Плоть горничной

Лунами инстинктивно сжала края своего кимоно на груди. Она ожидала, что он прикажет ей идти за ним, но Бьякуя сделал шаг внутрь её комнаты и тяжело опустился на татами. Только тогда она заметила, что его левое плечо пропитано чем-то темным, а белое хаори капитана разорвано. — Господин! Вы ранены... — воскликнула она, забыв на миг о своем страхе. — Подойди, — хрипло отозвался он. — Я не хочу видеть лекарей. Занимайся этим ты. Лунами дрожащими руками принесла воду и чистые бинты. Когда она начала снимать с него доспехи и верхнюю одежду, её пальцы невольно касались его горячей кожи. Бьякуя молчал, но его дыхание становилось всё более тяжелым. Каждый раз, когда она промывала глубокий порез на его плече, он напрягался, и его мышцы под её ладонями перекатывались, словно живой стальной трос. В этой вынужденной близости роли на мгновение сместились. Теперь он был уязвим, а она — той, кто распоряжается его болью. Лунами видела его так близко, как никогда прежде: капли пота на висках, плотно сжатые губы и этот невыносимый, обжигающий взгляд, который он не отводил от её лица. — Две недели... — внезапно произнес он, когда она закончила перевязку. Его голос вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Две недели я видел твое лицо в каждом отражении своего клинка. Он потянулся к стоявшей рядом небольшой коробке, которую принес с собой. — В мире живых это называют «подарком». Глупая традиция, но... я подумал, что на твоей коже это будет смотреться правильно. Он открыл коробку. Внутри на черном бархате лежало изысканное ожерелье из глубокого черного жемчуга с кроваво-красным рубином в центре. Это было слишком дорого, слишком красиво и слишком похоже на ошейник. — Надень, — приказал он. Лунами, подчиняясь, застегнула холодный металл на шее. Бьякуя схватил её за затылок, притягивая к себе. Его взгляд упал на рубин, который покоился как раз над той ложбинкой, где всё еще виднелся бледный след от его прошлых укусов. — Ты ненавидишь меня, — это был не вопрос, а утверждение. — Но ты принадлежишь мне. И этот камень — напоминание о том, чью кровь ты носишь в себе. Он не стал дожидаться ответа. Жажда, копившаяся две недели, вырвалась наружу. Бьякуя повалил её на футон, сминая её новое кимоно. Но на этот раз в его движениях было что-то новое — отчаянная, почти болезненная потребность не просто обладать её телом, но заставить её почувствовать ту же бурю, что бушевала в нем. Он целовал её шею, обходя пальцами жемчуг, и его прикосновения были на грани между лаской и пыткой. — Скажи это... — прошептал он ей в губы, входя в неё с резким, властным толчком. — Скажи, что ты моя. Лунами закинула голову назад, впиваясь ногтями в его здоровое плечо. Боль от его напора смешивалась с острым, пульсирующим наслаждением, которое она больше не могла отрицать. — Я... ваша... господин... — выдохнула она сквозь слезы, теряясь в этом безумном ритме. В ту ночь Бьякуя не ушел сразу. Он остался лежать рядом, прижимая её к своему раненому боку, словно боясь, что она исчезнет, если он разожмет руки. Его пальцы лениво перебирали жемчужины на её шее, а Лунами слушала, как за окном стихает дождь, понимая, что её сердце теперь сковано так же крепко, как и её тело. Она была сломлена, но в этом изломе теперь навсегда запечатлелся образ холодного капитана, который ради неё начал терять самого себя.