эти глаза — фиолетовые бездны, в которых выгорело всё человеческое — словно выжали из неё душу. Как только шок немного отступил, Дейна, поддавшись инстинкту, бросилась вслед за ним к его покоям. Навстречу ей, бледные и задыхающиеся, пронеслись двое слуг. Они бежали, не оглядываясь, точно спасались от лесного пожара. А до её ушей уже доносился грохот, от которого содрогались стены. Подойдя к распахнутой настежь двери, Дейна замешкалась. Она ступала почти на цыпочках, боясь привлечь внимание зверя, запертого внутри. То, что она увидела, заставило её сердце зайтись в безумном ритме. В комнате пахло пролитым вином и едким маслом из разбитых флаконов. Тяжелое дубовое кресло было вывернуто с корнем и превращено в груду щепок; шелковые портьеры висели клочьями, словно их кромсали когтями. На полу, среди осколков тонкого мирийского стекла, белели обрывки свитков — те самые отчеты из Хайгардена, над которыми он трудился месяцы, теперь превратились в бессмысленный мусор. Эйрион крушил всё на своем пути с какой-то механической, безжалостной силой. Он не кричал. Он разрушал в полном, пугающем молчании, и это было страшнее любого вопля. «Это не мой брат», — пронеслось в её голове. — «Этот монстр не может быть тем, кого я ждала». Ноги Дейны словно приросли к полу. Казалось, замок превратился в болото и засасывал её, лишая возможности пошевелиться. Ужас сковал её мышцы, а сердце колотилось в ребра так сильно, что ей стало больно дышать. Внезапно чья-то рука, влажная от холодного пота, вцепилась в её локоть. Дейна вздрогнула, едва не вскрикнув. Рядом стояла Элис. Служанка была бледной как полотно, её губы дрожали, а глаза были расширены от первобытного страха. Она не смела произнести ни слова, лишь отчаянно и быстро качала головой, увлекая принцессу назад, прочь от распахнутых дверей, за которыми продолжала рушиться мебель. Дейна, лишившаяся сил спорить, подчинилась этому безмолвному порыву. Они почти бежали по коридору, пока грохот и звон разбитого стекла не стали глухими и далекими. Только оказавшись в безопасности своих покоев, Элис отпустила руку госпожи. Она низко склонилась, пряча лицо, и лишь её прерывистое, судорожное дыхание нарушало тишину комнаты. — Принцесса... — прошептала она, наконец обретя голос, но так и не поднимая глаз. — Простите мою дерзость... Вам не стоило этого видеть. Там... там нельзя находиться. Элис засуетилась, дрожащими руками наливая воду в чашу, стараясь скрыть, как сильно у неё трясутся пальцы. Она не осуждала Эйриона, не искала причин — она просто дрожала, как лист на ветру, столкнувшись с чем-то, что было выше её понимания. Дейна не выходила из своих покоев до самого ужина. Она заставила себя спуститься в зал только из страха разгневать отца, в тайной надежде увидеть там Эйриона, но его место пустовало. Весь ужин прошел для неё словно в густом тумане. Она механически подносила ложку к губам, но перед глазами всё еще стояли те звуки, тот безумный взгляд и то, как безжалостно брат ломал всё на своем пути. Она медленно возвращалась в свои покои по темным переходам, когда внезапный громкий кашель из угла коридора заставил её вздрогнуть. Дрожь пробежала по спине. В тени, привалившись к стене, сидел Дейрон. Он был по-свински пьян — настолько, что даже не смог дойти до собственной двери. — Дейрон? Что ты здесь делаешь? Ты снова пьян? — Я шел в покои... — пробормотал он, с трудом поднимая голову. — Но путь оказался длиннее, чем я ожидал. — О боги, Дейрон. От него разило кислым вином и борделем так сильно, что у Дейны перехватило дыхание от отвращения. Но она не могла оставить его здесь. — Я помогу тебе. Вставай скорее, пока тебя не заметили. Облокотившись на её хрупкие плечи почти всем телом, Дейрон тяжело поднялся. Они шли медленно, спотыкаясь на ровном месте, но, слава богам, его комната была недалеко. Внутри было мрачно: комнату освещали лишь несколько огарков свечей и холодный лик луны в окне. Дейна с трудом усадила брата на кушетку возле кровати. — Дейрон, зачем ты опять напился? Ты же знаешь, как это злит отца. Представь, какой был бы гнев, если бы он увидел тебя сейчас. — Я не мог иначе, сестра, — выдохнул он, закрывая глаза. — Тебе опять снились кошмары, брат мой? — ласково, почти с материнской заботой спросила Дейна, присаживаясь рядом. Дейрон лишь вяло кивнул, не желая отвечать больше. — Что тебе снилось? — прошептала она. Слова брата вызвали новую волну тревоги. Его считали позором, отец говорил, что он слаб и его предсказания — лишь бред пьяницы, но для Дейны они были загадкой, которая пугала и манила одновременно. — Мне снилась ты, — наконец произнес Дейрон. Он открыл глаза и посмотрел на неё так, будто видел сквозь неё. — Мне снилось, что ты стоишь на острой скале, на самом верху. Небо над тобой закрыла огромная тень, по самым облакам летел дракон — страшный, огромный... Он замолчал на мгновение, и тишина в комнате стала невыносимой. — Он сжег тебя, Дейна. А твои дети стояли внизу и смотрели на тебя с ненавистью. Дейна вскочила, словно её ударили. Сон Дейрона, такой живой и уродливый, эхом отозвался в её голове. — Зачем? — её голос сорвался на шепот, полный боли. — Зачем ты мне это рассказал, Дейрон? Она смотрела на него, и в её глазах плескался ужас. Образ детей — её собственных детей, которые смотрят на её гибель с ненавистью, — полоснул по сердцу больнее, чем любое известие о свадьбе. — Я не знаю... — Дейрон закрыл лицо руками, и голос его дрогнул, почти сорвавшись на рыдания. — Я... я не мог это скрывать, Дейна. Я не мог... Оно жжет меня изнутри, если я молчу. Прости меня, сестра... Но Дейна уже не слушала. Она выскочила из его покоев, не оглядываясь. Коридоры Красного Замка, залитые лунным светом, теперь казались ей бесконечными и чужими. Руки дрожали так сильно, что она была вынуждена прижимать их к груди, а ноги подкашивались, едва удерживая её вес. Каждый шаг к своей спальне давался ей с трудом, словно камни под ногами стали зыбкими. Перед глазами всё еще стояла та острая скала, огромная тень дракона и холодные, полные ненависти взгляды тех, кого она еще даже не произвела на свет. Она бежала не от Дейрона, а от той правды, которую он выплеснул на неё вместе с винным перегаром. Захлопнув дверь своей спальни, Дейна прислонилась к ней спиной, пытаясь обрести опору в этом мире, который за один день превратился в руины.