Пламя и пепел

Глава 5. Клятва

***

Приготовления к свадьбе захлестнули Красный Замок шумным, суетливым приливом, но для Дейны этот шум казался далеким, словно доносящимся из-под толщи воды. Она наблюдала за тем, как преображается Тронный зал, и в каждом ударе молотка, в каждом шорохе разворачиваемых знамен ей слышался приговор. Мейкар не жалел ни золота, ни шелка — по размаху работ было ясно, что отец намерен превратить этот союз в монумент собственной воле. Черное и алое, цвета их дома, теперь заполонили всё пространство, точно свежая кровь на старом угле. Она видела мать, Дианну, чьи приказы летели над замком, точно стрелы. Мать была воплощением долга, она мерила жизнь ярдами парчи и весом кубков. При дворе шептались. Сплетни змеились по коридорам, затихая лишь там, где падала тень принцессы. Замирая за поворотами, Дейна ловила обрывки чужих мыслей, острые, как осколки стекла: — Почему второй сын? Старший еще не пропил остатки разума, чтобы его обходить… — Мейкар ставит на ярость, а не на вино. Эйрион — его истинный клинок, — шелестели голоса. — Я бы не стал хвататься за клинок, который горит ярче, чем греет, — бросил кто-то из лордов, но стоило Дейне выйти на свет, как разговоры рассыпались, и слуги замирали, точно птицы перед грозой, пряча глаза в складках своих ливрей. С момента возвращения Эйриона прошло две недели, ставших для Дейны вечностью. Брат превратился в призрака, в сквозняк, гуляющий по залам, который можно почувствовать, но нельзя поймать. Его место за столом зияло пустотой, а кубок оставался нетронутым. Когда она, задыхаясь от собственной смелости, подходила к его покоям, стража застывала каменными изваяниями, а слуги лепетали одни и те же пустые слова: — Принц изволил выйти в город… — Его Высочество охотится в лесу… Дейна не знала, чего в ней больше — облегчения или боли. После той встречи, когда она видела его среди обломков мебели и разорванных свитков, страх перед его огнем всё еще холодил ей кожу. Но тишина, которой он окружил её теперь, была тяжелее любого гнева. «Он знает, — билось в её висках, — он чувствует запах моего молчания». Эта мысль была ядом, который она сама вливала себе в сердце день за днем. Тревога, прежде легкая, как утренний туман, превратилась в удушающий саван. Она бродила по замку словно бледная тень в поисках света, пытаясь отыскать в толпе серебристый блеск волос брата, не понимая, ищет ли она спасения или окончательной гибели. С каждым восходом солнца свадьба брата всё меньше походила на семейное торжество и всё больше — на стихию, от которой невозможно было укрыться. Даже короткий путь в Великую септу превратился для Дейны в испытание. Глядя из окна кареты, она подмечала, что город ожил с новой, пугающей силой. Рынки полнились заморскими торговцами, а бродячих артистов акробатов, глотателей огня и кукловодов — стало в разы больше; каждый спешил заработать на празднике Короны или хотя бы примкнуть к чужому блеску. Охраны, сопровождающей принцессу, стало вдвое больше, чем раньше. Молчаливые латники в чешуйчатых доспехах окружали её плотным кольцом, отрезая от живого, шумного мира торговых площадей, который так манил её в мечтах. Даже в прохладной тишине септы Дейна не находила покоя. Скромные, но величественные украшения — тяжелые бархатные ленты на алтарях и свежий фимиам — только сильнее бередили душу. Весь этот лоск, весь этот праздник проходил мимо неё, оставляя лишь горький осадок. Она ощущала себя лишней, деталью старого интерьера, которую забыли убрать перед приходом гостей. Её женский круг, фрейлины и септы, приходившие в назначенный срок, только подливали масла в огонь. Их щебет не умолкал ни на минуту: обсуждение тканей, подарков и предстоящего пира превратилось для Дейны в ежедневную пытку. За маской благочестивости и выученного счастья она скрывала глубокую рану, которая кровоточила в груди. Это не была ревность к брату — Дейна давно знала, что его ждет другая. Это было осознание собственного тупика. Глядя на предсвадебную суету, она понимала: дальше её ждет лишь такое же звенящее одиночество, только теперь окончательно признанное законом и богами. Когда до свадьбы остался лишь один день, Красный Замок погрузился в тяжелое, душное затишье. Казалось, даже камни стен затаили дыхание. Дейна тщетно искала встречи с братом, но Эйрион оставался призраком — о нем слышали, его тень видели в конце длинных переходов, но дотянуться до него было невозможно. Он словно соткался из самого сумрака замка Таргариенов, ускользая всякий раз, когда она приближалась. Она знала, что он здесь. Она чувствовала его присутствие по тому, как испуганно замолкали слуги в коридорах, по едва уловимому запаху гари и дорогого вина, который иногда доносился из пустых залов. Но двери его покоев оставались закрытыми, а стража — безмолвной. Вечером, когда солнце коснулось горизонта, окрасив залив Черноводной в цвет запекшейся крови, Дейна вышла на одну из верхних галерей. Отсюда был виден город, зажигающий первые огни, и Тронный зал, из которого доносился глухой стук — там наводили последний блеск перед завтрашним днем. В этом праздничном хаосе она чувствовала себя покинутой, словно щепка, выброшенная на берег после шторма. Она замерла у парапета, провожая взглядом угасающий день, и стояла так до тех пор, пока звезды не прорезали темную ткань неба. — Принцесса, прошу меня простить, но уже поздно. Вам не следует здесь быть в темноте, — голос стражника заставил её вздрогнуть. Это было самое длинное предложение, которое она слышала от него за всё время. — Да, сир, вы правы, — отозвалась она, не оборачиваясь. Голос её звучал тускло. — Я отправлюсь в свои покои. Вы можете идти, я дойду сама. Но путь к своим дверям она выбрала намеренно длинный. Ноги сами несли её по мрачным, пахнущим сыростью и факельным дымом коридорам к покоям Эйриона. Каждый шаг отдавался в груди глухим ударом. Дейна невольно винила себя: она должна была рассказать ему всё еще до той поездки в Хайгарден. Ей казалось, что её молчание стало предательством, оставившим брата на произвол судьбы. Она понимала его ярость. Она принимала её как заслуженную кару. Теперь же, стоя в нескольких шагах от его тяжелых дубовых дверей, Дейна отчаянно хотела войти — просто чтобы быть рядом, чтобы извиниться, хотя знала, что решение отца никогда не зависело от её слова. Она искала способа утешить того, кто сам стал олицетворением безутешного пламени. Покои Эйриона снова встретили её тишиной и запахом холодного камня. Опять пустота. Пришлось идти к себе, глотая разочарование, которое за эти две недели стало привычным, как вкус воды. Позже, в тишине своей комнаты, Дейна пыталась найти покой в привычных вещах: в обжигающей теплоте воды, скольжении шелка, мягком сиянии свечей. Сидя перед зеркалом, она отрешенно наблюдала, как серебро её волос вбирает золотые отблески пламени. Но мысли вопреки воле возвращались к словам Дейрона. Раньше ей удавалось заглушать их внутренним диалогом, убеждать себя в их никчемности, но теперь плотина рухнула. Все вокруг считали речи Дейрона лишь пьяным бредом — ведь ни одно из его предсказаний до сих пор не сбылось. Однако сердце Дейны пустилось вскачь: в неверном огне свечи ей вдруг привиделась сцена сожжения и глаза детей, которых она еще даже не знала. Пальцы нервно, почти механически скользили по волосам, словно пытаясь нащупать путь к спасению от этого видения. Она тщетно перебирала флаконы на столике, но стекло казалось чужим и холодным. Внезапно реальность дрогнула: в ноздри ударил едва уловимый, неуместный запах гари и дорогого вина, а в зеркальной глубине за ее плечом шевельнулась густая, чужая тень. Сердце ушло в пятки, а затем забилось о ребра, как пойманная птица. Один из флаконов выскользнул из дрогнувших пальцев и с жалобным звоном разбился, разливая по полу тяжелый аромат лаванды. — Как забавно, — проговорил бархатный слегка грубоватый голос, разрезав тишину. — Я никогда не смотрел на город с этой высоты. Из замка он всегда казался мне просто скопищем огней, не заслуживающим внимания. Эйрион. Он стоял у окна, неподвижный и темный на фоне ночного неба. Сотни слов, которые Дейна бережно собирала все эти недели, рассыпались, как осколки того флакона. Все оправдания, все просьбы о прощении стерлись из памяти. — Как ты вошел? — сорвалось с её губ прежде, чем она успела подумать. Брат наконец повернулся. Лунный свет превратил его лицо в суровую маску, в которой глаза казались двумя провалами, полными фиолетового пламени. — Дорогая сестра, я знаю каждый тайный ход этого замка. Я рос в его стенах, пока ты учила молитвы и названия тканей. Для меня здесь нет запертых дверей. Дейна ждала этого момента так долго. Она представляла, как бросится к нему, как будет утешать его, виня себя за то, что скрыла правду об указе отца. Но сейчас, глядя на его холодное высокомерие, и не отойдя еще от видений в пламени она почувствовала, как внутри закипает что-то острое и злое. Вся её вина внезапно сгорела в огне обиды. — Я искала тебя, — её голос окреп, в нем зазвенела сталь. — Каждый день. Каждую трапезу я смотрела на твой пустой стул. Я приходила к твоим дверям, пока слуги лгали мне в лицо. Где ты был, Эйрион? Её злость была почти осязаемой. Она больше не была «бледной тенью» — она была сестрой дракона, которой надоело, что её игнорируют. Но её гнев, вспыхнувший так ярко, тут же погас, стоило ей всмотреться в его лицо. Под маской высокомерия в глазах Эйриона плескалась такая беспросветная, глухая печаль, что вина захлестнула Дейну, как холодный морской ветер. — Я не хотел никого видеть, — произнес он, и в его голосе прорезалась усталость, какой она никогда раньше не слышала. — Пытался забыться в делах, в дороге… но каждый день вел меня к неизбежному. И завтра этот день настанет. — Прости меня, Эйрион, — хрипло выдохнула она. Дейна медленно подошла к его темной фигуре. Она отчаянно пыталась натянуть на себя привычную маску благочестивой принцессы, скрыть дрожь в пальцах, но образ разгромленных покоев — той бури, что она видела две недели назад, — стоял перед глазами. Какой брат стоит перед ней сейчас? Тот безумец, крушивший мебель в пугающей тишине, или тот Эйрион, которого, как ей казалось, она знала всю жизнь? — Тебе не за что просить прощения, милая сестра, — он коснулся её щеки, и его пальцы были обжигающе горячими. — Завтра я исполню волю отца. Но я хочу, чтобы ты пообещала мне… На несколько секунд в комнате стало так смертельно тихо, что стал слышен треск свечей и неровное биение сердца. — Я хочу чтобы ты обещала мне — что никогда не оставишь меня. Что всё будет как прежде. Ты — единственная, кто понимает меня среди этого сброда. Он подался вперед, и его взгляд стал невыносимо острым: — Поклянись, что, несмотря на любые обеты, ты всегда будешь моей. Что не отвернешься, что бы ни случилось. Холод пробежал по её спине. Дейна никогда не видела его таким уязвимым и в то же время таким пугающим в своей нужде. Она чувствовала, что сейчас он цепляется за неё, как за последний якорь в шторме. — Я обещаю тебе, Эйрион. Ты всегда останешься моим братом. Я не отвернусь от тебя, — произнесла она с внезапной уверенностью, глядя ему прямо в глаза. Но в их фиолетовой глубине промелькнуло что-то еще — какая-то темная радость или знание, которого она не могла постичь. Эйрион отстранился, развернул темный сверток, который держал до этого, и протянул его ей. На ладони лежал тяжелый, покрытый чешуйками камень, отливающий тусклым золотом в свете догорающих свечей. Драконье яйцо. Шок ударил её под дых. Драконы давно обратились в прах, и те немногие яйца, что остались от них, считались бесценными реликвиями. Их клали в колыбели принцев, но они так и оставались холодными камнями. Девушкам их рода яиц не полагалось — это была привилегия мужчин, воинов, наследников. Дейна приняла холодную, непомерную тяжесть на свои ладони. Её ноги стали ватными, а камень в руках казался весомее, чем весь Красный Замок. — Эйрион… я не могу его взять. Оно твое по праву. — Я хочу, чтобы оно хранилось у тебя, — отрезал он, и его голос снова стал стальным. — В знак нашей клятвы. Чтобы ты помнила, что именно пообещала дракону. Последние слова, прозвучавшие как лезвие по металлу, заставили Дейну вздрогнуть от холодных мурашек. Эйрион склонился к ней, запечатлев на щеке нежный, но в то же время обжигающий поцелуй, и покинул комнату так же тихо и незаметно, как и появился. Он просто шагнул в тень, оставив после себя лишь слабый запах гари. Кожа на щеке горела, словно к ней прикоснулись раскаленным клеймом. Дейна долго сидела у окна, не зажигая новых свечей. В лунном свете драконье яйцо в её руках казалось куском застывшего золотого пламени. Она перебирала пальцами холодные чешуйки, пытаясь осознать то, что произошло. Она хотела утешить, чтобы снять груз вины со своих плеч, и теперь ей казалось, что у неё это получилось. Брат не злился. Он попросил её быть рядом, попросил верности — разве не этого она хотела все эти недели? Клятва была дана, и на душе должно было стать легче. Но вместо облегчения Дейна чувствовала странную, едва уловимую тревогу, которую не могла объяснить. Она смотрела на городские огни и думала о том, как завтра Эйрион наденет плащ на Дейнору. Он отдал ей свою самую ценную вещь в залог их дружбы — так она твердила себе, пытаясь унять дрожь в руках. Дейна спрятала яйцо в самый низ сундука, под тяжелые зимние плащи, подальше от глаз служанок. Но даже когда оно исчезло из виду, ощущение тяжести в комнате осталось. Ей казалось, что она просто пообещала брату поддержку, но почему-то в тишине пустых покоев её собственные слова продолжали звучать в голове чужим, незнакомым эхом.