Плоть горничной

Дни в поместье Кучики превратились для Лунами в бесконечный цикл изнурительного труда и ночного ожидания. Каждое утро она просыпалась с ощущением клейма на своей коже, а каждый вечер, когда солнце скрывалось за стенами Сейрейтея, её сердце начинало биться в унисон с тяжелыми шагами господина. Бьякуя не баловал её нежностью. Каждое его прикосновение в темноте его покоев было подтверждением его права собственности. Он забирал её силы, её стоны и её тишину, оставляя взамен лишь холодные золотые монеты и документы, которые обеспечивали жизнь её бабушки. Но сегодня привычный ритм был нарушен. В поместье прибыл капитан Восьмого отряда, Шунсуй Киораку. Его визит был официальным, но манеры — как всегда, расслабленными и фривольными. Бьякуя принимал его в открытой беседке, окруженной вековыми кленами. Воздух был пропитан ароматом цветущей сакуры и дорогого саке, которое Киораку притащил с собой. Лунами приказали подать закуски. Она шла по деревянному настилу, стараясь дышать ровно. На ней было простое темно-синее кимоно, но даже оно не могло скрыть её изящества. Она чувствовала на себе взгляд Бьякуи — тяжелый, контролирующий. Но внезапно она ощутила и другой взгляд. — Охо-хо, Бьякуя-кун, — протянул Киораку, приподнимая край своей соломенной шляпы. Его глаза с нескрываемым интересом скользнули по фигуре Лунами. — Кажется, в твоем саду расцвел цветок, который я раньше не замечал. Какая редкость — такая естественная красота в этих строгих стенах. Лунами замерла, опускаясь на колени, чтобы поставить поднос. Она чувствовала, как кровь приливает к щекам. — Это всего лишь служанка, Киораку, — голос Бьякуи был подобен треску льда. — Занимайся делами, ради которых пришел. — Служанка? — Шунсуй усмехнулся, принимая чашку из рук девушки. Его пальцы намеренно, хотя и мимолетно, коснулись её руки. Лунами вздрогнула и резко отстранилась. — У тебя всегда был безупречный вкус. Знаешь, милая леди, если тебе когда-нибудь надоест эта холодная компания, в Восьмом отряде всегда найдется место для такой красавицы. Бьякуя не изменился в лице, но аура вокруг него стала настолько плотной, что Лунами стало трудно дышать. Его пальцы, сжимавшие пиалу, побелели. Внутри него вспыхнуло нечто, чего он не испытывал годами — ядовитая, удушающая ревность. Сама мысль о том, что Киораку — или любой другой мужчина — касается её, смотрит на неё с этим плотоядным интересом, вызывала в нем желание обнажить меч. Она была его. Каждая её слеза, каждое содрогание тела под его руками — всё это было куплено и оплачено. — Уйди, Лунами, — приказал Бьякуя. Голос был тихим, но в нем слышался рык зверя, сдерживаемого лишь веками воспитания. Она поклонилась и почти убежала, чувствуя на своей спине жгучий взгляд своего хозяина. Когда вечер наконец вступил в свои права, Лунами вошла в его покои с еще большим страхом, чем обычно. В комнате не было света. Только луна пробивалась сквозь щели седзи, рисуя на полу длинные, острые тени. Бьякуя стоял у окна, его хаори было расстегнуто. Когда она приблизилась, он резко обернулся и, прежде чем она успела произнести хоть слово, схватил её за плечи, вжимая в ближайшую стену. Его пальцы больно впились в её плоть. — Тебе понравилось его внимание? — прошипел он ей в самые губы. В его дыхании всё еще чувствовался запах саке и опасности. — Ты думаешь, что если другой капитан поманит тебя, ты сможешь сбежать? — Нет, господин... — выдохнула она, пытаясь отстраниться, но он только сильнее прижал её своим телом. — Ты моя, — его голос сорвался на хрип. — До последнего вздоха, до последней капли крови. Никто не смеет касаться того, что принадлежит Кучики. В эту ночь он был еще более груб и ненасытен, чем в первый раз. В его движениях не было и тени спокойствия — только яростное желание доказать, заклеймить, стереть из её памяти прикосновение чужих пальцев. Он заставлял её смотреть ему в глаза, пока он брал её снова и снова, заставляя её шептать его имя, пока голос не сорвался. Именно в эту ночь, слушая её сбивчивое дыхание под собой, Бьякуя с ужасом осознал: ему мало её тела. Ему мало её подчинения. Он злился на неё за то, что она стала его слабостью. Он ненавидел её за то, что теперь его покой зависел от того, смотрит ли она на кого-то другого. Эта «игрушка» начала менять правила игры, сама того не ведая.