Плоть горничной

Прошло несколько недель с того утра, когда между ними промелькнула первая искра нежности. Внешне в поместье Кучики ничего не изменилось, но внутри покоев Бьякуи атмосфера стала почти невыносимой от невысказанных слов. В один из вечеров Лунами, как обычно, пришла к нему. Она была одета в тонкое шелковое кимоно цвета ночного неба — подарок Бьякуи. Она молча села у его ног, готовая к тому, что он потянется к завязкам её одежды, как делал это всегда. Но Бьякуя не шевельнулся. Он сидел у открытой террасы, наблюдая, как лепестки сакуры медленно падают в пруд, и в его руке была нетронутая чаша с саке. Он смотрел на неё долго, изучающе. Лунами подняла глаза, и на мгновение их взгляды встретились. В её глазах больше не было того парализующего ужаса, но в них всё еще жила печаль — тихая, покорная грусть женщины, которая знает, что её тело принадлежит господину, но её мысли остаются её единственным убежищем. И именно в этот момент Бьякую пронзило осознание: ему мало. Ему было мало того, что она беспрекословно раздвигает перед ним ноги. Мало того, что она шепчет его имя, когда наслаждение застилает ей разум. Он вдруг понял, что хочет знать, о чем она думает в те часы, когда он на службе. Ему хотелось, чтобы она смеялась не потому, что он приказал ей быть довольной, а потому, что ей действительно легко. — Лунами, — его голос прозвучал тише обычного, без привычной командной стали. — Расскажи мне о своем детстве в Облачных Глубинах. Что ты любила до того, как... оказалась здесь? Девушка вздрогнула. Этот вопрос был опаснее любого физического контакта. Он вторгался в её личное пространство, в те воспоминания, которые она хранила только для себя. — Зачем вам это, господин? — прошептала она, опуская голову. — Мое прошлое не имеет значения для нашей сделки. Бьякуя резко поставил чашу на пол, и звук удара дерева о дерево заставил её вздрогнуть. Он подался вперед, сокращая расстояние, но не для того, чтобы сорвать с неё одежду. Он взял её за руки — осторожно, почти бережно — и посмотрел прямо в зрачки. — Сделка... — он произнес это слово с явным отвращением. — Ты думаешь, я продолжаю звать тебя сюда только из-за этого проклятого договора? Он притянул её к себе, усаживая на свои колени. Его ладонь легла ей на щеку, и на этот раз он не сжимал её челюсть, а лишь большим пальцем медленно очерчивал контур её губ. — Я хочу, чтобы ты смотрела на меня не как на хозяина, купившего твою жизнь, — прохрипел он, и в его глазах Лунами впервые увидела смятение. — Я хочу, чтобы ты... хотела меня сама. Не из долга перед бабушкой. А потому, что в этой комнате для тебя существует только один мужчина. Это было признание в слабости. Для Бьякуи Кучики признать, что ему нужно нечто столь эфемерное, как чувства горничной, было равносильно падению с пьедестала. Лунами молчала, её сердце бешено колотилось о его грудную клетку. Она видела перед собой не холодного капитана Шестого отряда, а мужчину, который заблудился в собственном одиночестве и нашел причал в ней — в той, кого он сам же и унизил. — Вы просите невозможного, господин, — со слезами на глазах ответила она. — Вы купили мою плоть, но нельзя купить искренность. Бьякуя не разозлился. Он лишь сильнее прижал её к себе, зарываясь лицом в её волосы. Он понял, что теперь началась самая долгая и мучительная битва в его жизни — битва за её прощение и за её сердце. Физическая близость стала лишь фоном; теперь каждое его прикосновение было наполнено жаждой доказать, что он может быть кем-то большим, чем просто властным господином.