Плоть горничной

Прошло несколько лет. Поместье Кучики, когда-то напоминавшее холодный музей древних традиций, изменилось. В нем поселилась жизнь. Старейшины, поначалу брызгавшие ядом и грозившие лишить Бьякую титула, замолчали, когда увидели, с какой стальной решимостью он оберегает свой выбор. Но окончательно их ледяные сердца растаяли лишь тогда, когда по коридорам поместья раздался первый крик новорожденного наследника. Лунами лежала на широком футоне, бледная, но счастливо улыбающаяся. Рядом, в колыбели из светлого дерева, сопел младенец — копия отца, с такими же иссиня-черными волосами. Бьякуя сидел рядом, и его рука, способная разрушать горы, с невероятной нежностью поправляла одеяльце сына. — Он станет великим воином, — тихо произнес Бьякуя, а затем перевел взгляд на жену. — Но сердце у него будет твое. Когда наступила ночь и служанки забрали маленького господина в детскую, в комнате воцарилась та самая интимная тишина, которая за годы стала их общим языком. Бьякуя закрыл ширмы и обернулся к Лунами. Она уже не была той запуганной девочкой; в каждом её движении сквозило достоинство хозяйки дома и женщины, которая знает, что любима. Он подошел к ней, и напряжение, накопленное за долгие месяцы её беременности, когда он боялся лишний раз коснуться её, вырвалось наружу. — Я слишком долго ждал, — прохрипел он, опускаясь на колени и развязывая пояс её кимоно. Лунами притянула его к себе. Она знала каждое его желание. Она опустилась ниже, и её губы сомкнулись на его плоти. Она делала это медленно, наслаждаясь его низким, горловым рыком, чувствуя, как его пальцы до боли впиваются в её плечи. Это был их ритуал — акт высшего доверия, где гордый капитан полностью отдавался во власть своей «горничной». Но Бьякуя не позволил ей закончить. Он перевернул её, укладывая на край постели. Его язык нашел её — влажную, тоскующую по нему. Он ласкал её долго, доводя до исступления, пока она не начала выкрикивать его имя, забыв о всяком приличии. Когда он вошел в неё — мощно, глубоко, заполняя собой всё её существо — это было возвращение домой. Они двигались в едином ритме, их тела сплетались в яростном трении, кожа к коже, пот к поту. Бьякуя сжимал её грудь, оставляя на ней те самые отметины, которые когда-то пугали её, но теперь стали символом их неразрывной связи. — Ты моя... навсегда, — выдохнул он в её губы в момент ослепительной вспышки экстаза. Лунами обняла его ногами, прижимая как можно ближе, чувствуя, как его семя заполняет её. В этой страсти не было больше тени унижения — только чистое, первобытное пламя двух душ, которые нашли друг друга вопреки всему миру. Эпилог Утром Бьякуя вышел на террасу. Он смотрел на цветущую сакуру и на Лунами, которая в саду показывала сыну первые лепестки. Старейшины клана, проходившие мимо, низко поклонились ей. Она больше не была безродной. Она была сердцем клана Кучики. Традиции были соблюдены, но любовь переписала их под себя, превратив холодную сталь в живое тепло.