Пламя и пепел

Глава 10. Золотой сосуд с ядом.

Шелк изумрудного платья не шуршал — он яростно шипел по каменным плитам, словно рассерженная гадюка. Фигура в зеленом проносилась по коридорам Красного Замка с решимостью тарана. Слуги, завидев этот стремительный силуэт, вжимались в ниши стен и ныряли в темные закоулки, словно крысы, почуявшие тень ястреба. Никто не желал встречаться взглядом с той, чье лицо теперь напоминало застывшую маску из драконьей кости. Она достигла массивных дубовых дверей, окованных черным железом. Не замедляясь ни на миг, не дожидаясь ни раболепного поклона стражи, ни хриплого доклада, девушка навалилась на створки всем весом. Двери распахнулись с грохотом, который эхом разнесся по анфиладе покоев. В лицо ей ударило удушливое марево. Здесь пахло так, как пахнет в логове больного зверя: тяжелым ароматом перестоявшегося арборского золотого, едким дымом дорнийских благовоний и испариной тел. В покоях принца царил вечный полумрак. Тяжелые бархатные шторы, густо расшитые серебром, были плотно задернуты, не давая безжалостному солнцу Королевской Гавани высветить тайны этой комнаты. В самом сердце этой душной тьмы, на широком ложе под балдахином, находился Эйрион. Он был не один. Какая-то девица — с растрепанными волосами цвета соломы, в которых еще путались перья из подушек — сидела на нем верхом. Ее бледная спина мерно вздымалась в такт прерывистому дыханию, пока резкий звук удара дерева о камень не оборвал этот ритм. Девушка вскрикнула — тонко, жалобно — и замерла, вцепившись в шелковые простыни. В ее расширенных глазах отразился не просто испуг, а первобытный ужас перед вошедшей. — Вон, — голос гостьи хлестнул по комнате сильнее, чем удар кнута. В нем не осталось ни тени прежней девичьей робости, только холодная, выжженная сталь. Несмотря на хрупкий силуэт в дверном проеме, она казалась огромной, заполняя собой всё пространство. Девушка, едва дыша от страха, сползла с постели. Дрожащими руками она пыталась собрать обрывки своего платья, судорожно прикрывая наготу. Но даже в своем бегстве она не смела отвести взгляда от Эйриона. Она ждала. Ожидала его слова, его ярости или его смеха, боясь сделать лишний вдох без милостивого кивка принца. Эйрион, чье лицо мгновение назад было искажено животной страстью, вдруг обмяк. Он откинулся на подушки с той самой ленивой грацией, которая всегда предвещала беду. В полумраке его фиалковые глаза казались черными провалами. На его губах заиграла едва уловимая, издевательская улыбка. Он произнес это совершенно буднично, словно отдавал приказ подать свежее вино: — Ты же слышала, что сказала принцесса? Вон. Девица, не веря своему счастью, юркнула в тень боковой двери, оставив после себя лишь запах страха и шелест босых ног. — Дейна, — Эйрион вытолкнул её имя с вязким, тошнотворным весельем. — Тебя разве не учили, что врываться в чужие покои не только непристойно, но и опасно? Ты могла увидеть то, что не предназначено для твоих нежных глаз. — Как ты смеешь? Что ты творишь, Эйрион — её голос не дрогнул. В нем больше не было страха, только раскаленное бешенство. Он начал подниматься с постели — медленно, с тягучей ленцой хищника. Эйрион ничуть не заботился о приличиях. Нагота была для него еще одним способом поглумиться, еще одним оружием, которым он надеялся смутить сестру. Дейна резко отвернулась, её плечи под тяжелым шелком застыли, словно высеченные из камня. Она смотрела на темные гобелены, но слова её били точнее любых стрел. — Ты совсем лишился разума? Таскаешь уличных девок в Красный Замок, под самый нос королю? Об этом уже шепчутся в каждом коридоре, от кухонь до малого совета. Ты позоришь отца! За спиной послышался плеск вина. Эйрион наливал себе кубок, даже не подумав прикрыться простыней. Лишь когда вино коснулось его губ, он нехотя подцепил валявшийся в изножье ложа халат из черного шелка. Накинул его на плечи, но пояс завязывать не стал, оставляя грудь открытой в знак полного пренебрежения к её присутствию. — Отец в ярости, Эйрион. Он уже не знает, как скрывать твои безумства, — продолжала Дейна, и в её интонациях теперь сквозило ледяное торжество. — Ты стал неуправляем. Даже десница бессилен, когда ты выставляешь свой позор напоказ. Она медленно обернулась. Её взгляд, прежде избегавший его, теперь впился в лицо брата с твердостью закаленного клинка. — Как величественно, — Эйрион пригубил вино, глядя на неё поверх золотого ободка кубка. — Ты так старательно чеканишь слова, сестра. Почти как наш отец. Скажи, ты репетировала это перед зеркалом или голос предков зазвучал в тебе сам собой? Он подошел ближе. Халат на нем едва держался, но Эйриона это не заботило. Он кружил вокруг неё, как сытый кот вокруг мыши. — Ты права, — вкрадчиво продолжил он. — Отец разочарован. Но он всегда знал, кто я. А ты… ты теперь так жаждешь заполнить тишину залов своим праведным гневом. — Ты позоришь жену и себя прямо здесь, в этих стенах, — голос Дейны был сухим, как старый пергамент. Она заставила себя смотреть ему в лицо, игнорируя его наготу, которую он выставлял напоказ с бесстыдством павшего ангела. — Скажи, принц, ты хоть раз за последнюю луну переступал порог покоев своей жены? Эйрион замер. Кубок застыл у его губ, и в полумраке блеснул золотой ободок. Он медленно опустил руку. Звук, с которым кубок коснулся стола, показался Дейне оглушительным, словно удар молота по наковальне. — Моя жена… — он вытолкнул это слово с вязкой, тошнотворной нежностью. — Она до жути скучная, Дейна. Она пахнет ладаном, застывшим воском и бесконечной, удушающей покорностью. Каждый раз, когда я вхожу к ней, мне кажется, что я вхожу в септу. Она — мой долг, запечатанный семью обетами. Моя епитимья, одетая в шелк. Он двинулся к ней. Это не была походка человека — он скользил, как тень, медленно и неотвратимо. Дейна почувствовала, как по спине пробежал холод, а пальцы в складках изумрудного платья непроизвольно сжались в кулаки. — Она не та женщина, к которой мужчина хочет возвращаться в сумерках, чтобы согреться, — прошептал он, остановившись так близко, что она почувствовала жар, исходящий от его кожи. — В её глазах нет огня, только страх и бесконечные молитвы о спасении моей грешной души. А я не хочу, чтобы меня спасали. Он наклонился к её уху. Запах крепкого арборского и дорнийских благовоний окутал её, лишая кислорода. — Знаешь… — его голос упал до едва различимого шелеста, от которого волоски на её шее встали дыбом. — К некоторым женщинам мужчина готов приходить не ради долга. Ради них он мог бы даже притвориться правильным. Мог бы надеть эту душную маску рыцаря, которую так любит наш отец, и играть в великого принца… Если бы только эти женщины не захлопывали перед ним двери своего сердца так яростно. Его рука медленно, почти торжественно поднялась. Дейна видела каждую жилку на его бледной кисти. Когда его кончики пальцев едва коснулись пряди её волос, время в комнате застыло, превратившись в густую смолу. В это мгновение её прошило насквозь — ледяной, парализующий ужас из того шатра в лесу вспыхнул в груди с новой силой. Ей показалось, что она снова слышит хруст веток и рокот охотничьих рогов. Ее затошнило от этой близости, от этого властного, собственнического жеста. — Но раз уж святые девы предпочитают холодную чистоту и молитвы, — Эйрион резко отстранился, и его лицо мгновенно исказила привычная издевательская гримаса, — мне остаются девки из Блошиного Конца. Они хотя бы не лгут, что им неприятны мои прикосновения. Они знают цену серебру, и в их объятиях нет этого гребаного холода. Дейна сглотнула вязкий ком. Она видела, как он упивается этой секундой её слабости, как он ловит её прерывистый вздох. Он делал это намеренно — топил свою скуку и ярость в грязи, чтобы наказать её за ту стену, которую она выстроила между ними. — Ты позоришь наше имя, Эйрион, — Дейна стояла прямо, не сводя с него ледяного взгляда. — Весь замок шепчется о принце, который не выходит из покоев, пока не осушит кувшин. Ты думаешь, отец не знает, почему у твоих конюших ломаются ребра, а у виночерпиев вечно разбиты лица? Ты упиваешься их страхом, потому что это всё, что у тебя осталось. Эйрион лениво потянулся, его пальцы впились в шелковый халат, словно когти. — Страх — отличный учитель, сестра. Помнишь, как быстро усвоил урок тот серый котенок, которого так любил наш маленький Эйгон? Дейна почувствовала, как внутри всё заледенело. Воспоминание о том утре, когда она нашла плачущим Эгга, ударило под дых. — Все знают, что это ты сбросил его, — её голос задрожал от гнева. — Ты клялся отцу, что зверь сам сорвался , но мы все видели твои исцарапанные руки. Ты убил его просто чтобы сломать Эйгона. И отец... отец поверил тебе лишь потому, что не хотел признавать, какого монстра он вырастил. Эйрион вдруг резко подался вперед, и в его глазах вспыхнул тот самый безумный огонек из шатра. — Я сделал это, потому что он слишком громко мяукал, — прошептал он. — Слабость должна быть наказана, Дейна. И ты... ты была моим идеалом именно потому, что в тебе не было этой дешевой жалости. А теперь ты вернулась из Дорна и пытаешься меня судить? Она резко выпрямила спину. Шелк платья зашуршал, когда она вернула себе маску ледяного безразличия — ту самую, которую носила последние месяцы. — Запахни халат, Эйрион, — её голос был тихим, но в нем слышался скрежет стали по камню. — Ты выглядишь жалко. Даже для безумца. Дейна уже развернулась к выходу, и шорох её изумрудного платья по камню прозвучал как сухой шелест чешуи. У самой двери она замерла. Холодное железо дверного кольца обжигало ладонь, но внутри неё льда было больше. Она медленно обернулась через плечо. Эйрион стоял в полумраке, окутанный дымом благовоний, и солнечный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, золотил его безупречный профиль. Он выглядел как бог, сошедший с валирийских фресок — прекрасный, гордый и пугающе совершенный. Дейна посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом, в котором не осталось ни страха, ни любви. Только горькое осознание истины. — Знаешь, Эйрион… — её голос был тихим, почти нежным, отчего слова резали еще больнее. — Иногда я думаю, что боги создали тебя таким безупречно красивым лишь для того, чтобы скрыть всех тех мрачных демонов и ту темноту, что живут у тебя внутри. Ты — золотой сосуд, до краев наполненный ядом. И самое страшное, что ты сам наслаждаешься этим вкусом. Улыбка, эта вечная издевательская гримаса принца, медленно сползла с его лица. В его глазах на мгновение вспыхнуло что-то живое и яростное, но Дейна уже не ждала ответа. Она резко рванула дверь на себя и вышла, не оборачиваясь. Тяжелый дуб захлопнулся с глухим стуком, отсекая её от ядовитого полумрака покоев брата. Дейна сделала три быстрых шага, почти бегом, пока каблуки не перестали бешено цокать по камню. Она замерла в пустом, гулком переходе, где сквозняк колыхал факелы, бросая на стены уродливые, пляшущие тени. Здесь не было слуг, не было лишних глаз. Дейна прислонилась к холодному камню, и перед её глазами поплыли картины последних восьми лун — месяцев, которые превратили их жизнь в пепел. Всё началось с тишины. С той жуткой, неестественной тишины, которая воцарилась в Красном Замке после гибели сыновей Валарра. Её двоюродный брат, когда-то бывший душой любого пира, чья жизнерадостность освещала самые темные залы, угас первым. Смерть его маленьких сыновей которые еще не успели даже пожить, наследников престола, выпила из Валарра все краски. Он остался достойным принцем — его спина была всё так же пряма, а голос тверд, но из него словно вынули стержень. Он стал похож на рыцаря из серого гранита: безупречный, холодный и бесконечно печальный. Его смех больше не разносился по садам, и вместе с этим смехом из замка ушла сама жизнь. А за этой бедой по пятам шла следующая. Мать, Диана Дейн, всегда была для них путеводной звездой, но вид угасающей семьи и горе по погибшим детям подкосили её быстрее, чем любая хворь. Сначала она просто перестала выходить к ужину, потом — покидать свои покои. Дейна помнила запах лекарственных трав и лихорадочный блеск в глазах матери, когда та шептала молитвы в бреду. Диана таяла, как свеча на сквозняке, и когда её сердце наконец остановилось, замок окончательно погрузился во тьму. Отец не сломался — Мейкар был выкован из железа. Но Дейна видела, как тяжело ему дается каждый вздох. Смерть жены, горе семьи, позор собственных сыновей — всё это легло на его плечи невидимым грузом. И именно тогда, когда земля на могиле матери еще не успела осесть, Эйрион окончательно сорвался с цепей. Без мягкой руки матери, его безумие расцвело ядовитым цветом. В ту самую ночь, спустя неделю после похорон, он и пробрался к ней в покои. Дейна вздрогнула. Она снова почувствовала тот липкий ужас, когда увидела его серебристый силуэт у своей кровати. Он стоял там, в тишине, пропахший вином и отчаянием, глядя на неё так, словно она была его последней добычей. — Уходи! — её голос тогда не дрогнул. — Всё, что ты напридумал в своей больной голове про тот шатер, про нас… это ложь, Эйрион! Грязная, безумная выдумка. Между нами нет ничего, кроме твоего позора. Убирайся, или я закричу так, что стража придет сюда раньше, чем ты успеешь моргнуть. Мне плевать, что увидит отец — я лучше уничтожу нас обоих, чем позволю тебе коснуться меня еще раз. В ту ночь она увидела, как в нем окончательно умер брат. Его лицо исказилось, маска принца слетела, обнажив хищный оскал зверя. Он ушел, но замок стал для неё клеткой. Она знала: она должна сбежать, чтобы выжить. — Отец, я не могу здесь дышать, — шептала она на следующее утро. — Позволь мне уехать в Звездопад, в земли матери. Мне нужно дорнийское солнце. Мейкар отпустил её. Он не знал правды, он просто видел в ней свою измученную горем дочь. Три луны в Дорне стали её перерождением. Там, под палящим солнцем и среди гордых знамен Дейнов, она выжгла в себе страх. Она вернулась в Королевскую Гавань другой. Она стала «Железной принцессой» — безупречным лицом династии, которое полюбил народ за достоинство, единственным ребенком, за которого Мейкару не было стыдно. Она научилась закрывать собой огрехи братьев, стала тенью отца, его самым верным щитом. Голос служанки — тонкий, ломкий, как первый ледок на лужах, — вырвал Дейну из оцепенения. Девочка стояла, втянув голову в плечи, и не смела поднять глаз на принцессу, словно одно лишь созерцание «Железной леди» могло оставить ожог на её невинном лице. — Принцесса… Ваш отец, принц Мейкар, желает видеть вас. Он ожидает в своих покоях, ваше высочество. Дейна медленно вдохнула сырой воздух перехода, вытесняя из легких ядовитый запах дорнийских благовоний и старого вина. Она резко выпрямила спину, чувствуя, как тяжелый изумрудный шелк платья вновь ложится безупречными складками, превращаясь в её доспех. Маска ледяного безразличия, выкованная под палящим солнцем Звездопада, привычно застыла на её чертах. — Хорошо, — ответила она сухо, и это единственное слово прозвучало в гулком коридоре как щелчок кнута. Служанка вздрогнула и присела в глубоком, неуклюжем реверансе. Дейна проводила её взглядом, в котором не осталось ни капли тепла. В Красном Замке страх был единственной валютой, которая никогда не обесценивалась, и её брат Эйрион знал это лучше других. Она направилась к покоям отца. Каждое движение было выверено, каждый шаг — тверд. Она больше не была той испуганной девочкой, что искала защиты у теней. Теперь она сама была тенью — длинной, холодной и острой, как дорнийский кинжал. Покои Мейкара встретили Дейну непривычной, почти болезненной яркостью. Солнечные лучи, свободно врывавшиеся в высокие окна, словно пропитывали сам воздух, выжигая из него тени и заставляя пылинки танцевать в столбах золотистого света. Здесь не было ни тяжелого дурмана дорнийских благовоний, ни липкого полумрака, в котором так любил скрываться её брат. Обстановка была суровой, под стать самому Мейкару, который был выкован из железа. Скромная мебель из темного дерева, функциональный стол, заваленный донесениями, и отсутствие вычурных гобеленов или шелковых безделушек составляли резкий, отрезвляющий контраст с порочной роскошью комнат Эйриона. В этой комнате не было места для тайн или издевательских улыбок — только для долга и тяжести короны, которая еще не легла на его голову, но уже согнула его плечи. Войдя в покои, Дейна невольно поймала своё отражение в полированной поверхности старого зеркала, стоявшего в глубине комнаты. На фоне своего отца она казалась себе почти незаметной, маленькой и хрупкой, несмотря на всё величие своего изумрудного шелка. Мейкар же отражался в тусклом стекле величественным изваянием, чья стойкость была сродни граниту. Его суровое лицо, высеченное из камня и долга, казалось, занимало всё пространство. Он не оборачивался, но Дейна чувствовала на себе его тяжелый, проницательный взгляд даже через зеркальную гладь. В этом отражении было всё их нынешнее существование: мощь и непоколебимость отца, за спиной которого она привыкла быть верным, но безмолвным слугой. Дейна застыла, не доходя трех шагов до массивного дубового стола. В тусклом серебре зеркала ее тонкая фигура казалась почти призрачной на фоне широких плеч отца, чья спина напоминала стену твердыни. Мейкар не оборачивался. Он изучал карту на столе, и лишь тяжелое, мерное дыхание нарушало тишину, пропитанную запахом старой бумаги и металла. — Ты была у него, — не вопрос, а утверждение сорвалось с его губ. Голос принца был низким и сухим, как треск промерзшего дерева. — Была, — Дейна не отвела взгляда от его затылка. — Эйрион верен себе. Его покои превратились в вертеп, а его разум… я боюсь, что солнце Королевской Гавани слишком сильно печет ему голову. Мейкар наконец повернулся. Солнечный свет выделил глубокие борозды на его лбу и жесткую линию рта. Он посмотрел на дочь, и в этом взгляде на мгновение промелькнула усталость, которую он никогда не позволил бы себе выказать перед Малым советом. — Пускай бесится, пока стены замка держат его безумства внутри, — Мейкар махнул рукой, словно отгоняя назойливое насекомое. — У нас есть дела важнее. Будет турнир в Девичьих Прудах. Лорд Мутон созывает гостей в честь своей свадьбы, и мы не можем ответить отказом. — Мы отправимся большой свитой, — продолжал отец, присаживаясь в кресло. — Весь наш дом должен явить силу. Поедут все: Эйрион со своей женой, Валарр с супругой… и ты. Он замолчал, глядя на нее в упор. В последние месяцы Дейна стала неотъемлемой частью его выездов. Она была его «Железной принцессой» — тем безупречным лицом династии, которое полюбил народ за достоинство, единственным ребенком, за которого Мейкару не было стыдно. Она была тем щитом, который Мейкар держал перед собой, чтобы мир не видел, как глубоко проржавело его железо. — Путь будет долгим, а общество… непростым, — Мейкар отвел взгляд. — Нужно, чтобы всё было устроено чинно. Жены твоих братьев, свита, припасы в дорогу… Я не желаю вникать в то, сколько возов с платьями им потребуется. Дейна почувствовала знакомую тяжесть на плечах. После смерти матери, Дианы Дейн, эта невидимая ноша незаметно перекочевала к ней. Отец всегда презирал бытовые мелочи; он был рожден для войн, а не для споров о том, что подадут к ужину на привале. Раньше Диана одним мягким словом решала все подготовительные вопросы. Теперь эту тишину для него создавала Дейна. — Я позабочусь об этом, отец, — ответила она спокойным, ровным голосом. — Жена Валарра всё еще в трауре, ей понадобятся особые условия. А спутницам Эйриона… я найду способ сделать их присутствие менее заметным для окружающих. Мейкар замер, и на его суровых губах на мгновение мелькнуло подобие скупой, гордой усмешки — так полководец смотрит на верного военна, которому можно доверить тыл перед решающей битвой. В его взгляде не было жалости к её утраченной юности, лишь признание равной силы. — Хорошо, — коротко бросил он, и в этом слове Дейна услышала больше, чем в любой похвале. Дейна склонилась в безупречном поклоне, чувствуя, как внутри разливается холодное, триумфальное спокойствие. Она была не просто дочерью. Она была его десницей в юбке, единственной опорой рушащегося дома. Тяжелые двери отцовских покоев закрылись, отсекая гулкий голос Мейкара. В коридорах Твердыни уже зажигали факелы; их неровный рыжий свет плясал на стенах, вытягивая тени и заставляя лица стражников казаться масками из меди. Дейна шла быстро, но теперь в её походке не было ярости — только холодная сосредоточенность. Оказавшись в своей комнате, она задвинула засов и на мгновение прижалась лбом к прохладному дереву двери. Тишина обволакивала её. Здесь, вдали от ядовитого полумрака Эйриона и суровой прямоты отца, она могла наконец дышать. Дейна подошла к высокому зеркалу в серебряной раме. При свете догорающих свечей её лицо казалось бледным, почти прозрачным. Она медленно подняла руку и коснулась той самой пряди волос, которую недавно задел Эйрион. Её пальцы замерли. В памяти всплыл недавний миг: его близость, запах арборского золотого и едва уловимый жар, исходящий от его кожи. Она должна была почувствовать лишь тошноту и праведный гнев. Она и чувствовала их. Но глубоко внутри, под слоями льда и гордости, на мгновение вспыхнула крошечная, едва заметная искра — не та, что согревает, а та, что оставляет ожог. Это было пугающее, дикое чувство, напоминающее о том, что их кровь — одна и та же, древняя и опасно горячая. Дейна резко отняла руку от волос, словно коснулась раскаленного железа. В отражении зеркала её фиалковые глаза лихорадочно блестели, но это не было пламя безумия — это был лед, в котором кристаллизовалась новая, опасная мысль. «Ради некоторых женщин он мог бы даже притвориться правильным...». Слова Эйриона, сказанные с той вязкой, тошнотворной нежностью, теперь звучали в её голове иначе. Она всё еще чувствовала омерзение от его близости, от запаха вина и дорнийских благовоний, которые, казалось, въелись в её кожу. Но за этим чувством пришло другое — сухое и острое, как кончик дорнийского кинжала. Если Эйрион — зверь, которого невозможно усмирить страхом отца или мольбами жены, то, возможно, его можно поймать на приманку его собственного желания? Он сам признался в своей слабости. Он сам вручил ей ключи от своей клетки, когда посмел коснуться её волос и заговорить о «маске рыцаря». Если он так жаждет видеть в ней не сестру, а свой идеал, свою недосягаемую цель — что ж, она даст ему эту иллюзию. Дейна выпрямилась, и её лицо снова стало той самой безупречной маской из драконьей кости. Она не будет больше бежать от него, как испуганный котенок Эйгона. Теперь она позволит ему верить, что у него есть шанс подойти ближе. Позволит ему тянуться к этому свету, пока сама не затянет петлю на его шее. Тонкая, хищная улыбка тронула её губы. Сборы в Девичьи Пруды больше не казались ей тяжким долгом. Это была её первая охота. И в этой игре она больше не собиралась быть добычей.