Пламя и пепел

Глава 8. Сир Эдрик

Холод казарм Королевской Гавани не имел ничего общего с живительной прохладой Трезубца. Там, в Речных землях, утренний туман пах илом, речной мятой и надеждой , а здесь, в нижних ярусах Красного Замка, воздух был густым, липким и отдавал запахом застарелой крови, плесени и нечистот. Был час завтрака. Хотя солнце уже вовсю золотило крыши города, в полуподвальное помещение гвардейни его лучи пробивались с трудом, едва освещая щербатые деревянные столы. Перед Эдриком стояла миска со скромной похлебкой и кусок хлеба — обычный рацион тех, кто носил сталь короны. Эдрик взял ломоть и машинально поднес к лицу. Хлеб был белым, пышным, безупречно выпеченным в королевских печах. Совсем не такой, как дома. Но, несмотря на его мягкость, юноша ощутил внезапный укол тоски по дому. Он закрыл глаза, и на мгновение ему показалось, что он снова в Риверране, в их полупустом поместье, где пахнет дымом из печи и мамиными руками. Его мать, леди Мириам, происходила из рода Пайперов — вассалов Талли, чьи земли когда-то славились своими садами. Её брак с его отцом, сиром Алистером из рода Грейл, был редким для Вестероса союзом по любви. Родители Мириам благословили этот брак, ведь тогда Грейлы были богаты и влиятельны. Но восстание Черного Дракона — Деймона Блэкфайра — пронеслось по их землям огненным смерчем. Семья Эдрика выбрала сторону закона, и за эту верность они заплатили сполна. Поместье уцелело, но казна опустела, а долги выросли выше стен Риверрана. Из былого величия остались лишь громкий титул да родовое гнездо с протекающей крышей. Эдрик помнил, как леди Мириам, чьи руки со временем огрубели от работы, сама бралась за веник и кочергу. У них было всего три служанки — курам на смех для любого другого лорда, но мать никогда не жаловалась. Она любила мужа и детей той тихой, несломленной любовью, которая не боится золы и пустых кошельков. Каждое утро она вставала до рассвета. Эдрик видел её силуэт у печи: она пекла хлеб из твердой муки, которую они могли себе позволить. Хлеб выходил серым, тяжелым и твердым, но для Эдрика его вкус был слаще любых дорнийских деликатесов. Он помнил, как после работы у печи мать умывалась холодной водой и надевала свое единственное шелковое платье — бледно-голубое, заштопанное в десяти местах, но тщательно выглаженное. Она носила его с такой гордостью, принимая редких гостей, что никто не смел и заподозрить, как глубока их бедность. Именно ради неё Эдрик отправился в этот душный город. — Служба на корону — это кратчайший путь к славе, — говорил ему отец. Но сидя здесь, в тени каменных сводов, Эдрик понимал: в золотой столице слава пахнет не так приятно, как мамин свежий хлеб. Выйдя в сводчатые коридоры замка, Эдрик невольно замедлил шаг. Сквозь стрельчатые арки, выходящие во внутренний двор, он заметил принцессу Дейну. Она гуляла в саду в окружении стайки щебечущих фрейлин, и солнечный свет, играющий на её волосах, заставил его сердце сжаться. По телу пробежала легкая дрожь — в этом движении, в случайном повороте головы принцесса до боли напоминала ему сестру Элис. Такая же живая, острая на язык и хохотливая, разве что годами младше. Разговоры с Дейной стали для него единственным глотком свежего воздуха в удушливой атмосфере столицы. Только с ней он чувствовал себя живым, а не просто еще одним облаченным в сталь манекеном. Эти короткие беседы о яблонях и речных туманах стали той малой долей тепла, что помогала заглушить ноющую тоску по дому. Он смотрел на неё еще несколько мгновений, прежде чем заставить свои ноги двигаться дальше. В глубине души, там, куда не проникал холодный устав гвардейца, Эдрик признавался себе в правде, которая могла стоить ему головы: Дейна стала его единственным настоящим другом в этом каменном мешке. Тайным другом, о котором не знал никто, кроме теней в саду и старых книг в библиотеке. Но рыцарь не принадлежит себе. Он — лишь инструмент, кусок заточенной стали на службе у драконов. Служба в Красном Замке давалась ему легче, чем многим другим юнцам, хотя он всё еще не мог до конца осознать, как резко переменилась его судьба. Тяжесть доспехов — этой второй, холодной кожи рыцаря — всё еще напоминала о себе свежими синяками на ребрах и кровавыми мозолями под кольчужными перчатками. Но Эдрик привык не жаловаться. Возможно, сказывалось суровое детство в обедневшем поместье, где излишество считалось грехом, а возможно — добрый нрав, унаследованный от леди Мириам. — Сир Эдрик! — грозный голос, точно удар молота о наковальню, прервал его мысли. Эдрик вздрогнул и выпрямился, рука инстинктивно легла на эфес меча. — Да, сир, — ответил он, оборачиваясь. Перед ним стоял командир гвардии, чье лицо казалось высеченным из того же серого камня, что и стены замка. — С этого часа ты приступаешь к службе у принца Эйриона. Принимаешь пост у его дверей и сопровождаешь в поездках по городу. Эдрик почувствовал, как внутри у него всё похолодело. — У принца? — переспросил он, забыв о субординации. — Но... я же обычно сопровождаю принцессу Дейну. Сегодня день её прогулки в библиотеку. Два серых глаза, холодных и непроницаемых, уставились на него с полным непониманием. Командир смотрел на него так, словно Эдрик был сумасшедшим, дерзнувшим оспорить волю богов. В воздухе повисла тяжелая тишина. — Сегодня — нет, — последовал сухой, режущий ответ. — И впредь — тоже. Твой пост изменен по прямому указу принца. Иди на тренировочный двор. Его Высочество желает практиковаться в фехтовании, и ему нужен кто-то, кто умеет держать удар, а не только болтать о коровах. В мыслях Эдрика проскользнуло липкое сомнение. «По прямому указу принца? Что я сделал не так?» Странное предчувствие, похожее на приближение грозы, сдавило грудь, но выбирать не приходилось. Род Грейлов всегда славился верностью, даже если эта верность вела их в пасть к дракону. Поправив перевязь, Эдрик молча направился к тренировочному двору. Издалека он уже слышал сухой стук стали о сталь — принц Эйрион оттачивал свое мастерство, и Эдрик знал, что сегодня тренировка будет долгой и, скорее всего, кровавой. Эйрион обернулся, когда Эдрик подошел и преклонил колено. Его серебряные волосы были влажными, а в глазах горел тот самый нездоровый азарт, о котором шептались в казармах. — Сир Эдрик из дома Грейлов, — принц произнес его имя так, словно пробовал на вкус дешевое вино. — Говорят, в Речных землях парней учат сражаться так же усердно, как и пасти скот. Вставай. Покажи мне, на что ты годен, кроме того, чтобы тенью таскаться за моей сестрой. Эдрик поднялся, чувствуя, как на него смотрят другие гвардейцы. Он взял учебный меч и щит. — Я к вашим услугам, мой принц. Принц сорвался с места, точно пущенная стрела. Первый удар учебного меча пришелся в верхний край щита Эдрика с такой силой, что у юноши клацнули зубы. Эдрик защищался. Он двигался плавно, как учили его в Риверране, переводя удары принца в сторону. В какой-то момент он увидел брешь — Эйрион слишком широко замахнулся, открыв левый бок. Один выпад, один четкий удар — и принц оказался бы на песке. Но рука Эдрика дрогнула. «Перед тобой кровь дракона, дурак», — пронеслось в голове. — «Ударишь его — и завтра твоя голова украсит Пику Предателей». Он подавил рефлекс и вместо атаки просто снова закрылся щитом. — Ты слишком медленный, Грейл! — выплюнул Эйрион. Его меч свистел в воздухе, обрушиваясь на Эдрика градом ударов. Один из них проскользнул мимо щита и болезненно приложился по бедру. — Ты защищаешься, как девица, прикрывающая свою честь! Где же твоя хваленая доблесть? Эдрик тяжело дышал. Пот заливал глаза, щипая солью, а под кожаным поддоспешником тело горело от новых ссадин. Он видел, как другие гвардейцы переглядываются. Сир Осмунд, стоявший у края, криво усмехнулся: — Парень умеет держать удар, но у него кишка тонка ответить. Слишком много вежливости для Речных земель. Принц, казалось, вошел в транс. Его движения стали коварными: он финтил, бил ниже пояса, метил в незащищенные суставы. Эдрик отразил удар, направленный в колено, но Эйрион тут же крутанулся на месте и нанес рубящий удар сверху. Раздался сухой треск — щит Эдрика треснул, а по руке пробежала судорога. — Нападай! — взревел Эйрион. Его лицо, обычно бледное и холодное, теперь пошло красными пятнами, а в глазах плясало безумие. — Нападай, или я прикажу им привязать тебя к столбу и высечь как собаку! Эдрик сделал шаг вперед, замахнулся, но в последний миг снова увел меч в сторону, лишь слегка коснувшись плеча принца. Это была его ошибка. Эйрион, не заботясь о защите, наотмашь ударил Эдрика тяжелым эфесом меча прямо в лицо. Мир взорвался красным и черным. Эдрик рухнул на колени, чувствуя, как по подбородку потекло что-то горячее и густое. В ушах звенело, а вкус крови на губах напомнил ему запах тех самых подземелий. — Хватит на сегодня, — холодно произнес Эйрион, бросая меч на песок. Он даже не запыхался. — Приведи себя в порядок, — бросил Эйрион, уже отвернувшись к слуге, который протягивал ему шелковое полотенце. — Я хочу отправиться в лес. Королевский лес заждался охоты, а я заждался тишины. У тебя есть час, Грейл. Если опоздаешь — поедешь следом на веревке. Эдрик встал. Медленно, опираясь на задрожавшую руку, он поднялся с колен. Земля под ногами еще покачивалась, точно палуба корабля в шторм, а лицо горело так, словно к нему приложили раскаленное клеймо. Кровь залила воротник, капая на серый песок тренировочного двора, но, к собственному удивлению, Эдрик не чувствовал ни ярости, ни обжигающей боли. Внутри него росло лишь тяжелое, липкое недоумение. Служба принцу представлялась ему честью, суровым, но справедливым долгом. Однако теперь он понимал: удовольствия в этом будет меньше, чем в чистке конюшен в самый морозный день. Он был для Эйриона не рыцарем, даже не щитом — он был игрушкой, которую можно ломать ради забавы. Он побрел к колодцу, ловя на себе насмешливые или сочувственные взгляды. Вода была ледяной. Эдрик зачерпнул полную пригоршню, смывая кровь и пыль. В отражении на него смотрел чужак: распухшая губа, рассеченная бровь и глаза, в которых больше не было той наивной искры, с которой он приехал в столицу. «Ты хотел стать рыцарем, Эдрик», — прошептал он самому себе, вытирая лицо мокрым рукавом. — «Рыцари носят шрамы. Но никто не говорил, что эти шрамы будут наносить те, кого ты клялся защищать». Спустя час он уже сидел в седле. Доспехи были вычищены, лицо — насколько это было возможно — приведено в порядок, хотя левый глаз начал стремительно наливаться синевой. Эйрион выехал из ворот замка на великолепном вороном жеребце. Принц выглядел безупречно, словно и не он только что втаптывал человека в грязь. Он даже не взглянул на Эдрика, просто пустил коня в галоп, направляясь к городским воротам. Эдрик пришпорил коня, следуя за ним тенью. Проезжая мимо сада, он на мгновение бросил взгляд на высокие окна принцессы. Ему хотелось, чтобы она увидела его — и в то же время он до смерти боялся, что она заметит его унижение. Но окна были пусты. Королевский лес встретил их сумраком вековых дубов. Эйрион ехал впереди, и чем дальше они углублялись в чащу, тем тише становилось вокруг. Только скрип седла да тяжелое дыхание коней нарушало тишину. Лес вокруг Королевской Гавани был полон теней, но для Эдрика он стал зеркалом прошлого. Глядя на мелькающие между деревьями стволы, он невольно возвращался в родные земли Трезубца. Он вспомнил отца, сира Алистера, человека с лицом, высеченным из камня, и сердцем, которое не черствело от нужды. Сир Алистер был суров, совсем не похож на мягкую и нежную леди Мириам, но Эдрик помнил его руки — мозолистые, пропахшие сеном и дегтем. Несмотря на рыцарское звание и древнее имя, отец не гнушался сам чистить конюшни, когда в казне дома Грейлов не оставалось монет на лишнего слугу. «Честь, сынок, не в чистоте сапог, а в том, как ты несешь свое бремя», — говаривал он. Ком в горле мешал дышать. Эдрик коснулся рукояти меча — того самого, ради которого отец заложил последние фамильные украшения матери. Родители отдали всё, чтобы отправить его в столицу в достойном доспехе, чтобы нанять ему лучших мастеров меча, каких только могли себе позволить. Он был их последним знаменем, их единственной надеждой на возрождение рода. Взгляд Эдрика, упавший на спину принца Эйриона, стал тяжелым, как свинец. Он понимал: здесь, в Красном Замке, у него нет права на промах. Каждая ошибка — это пятно на имени отца. Охота не задалась. Зверь словно чувствовал гниль, исходившую от принца, и уходил глубоко в чащу. Раздражение Эйриона росло с каждой минутой, пока наконец он не бросил короткое, злое: «Назад!». Обратный путь превратился в бешеную скачку. Эйрион гнал своего жеребца, не разбирая дороги, и Эдрику едва удавалось поспевать за ним, глотая пыль из-под копыт принца. Когда они влетели во двор замка, воздух был густым и душным, совсем не таким, как в лесу. Эйрион спешился, едва дождавшись, пока подбежит конюх. Это был мальчишка, едва ли старше принцессы Дейны — тощий, с огромными испуганными глазами цвета жженого сахара. Дрожащими руками он принял у принца лук и колчан, но пальцы его соскользнули. Стрелы посыпались на солому, одна из них жалобно хрустнула под тяжелым сапогом принца. — Ты, безрукая свинья... — голос Эйриона был тихим, и от этой тишины у Эдрика похолодели внутренности. Мальчишка упал на колени, судорожно собирая стрелы. Его локти дрожали, он бормотал извинения, которые тонули в стуке собственного сердца. — Встань, — приказал Эйрион. В его голосе зазвучали те самые нотки, которые Эдрик слышал перед тем, как принц втаптывал людей в грязь. — Прошу прощения, мой принц... Простите, я не хотел... — лепетал конюх. — Зачем тебе руки, если ты не умеешь ими пользоваться? — Эйрион подошел вплотную. Глаза принца горели тем странным, лихорадочным светом, который пугал больше, чем обнаженный клинок. — Дай мне руку. Мальчишка подчинился, ожидая удара плетью или пощечины. Эдрик замер, его пальцы впились в ремень щита. Он был гвардейцем, он клялся защищать корону, но что делать, если корона сама превращалась в палача? Он стоял неподвижно, связанный обетом, хотя всё нутро его кричало о несправедливости. Громкий, сухой хруст раздался в тишине конюшни. Затем последовал крик — пронзительный, срывающийся на хрип. Мальчишка рухнул на колени, прижимая изуродованную кисть к груди. Эйрион сломал ему палец. Просто так. Без тени гнева на лице. Затем последовал второй хруст. И третий. — Собери их. И отчисти древесину, — бросил принц, разворачиваясь. Он прошел мимо Эдрика с таким невозмутимым видом, будто не ломал кости живому человеку, а просто сорвал пару сухих веток в саду. По телу Эдрика прошла дрожь. Он смотрел на принца и видел не будущего короля, а дракона, который наслаждается запахом паленого мяса. Эдрик дернулся было вперед, рука сама потянулась к мальчишке, чтобы подхватить его, не дать захлебнуться в собственном крике. В груди рыцаря всё кричало о защите слабого — о том самом обете, который он давал перед алтарем Семерых. Но едва он сделал полшага, как реальность ударила под дых холодным осознанием: он не имеет на это права. Здесь он не рыцарь чести, он — тень тирана. Гвардеец, обязанный молча созерцать безумие своего господина. Он замер, и его пальцы, сжавшиеся в кулак, задрожали. Мальчишка-конюх, скуля от боли, поднял на него глаза — огромные, полные слез и немого вопроса: «Почему?». И Эдрик не нашел ответа. Он отвел взгляд, чувствуя, как внутри что-то умирает, превращаясь в тот самый пепел. Эйрион остановился у входа, даже не оглянувшись на стоны за спиной. Он медленно стянул перчатку, рассматривая свои безупречно чистые ладони. — Проваливай, Грейл, — бросил он через плечо. Голос принца был ленивым, почти сонным, в нем не было ни капли того жара, который только что заставил его ломать кости ребенку. — Ты воняешь лошадиным потом и унынием. Ты мне сегодня больше не нужен. Исчезни с глаз. Принц скрылся в дверях, ведущих в жилые покои, оставив Эдрика стоять посреди конюшни, где воздух всё еще дрожал от недавнего крика. Эдрик постоял секунду, глядя в пустоту коридора. Тяжелые шаги принца стихли за поворотом, оставив после себя лишь звон в ушах и запах дорогого масла для волос. Гвардеец должен был идти в казармы, почистить доспехи, забыть... Но крик мальчишки всё еще вибрировал под сводами конюшни. Эдрик резко развернулся. Плевать на приказы. Если он позволит себе просто уйти, он станет не лучше тех манекенов, по которым наносил удары на тренировках. Мальчик всё еще был там. Он сидел в соломе, скорчившись, и баюкал сломанную руку. Другой, здоровой, он пытался собрать разбросанные стрелы, но слезы застилали ему глаза, и наконечники то и дело выскальзывали из пальцев. — Стой, — негромко сказал Эдрик, подходя ближе. — Не трогай их пока. Мальчишка вздрогнул и отпрянул, вжимаясь в стену денника. В его глазах застыл такой дикий ужас, что Эдрику стало тошно. Ребенок ждал нового удара, новой боли — теперь уже от рыцаря в стали. — Я не трону тебя, — Эдрик опустился на одно колено, пачкая дорогую ткань плаща в навозе и соломе. — Тише, малый. Как тебя зовут? — Том... — прохрипел мальчик, сглатывая рыдания. — Господин, я... я всё соберу, я отчищу, клянусь... — Знаю, что соберешь. — Эдрик осторожно, едва касаясь, осмотрел его руку. Пальцы распухли и посинели, глядя в разные стороны. Зрелище было паршивое. — Слушай меня, Том. Тебе нужно к мейстеру, но он вряд ли станет возиться с конюхом. Иди к старому Хью, на псарню. Скажи, что я, Эдрик Грейл, прошу его наложить шину. Он умеет лечить собак, справится и с твоими костями. Эдрик полез в кошель, висевший на поясе. Пальцы нащупали холодный металл. Он выудил серебряного оленя — немалые деньги для такого, как Том. — На, возьми. Купишь себе эля, чтобы не так болело. И еды нормальной. Мальчишка уставился на монету, боясь прикоснуться к ней. Серебро тускло блестело в полумраке конюшни. — Господин... — Том поднял на него глаза, и в них страх начал медленно сменяться недоумением. — Но принц... он сказал... Зачем вы это делаете? Эдрик через силу улыбнулся, хотя внутри всё клокотало от ярости на Эйриона. Он похлопал парня по плечу — осторожно, как это делал его отец, сир Алистер. — Потому что руки у тебя на месте, Том. И сердце тоже. А принц... — Эдрик осекся, понимая, что говорит лишнее. — Принц просто не знает, что такое настоящая охота. Иди. И не попадайся ему на глаза пару дней. Скажи, что заболел. Он помог мальчику подняться. Том, всё еще покачиваясь и прижимая руку к груди, поклонился так низко, как только смог, и быстро юркнул в боковую дверь. Эдрик остался один среди запаха лошадей и крови. Он начал собирать оставшиеся стрелы сам, одну за другой. Каждое движение отдавалось тяжестью. Он знал, что этот серебряный олень не вернет мальчику веру в добрых лордов, но, может быть, поможет пережить эту ночь. «Рыцарь должен защищать», — вспомнил он слова отца. И впервые за всё время в Королевской Гавани Эдрик почувствовал, что хотя бы на мгновение он действительно стал рыцарем, а не просто тенью на службе у безумца. Казармы встретили его привычным гулом: звоном стали, грубым смехом и запахом прогорклого жира. Эдрик нашел свой угол, опустился на колченогую табуретку и принялся за чистку доспехов. Это было его единственным спасением — монотонный труд помогал унять дрожь в руках. Он ожесточенно тер нагрудник, словно пытался соскрести с него не пыль дорог, а саму грязь этого дня. Красный Замок сверху казался величественным символом власти, но здесь, изнутри, он ощущался огромным склепом, где под слоем позолоты гнило всё живое. «Как такое возможно?» — этот вопрос пульсировал в висках в такт движениям тряпицы. Эдрик вспомнил сира Мейкара. Принц Мейкар был суров, как утес, его взгляд обжигал холодом, а дисциплина в его отрядах была железной. Он был воплощением долга, человеком, который верил в порядок и закон. Эдрик уважал его, хоть и побаивался. Но как у такого человека мог родиться Эйрион? Как из благородного корня вырос этот ядовитый сорняк? Это казалось злой шуткой богов. Словно боги подменили ребенка в колыбели, влив в жилы принца вместо крови дикий огонь. А потом его мысли переметнулись к Дейне. При воспоминании о ней ярость Эдрика сменилась щемящей горечью. Она была как нежный лимонный цветок, случайно проросший среди камней и нечистот Красного Замка. В её глазах была та самая искра доброты, которую Эдрик видел у своей матери. И от этого становилось еще страшнее. Как она выживает здесь, деля кровь и залы с таким монстром? Каково ей каждый день видеть ту же невозмутимую маску на лице брата, зная, что за ней скрывается бездна? Он представил Дейну рядом с Эйрионом. Красавица и чудовище, связанные одной фамилией. Ему стало невыносимо жаль её — одинокую, беззащитную принцессу, запертую в золотой клетке с хищником, который не знает пощады даже к собственному слуге. Эдрик сильнее нажал на сталь. Теперь он понимал: его служба здесь — это не просто охрана принца. Это попытка не дать этой тьме поглотить всё остальное. Но хватит ли у него, простого рыцаря из обедневшего рода, сил, чтобы не сломаться самому? — Грейл! — грубый, пропитой голос одного из старших гвардейцев ворвался в его уединение, точно удар молота по наковальне. — Принц Эйрион желает тебя видеть. Живо! Гвардеец развернулся на каблуках, бросив напоследок короткое, как приговор: «Немедленно». У Эдрика внутри всё сжалось от дурного предчувствия. Поздний час в Красном Замке редко приносил добрые вести — обычно в это время в тени коридоров просыпались самые темные намерения. Зачем он понадобился принцу сейчас, когда солнце давно скрылось за горизонтом? Он шел по бесконечным, залитым лунным светом коридорам. Шаги эхом отдавались от каменных стен, но мысли в голове стучали громче — тяжелые, тревожные, они лишали его того чувства легкости, которое обычно давало отсутствие доспехов. Без стали на плечах он чувствовал себя почти голым, лишенным защиты перед тем, что ждало его за дверями с резными драконами. Покои принца встретили его удушливым теплом и густым ароматом благовоний. Запах мирры и чего-то сладковато-приторного, напоминающего запах увядающих цветов, заполнил легкие. В комнате царил полумрак, лишь дюжина свечей в высоких канделябрах плакала воском, отбрасывая на стены длинные, дерганые тени. Эйрион сидел за массивным столом из черного дерева. В тусклом свете его серебристые волосы казались бледным пламенем, а фиолетовые глаза, устремленные на вошедшего, светились холодным, расчетливым интересом. Перед ним стоял кубок из чеканного золота, но принц не пил. Он ждал. — Подойди ближе, Грейл, — произнес Эйрион. Его голос был вкрадчивым, лишенным той давешней ярости, и от этого Эдрику стало еще неуютнее. Эйрион медленно поднялся, его движения были текучими, почти кошачьими. Он не подошел к Эдрику, а направился к окну, за которым в ночи угадывались очертания Красного Замка. — Ты ведь любишь легенды, Грейл? — принц обернулся, и свет свечи снизу подчеркнул его острые скулы, сделав лицо похожим на маску. — О рыцарях, что спасают дев из пламени... О чести, что тверже валирийской стали. Ты и сам такой. Чистый. Слишком чистый для этого места. Эдрик молчал, чувствуя, как внутри натягивается струна. — Я видел, как ты смотрел на мою сестру, — голос Эйриона стал мягким, как бархат. — В твоем взгляде не было похоти, нет. Там было нечто куда более опасное. Преданность. Ты ведь хочешь защитить её, верно? Защитить от этого жестокого мира... возможно, даже от меня? — Мой принц, я... — Эдрик попытался заговорить, но Эйрион поднял руку, призывая к тишине. — О, не оправдывайся. Это похвально. Но видишь ли, в чем беда... — принц сделал шаг вперед, входя в круг света. — Мир не видит твоего благородства. Мир видит лишь бедного рыцаря, который кружит вокруг принцессы, точно стервятник. Слухи — это яд, Эдрик. Они уже ползут по замку. Знаешь, что шепчут за спинами? Что гвардеец Грейл ищет путь в постель Таргариенов, надеясь поправить дела своего... — он сделал паузу, смакуя слово, — захудалого дома. Эдрик вспыхнул, его рука непроизвольно сжалась в кулак. — Это ложь! — Конечно, ложь, — легко согласился Эйрион, и в его глазах блеснуло безумие. — Но ложь убивает так же эффективно, как меч. Если эти слухи дойдут до ушей моего отца или принца Бейлора... Дейну ждет позор. Её выдадут замуж за первого встречного лорда из глуши, лишь бы смыть пятно. А твой отец... бедный сир Алистер. Он так старался ради тебя. Будет прискорбно, если его единственного сына казнят за измену, а его земли конфискуют, оставив твою мать и сестру гнить в канаве. — Завтра утром ты отправишь в ночной дозор — голос Эйриона прозвучал как приговор. Эдрик почувствовал, как холодный пот стекает между лопаток. Слова принца о семье и плахе ударили точнее любого меча. — Ночной Дозор... — голос Эдрика надломился. — Зачем, мой принц? Зачем мне идти в эту тюрьму на краю света, если я не совершал преступления? Это лишит меня всего, к чему я стремился... Эйрион примирительно поднял ладонь, его лицо в свете свечей казалось почти печальным. — Это не тюрьма, Эдрик. Это убежище. Для тебя — от плахи, которая уже ждет любого, кто бросит тень на кровь дракона. Для Дейны — от бесчестия. Уйдя добровольно, ты сохранишь всё: имя своего отца, жизнь матери и светлую память о себе в сердце принцессы. — Принц сделал паузу, вглядываясь в лицо рыцаря. — Разве истинный рыцарь не обязан жертвовать собой ради тех, кого он... преданно защищает? Эдрик сглотнул горький ком. — Я гвардеец. Я не могу просто бросить пост и уйти на Стену без дозволения принца Мейкара или короля. Это будет дезертирство. Эйрион тихо рассмеялся, и этот смех был похож на шелест сухих листьев. — О, тебе не стоит об этом беспокоиться. С сегодняшнего дня ты мой личный гвардеец, Эдрик Грейл. Мой отец любезно позволил мне самому выбирать тех, кто будет хранить мой сон. А значит — я твой господин. Единственный, чье слово для тебя закон. Он подошел к столу и пододвинул пергамент ближе к Эдрику. — И я даю тебе это согласие. Более того — я настаиваю. Завтра на рассвете ты покинешь город. Тихая весть о том, что юный рыцарь Грейл ощутил божественный призыв посвятить жизнь защите людей от одичалых, заставит замолчать любые грязные языки. Ты станешь героем, Эдрик. Далеким, недосягаемым... и живым. Эйрион протянул ему перо, его пальцы коснулись руки Эдрика — холодные, как у мертвеца. — Пиши. Ради сира Алистера. Ради Дейны. Или ты предпочитаешь, чтобы завтра утром стража пришла за тобой не с подорожной грамотой, а с кандалами? Выбор за тобой, мой верный рыцарь. Но помни: драконье пламя не знает жалости к тем, кто заставляет его сестер... краснеть от стыда. Эдрик не помнил, как вышел из покоев принца. Коридоры замка казались ему бесконечной топью, где каждый шаг затягивал всё глубже. Всё, к чему он стремился, за что боролся, превратилось в прах. Отец, мать, сестренка... Они ждали его возвращения с победой, с золотом, с честью. Он был их единственным щитом, их последним знаменем, а теперь — он предает их. Мысль о том, что семья погибнет в нищете, пока их «герой» будет мерзнуть на краю мира, делала его тело тяжелым, почти мертвым. Они вложили в него всё, что у них было, а он... он просто исчезнет в ночи, как вор. Перед глазами всплыло лицо Дейны. Её взгляд, полный тихой доброты и невысказанной надежды. Оставляя её здесь, один на один с этим безумцем в шелках, он словно собственноручно толкал её в пропасть. Он подвел её. Он оставил её одну в этом гнезде гадюк. Когда он дошел до своего угла в казарме, вид доспехов — тех самых, за которые отец заложил фамильные кольца — вызвал у него приступ тошноты. В них больше не было почета. Это были лишь куски холодного железа, не защитившие его от главного удара. Эдрик с яростью сорвал нагрудник и швырнул его в каменную стену. Лязг металла о камень прозвучал как похоронный звон по его мечтам. Рука сама потянулась к кинжалу на поясе. Сталь тускло блеснула в свете догорающей лампы. Один удар — и всё закончится. Не будет больше страха, не будет вины, не будет Эйриона с его змеиным шепотом. Эдрик приставил острие к груди, там, где под кожей неистово билось сердце... но рука дрогнула. — Сын-самоубийца... — прошептал он, и голос его сорвался. Это был бы последний, окончательный позор для сира Алистера. Уйти в Ночной Дозор — значит умереть для мира, но остаться живым для долга. Убить себя — значит признать поражение и оставить семью без крохи защиты, которую давало им его «добровольное» изгнание. Эдрик рухнул на жесткую кровать, не снимая сапог. Темнота казармы давила на грудь сильнее любого панциря. Он осознавал, что даже право на смерть у него отобрали. Его жизнь разрушена, растоптана сапогом принца, и вместе с ней он тащит в эту бездну всех, кого любил. Завтра он наденет черное. И это будет длинная, холодная ночь, из которой нет возврата.