Пламя и пепел

Глава 6. Свадьба

***

Утро выдалось холодным, пропитанным сыростью Черноводного залива. Солнечные лучи, едва пробившиеся сквозь пелену облаков, казались не золотыми, а бледными, как лик Старицы. Дейна проснулась задолго до рассвета, но тишина в её покоях была недолгой. Вскоре её поглотил шум: хлопанье дверей, шелест шелков и суетливые возгласы служанок. Воздух в комнате, еще недавно хранивший ночную прохладу, быстро заполнился густыми, приторными запахами. Пахло воском сотен свечей и тяжелыми дорнийскими благовониями, которые мать, леди Дианна, приказала зажечь во всём замке. Дейна стояла неподвижно, расставив руки, точно деревянная кукла, пока вокруг неё порхали служанки. Они затягивали корсет так туго, что каждый вдох давался с трудом, вплетали в её серебряные волосы жемчужные нити и облекали тело в тяжелую парчу цвета валирийской стали. Её взгляд, вопреки воле, то и дело возвращался к тяжелому дубовому сундуку в углу. Там, под слоями шерсти и меха, затаилось то, что жгло её мысли сильнее любого огня. Подарок Эйриона. Золотое яйцо, ставшее якорем её новой, пугающей клятвы. Ей казалось, что даже сквозь дерево сундука она чувствует исходящий от него жар. Когда приготовления завершились, Красный Замок огласился ревом труб. Процессия была огромной: кавалькада рыцарей в чешуйчатых доспехах, золоченые кареты и бесконечные ряды гвардейцев. Путь к Великой септе превратился в пытку, облаченную в золото. Процессия из сотен конных гвардейцев и богато украшенных карет медленно ползла по улицам Королевской Гавани. Из окна кареты Дейна видела толпу: тысячи грязных, восторженных лиц, кричащих здравицы принцу. Город бурлил, точно котел на сильном огне, и этот шум давил на барабанные перепонки, вызывая тошноту. Её ладони, скрытые длинными рукавами платья, стали влажными. В животе завязался тугой узел, который затягивался всё сильнее с каждым поворотом колеса. Величие момента — блеск доспехов, ковры, брошенные под копыта лошадей, звон колоколов — не восхищало её. Напротив, она чувствовала физический дискомфорт, словно само пространство вокруг неё стало слишком тесным. Она была лишь деталью в монументе воли своего отца, частью декорации для союза, который должен был скрепить их дом. Великая септа встретила их прохладой и запахом фимиама. Огромные стеклянные витражи дробили солнечный свет на семь цветов, заливая зал призрачным сиянием. Дейна шла в процессии, чувствуя, как дрожат колени. Впереди, у алтаря Отца, уже ждали. Эйрион стоял прямо, его лицо было непроницаемым, точно вырезанным из драконьего камня. Когда Дейна заняла свое место среди свиты, она поймала его мимолетный взгляд — острый и холодный, словно взор ворона. По телу побежала дрожь не то от страха не то от волнение перед важным моментом. В этот миг в её сознании, перекрывая гул голосов и пение септонов, возникло чужое, незнакомое эхо её собственных слов, данных ему ночью. «Я обещаю тебе... я не отвернусь...» Эти слова, которые она произнесла, чтобы утешить брата в минуту его уязвимости, теперь звучали в её голове пугающим набатом. Она обещала быть рядом с ним, что бы ни случилось, и именно эта клятва крови — простая и в то же время невыносимо тяжелая — сейчас давила на неё сильнее, чем стены септы. Пока Эйрион готовился произнести официальные обеты перед богами, Дейна чувствовала лишь холод от того невидимого груза, который она добровольно взвалила на свои плечи, поклявшись в верности человеку, чьё пламя было столь же притягательным, сколь и разрушительным. Всю церемонию Эйрион был совершенно не похож на того человека, что стоял в её покоях прошлой ночью. От его недавней усталости и уязвимости не осталось и следа. Он вновь надел на себя маску высокомерия и надменности, которая была ему привычнее любых доспехов. Брат улыбался каждому слову септона, изображая немыслимое счастье, но Дейна видела, как он то и дело бросает едкие, полные скрытой ярости взгляды на отца и мать. Его невеста, Дейнора, на фоне этого пламени казалась совсем невзрачной — легкой, хрупкой и маленькой птичкой. В её глазах, сияющих из-под тонкой вуали, читалось неподдельное, чистое счастье. «Она его любит», — пронеслось в мыслях Дейны с горько-сладкой улыбкой. — Значит, она сможет сделать его счастливым, — в робкой надежде прошептала она едва слышно. Но в самой глубине души Дейны всё равно таился страх за эту нежную, красивую птичку. Принцесса знала натуру брата слишком хорошо и боялась, что яростное пламя Эйриона может не согреть, а лишь обжечь это хрупкое создание. Но продолжала в глубине своего сердца надеятся что этот брак принесет только добро и под воздействием брат станет спокойней, даже таргариеновское безумие не сможет взять верх над силой любви. Тщетно грея в душе этот огонек надежды даже если это был самообман для своего спокойствия. За своими мыслями Дейна и не заметила, как официальные клятвы были даны. Обряд подошел к завершающей черте. Эйрион уверенным жестом снял с плеч невесты её родовой плащ и накинул на хрупкие плечи свой собственный — тяжелый, черный, с вышитым красным драконом. Это сочетание черного и алого выглядело на девушке точно свежая кровь на выжженной земле. Дейна смотрела на них и чувствовала, как этот цвет, цвет войны и пожара, совсем не подходит нежному, почти детскому лицу Дейноры.

***

На торжественном пиру воздух был тяжелым и густым, пропитанным ароматами крепкого вина и жареного мяса. Дейна, со своего места, наблюдала за залом, вновь принимая привычную для себя роль тени. Она подметила, что под действием хмеля великие лорды мало чем отличаются от тех крестьян, что кричали здравицы на пути к септе: те же красные лица, тот же громкий, нестройный смех и сальные шутки. Она не танцевала, предпочитая оставаться сторонним зрителем. Её взгляд скользил по семье, выхватывая обрывки их жизни. Дядя Бейлор сидел совсем рядом с женой, склонившись к самому её уху и шепча о чем-то сокровенном — в их жестах была теплота, которой так не хватало этому залу. Валларр с супругой кружились в танце, двигаясь так плавно и слаженно, словно два лебедя на зеркальной глади пруда. Отец и мать, несмотря на всю свою природную суровость, из последних сил натягивали нужные для такого случая улыбки, принимая поздравления. Дейрон, уже прилично пьяный, всякий раз отводил взгляд, когда его глаза встречались с Дейной, словно в стыде или при виде призрака. А Эйрион… он сидел на возвышении, едва обращая внимание на свою молодую жену. Он оставался вежлив и даже мил — насколько вообще позволял его сложный нрав, — но Дейну не покидало странное предчувствие когда она видела как он слишком крепко сжимал кубок. Она смотрела на Дейнору и видела, как изменилась эта «маленькая птичка». В глазах невесты теперь читалась глубокая, затаенная грусть, которой не было в септе. Счастье, сиявшее в ней у алтаря, словно подернулось пеплом, и Дейна невольно задалась вопросом: что могло произойти в те краткие часы, что прошли между обрядом и пиром? В этом шумном веселье печаль Дейноры казалась Дейне самым громким криком, который никто, кроме неё, не желал слышать. — Дорогая, ты слишком тихая сегодня, — меланхолично произнесла мать, нарушив покой Дейны. — Все хорошо, матушка. Я лишь наблюдаю за счастьем Эйриона. — Эх, да... — с грустью вздохнула Диана. — Надеюсь, это и правда будет счастье, а не трагедия. — Я верю, что все будет хорошо. Дейнора просто устала от такого шумного дня, вот и пригрустила, — попыталась оправдать невестку Дейна. Мать резко бросила взгляд на жену Эйриона, словно только сейчас по-настоящему заметила её. — Конечно. День свадьбы всегда волнителен для любой девушки, — обронила мать, едва заметно приподняв уголки губ. Обе женщины отстранились друг от друга, словно больше не могли найти слов — или не хотели их находить. Дейна вновь перевела взгляд на брата. Эйрион, неестественно громко смеясь, с грохотом опустил кубок на стол. Тонкое стекло брызнуло осколками, заставив Дейнору вздрогнуть и испуганно вжать голову в плечи. Что-то в груди заныло, окончательно отрицая тщетную надежду на добрый исход. Дейна кожей почувствовала чужой, лихорадочный взгляд. Она обернулась. Дейрон стоял в паре шагов, покачиваясь и сжимая в руке пустой кубок так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он выглядел жалко: пятно вина на камзоле, расфокусированный взор, влажное от пота лицо. — Сестра, — выдохнул он, и это было не приглашение, а приказ, рожденный отчаянием. — Танцуй со мной. Он потянул её на середину зала. Дейна услышала, как мать резко вдохнула, но не посмела возразить при лордах. По залу пронесся приглушенный шепот. Все знали: принц Дейрон ненавидит танцы. Он всегда избегал внимания, предпочитая кубок и тишину. Видеть его выходящим в круг — да еще и в таком состоянии — было сродни дурному знамению. Музыка сменилась на более быструю, и Дейрон потащил её в танец. Его движения были рваными. Он то и дело спотыкался о собственный плащ, и Дейне приходилось буквально удерживать его за плечи, чтобы он не повалил их обоих на глазах у всего двора. Лорды переглядывались, прикрывая рты ладонями, а кто-то из южных рыцарей откровенно ухмыльнулся, глядя на шатающегося принца. — Дейрон, хватит, — прошипела Дейна, чувствуя, как лицо пылает от стыда за брата. — Ты едва стоишь. Уйдем, пока отец не приказал гвардейцам вывести тебя. — Пусть выводят, — он вдруг притянул её к себе, почти наваливаясь всем весом. Его глаза, обычно мутные от хмеля, на мгновение прояснились, и в них отразился такой первобытный ужас, что у Дейны перехватило дыхание. — Прости меня. Я проклял тебя, когда рассказал. Я должен был вырвать себе язык, прежде чем произнести те слова. «Пепел и ненависть»… Его пальцы впились в её плечо до боли. — Я так глубоко сожалею, сестра. Я хотел предупредить, но лишь принес тьму в твое сердце. Каждую ночь я вижу, как ты сгораешь, и не могу... не могу тебя вытащить. Музыка оборвалась на высокой ноте. Дейрон замер, тяжело дыша. Он выглядел как человек, только что вышедший из лихорадочного бреда. Оглядевшись и осознав, что сотни глаз смотрят на него с брезгливым любопытством, он резко отпустил Дейну. — Забудь всё, — бросил он, и в его голос вернулась привычная пьяная горечь. — Это просто бред пропойцы. Не слушай меня. В этот момент плечо Дейрона властно перехватила чужая рука. Это был Валларр. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах читалась сталь. — Дейрон, я думаю, тебе лучше идти в свои покои, — негромко, но твердо произнес он. — Ты и так много сегодня сделал. Дейрон не стал спорить. Он развернулся и, едва не сбив с ног слугу с подносом, побрел к выходу. За его спиной тут же расцвел ядовитый шепот двора, колючий и липкий. Дейна видела, как на другом конце зала Эйрион наполовину поднялся со своего места. Его пальцы так сильно сжали рукоять ножа, что побелели костяшки, а во взгляде, устремленном на Дейрона, вспыхнуло нечто первобытное и жестокое. Он явно собирался лично стащить брата с зала, и только властная рука отца, легшая ему на предплечье, удержала его от этого шага. Валарр, заметив это движение Эйриона, поспешил увести Дейну. Он нежно взял её под руку и, не говоря ни слова, проводил к столу. Весь зал провожал её взглядами. В это мгновение она чувствовала себя не принцессой, а главной виновницей скандала, который к утру разлетится по всей Королевской Гавани. Несмотря на жгучий стыд, Дейна сохраняла лицо. Она шла с прямой спиной, хотя внутри всё сжималось от тошнотворного комка. Оказавшись на месте, она вновь посмотрела на Эйриона. В этот раз он не отвел взгляд. Он смотрел прямо на неё — тяжело, пронзительно, словно этим взором хотел выжечь из её памяти всё, что наговорил ей Дейрон. В его глазах не было сочувствия, в них была темная, собственническая ярость. Он словно давал понять: никто, даже их брат, не имеет права причинять ей боль. Но от этой тяжелой опеки Дейне стало только холоднее. Она поняла, что за этот вечер Дейрон заплатит сполна. Эйрион вернулся к своей молодой жене, но его присутствие в зале теперь ощущалось как натянутая до предела струна, готовая лопнуть в любой момент... Когда молодых отправили на брачное ложе, пир и не думал стихать. Напротив, крики стали громче, шутки — солонее, а вино лилось так, словно в погребах Красного Замка открылись неисчерпаемые источники. Но для Дейны смысл оставаться исчез вместе с последним взмахом алого плаща брата. Усталость от бесконечного дня, от натужных улыбок, позора и удушающей пышности навалилась на неё свинцовой тяжестью. Душа требовала тишины и покоя, который можно было найти только за закрытыми дверями своих покоев. Вернувшись к себе, она первым же делом отослала служанок. Избавившись от тяжелой парчи, которая за день успела стать второй кожей, Дейна осталась в одной тонкой сорочке. Она подошла к окну, подставив лицо ночной прохладе, но слова Дейрона продолжали звучать в ушах, точно ядовитый шепот: «Я видел, как ты горишь, сестра». Её взгляд, словно по воле злого рока, снова упал на тяжелый сундук в углу. Теперь это был не просто подарок Эйриона, а физическое воплощение того самого пламени, о котором кричал пьяный брат. С замиранием сердца она откинула крышку и вытащила яйцо на свет. Когда её пальцы коснулись скорлупы, кожу обжег мертвенный холод, показавшийся ей насмешкой. Дейрон видел огонь, а она держала в руках лед. Один брат обещал ей величие, а другой — пепел. Вглядываясь в золотистые прожилки, Дейна вдруг поняла: это яйцо и есть начало того самого пути, который приведет их всех к финалу из снов Дейрона. Она прижала холодный камень к груди, но в этот раз не для того, чтобы найти в нем силу, а чтобы унять дрожь от осознания. Если легенды о драконах были правдой, то и легенды о безумии, идущем с ними рука об руку, тоже не были вымыслом. Она вспомнила яростный, собственнический взгляд Эйриона в зале. Он не защищал её — он охранял свою собственность. И это пугало сильнее любого пророчества. Глядя на яйцо в тусклом свете свечей, Дейна впервые по-настоящему испугалась своего брата и той клятвы, которую дала. Тень будущего, которую Эйрион так самонадеянно пытался призвать, теперь стояла за её плечом, пахнущая гарью и старым вином Дейрона.