Плоть горничной

Бьякуя отстранился и достал из складок своего хаори свиток с печатью клана. Он положил его перед Лунами. — Это твоя свобода, — его голос был сухим, как осенний лист. — Здесь указано, что ты больше не являешься служанкой поместья Кучики. Пансионат твоей бабушки оплачен на пятьдесят лет вперед. Ты можешь уйти прямо сейчас. Завтра утром, через неделю — когда захочешь. Сделки больше нет. Лунами замерла, глядя на бумагу. Это было то, о чем она мечтала каждую ночь, засыпая от боли. Но почему-то сейчас сердце не радостно забилось, а болезненно сжалось. — Почему? — прошептала она. — Потому что мне не нужна кукла, — отрезал он, вставая. — Если ты останешься, это будет твой выбор. Не из-за денег. Не из-за страха. А из-за меня. Он не успел договорить. Воздух в комнате внезапно похолодел, и духовное давление (реацу) Бьякуи мгновенно взлетело вверх. Снаружи раздался звон стали и крики. Теневые убийцы — наемники, нанятые оппозицией клана, решившей избавиться от капитана в момент его «слабости», — прорвали охрану. Дверь седзи разлетелась в щепки. Бьякуя едва успел выхватить Сенбонзакуру, но один из нападавших, скрытый техникой скрытности, возник прямо за его спиной, занося отравленный клинок. — Господин! — Лунами не думала. Она не была воином, но в этот миг страх за него перевесил инстинкт самосохранения. Она бросилась вперед, закрывая его своим телом. Клинок наемника прошел по касательной, рассекая её плечо и спину. Бьякуя вскрикнул от ярости, которой Сейрейтей не слышал со времен казни Рукии. В следующее мгновение миллионы лепестков сакуры превратили убийц в кровавый туман. Он подхватил падающую Лунами на руки. Его белое капитанское хаори мгновенно пропиталось её кровью. — ... зачем? — он прижал её к себе, и его руки дрожали. — Потому что... — она через силу улыбнулась, бледная как смерть, — я не могу уйти от того, кто забрал моё сердце раньше, чем купил тело. После того как лекари обработали её рану и поместье погрузилось в тревожный сон, Бьякуя не отходил от её постели ни на шаг. Он лично менял ей повязки, игнорируя недоуменные взгляды старейшин. Когда она пришла в себя через несколько дней, в её глазах не было упрека. Вечером, когда боль утихла, и они остались одни, Лунами посмотрела на него. Теперь, будучи свободной женщиной, она чувствовала в себе новую силу. Она видела, как он мучается от вины за её ранение. — Бьякуя, — впервые она назвала его по имени без титула. Он вскинул голову. — Ты хотел знать, останусь ли я. Я здесь. И я хочу... сделать для тебя что-то сама. Не потому, что ты приказал. А потому, что я хочу видеть твое лицо в этот момент. Она медленно опустилась перед ним на колени, но не в поклоне служанки. Её пальцы коснулись его пояса. Бьякуя замер, его дыхание перехватило. Она никогда раньше не проявляла инициативы. Она начала медленно раздевать его, её движения были осознанными и дразнящими. Когда его плоть освободилась от ткани, она не отвела взгляд. Она нежно коснулась его рукой, изучая его реакцию, а затем, глядя ему прямо в глаза, склонилась ниже. Это было не то механическое действие, которое могло бы быть частью «сделки». Это был акт абсолютного доверия и страсти. Когда её губы и язык начали свою работу, Бьякуя откинул голову назад, впиваясь пальцами в шелк матраса. Ощущения были во сто крат острее, чем раньше, потому что теперь он чувствовал её искреннее желание угодить ему. Его пальцы запутались в её черных волосах, но на этот раз он не тянул их грубо — он ласкал её голову, тихо хрипя её имя. В этот момент, когда его наслаждение достигло пика, он окончательно понял: он не просто любит её. Он зависим от неё. Когда он излился, она не отстранилась сразу, продолжая ласкать его, пока он не притянул её к себе, укладывая на грудь. — Лунами, — прошептал он в темноту комнаты. — Клан может говорить что угодно. Завтра я объявлю тебя своей единственной женщиной. Не наложницей. Моей спутницей. На следующее утро весь Сейрейтей гудел: Кучики Бьякуя, самый гордый аристократ, вышел к старейшинам, держа за руку безродную горничную, и на её шее сиял рубин, который стоил дороже половины их поместий.