new joy will start

      — Ламберт, — окликает Геральт после ужина, жестом подзывая его за собой.       Ламберт, озадаченно нахмурившись, выходит из зала и поднимается за ним на стены, оставляя музыку Лютика позади.       — Что за хрень? — спрашивает он, когда Геральт останавливается, опираясь на зубец. Тот ни разу не уходил во время выступлений Лютика.       Геральт глубоко вздыхает.       — Сегодня ко мне пришла Майя из мантикотят. Сказала, хочет стать ученицей Яна. Потом — управляющей. И никогда не выходить на Путь.       Ламберт моргает.       Ведьмаки, не выходящие на Путь, бывают — но это либо старики, либо калеки, либо те, чья ценность как наставников слишком велика, чтобы тратить их на контракты. Но даже наставники обычно хотя бы раз в четыре года выходят на Путь — просто чтобы не забыть, каково это.       — И что ты ей ответил?       Геральт оборачивается.       — Я сказал да. Мальчики выбирают. Она — не выбирала.       Он снова делает медленный, глубокий вдох, а Ламберт пытается понять, что, мать его, чувствует — когда Геральт добавляет:       — Ты тоже не выбирал.       У Ламберта отвисает челюсть; все, что он может, — это просто пялиться на брата.       Геральт тихо продолжает:       — С ней я создал прецедент. Ты хочешь уйти с Пути?       — Ебать меня наперекосяк… — выдыхает Ламберт.       Геральт кивает и смотрит на него в ответ — этими своими ебучими золотыми глазами.       Ламберт отворачивается, вглядываясь в темноту, впиваясь пальцами в камень так, что холодный зубец мог бы раскрошиться. В голове — полный раздрай.       — Если б ты спросил меня об этом до всей этой заварухи с Владыкой, я бы согласился не раздумывая. Я, сука, ненавидел Путь, Геральт. Холод, грязь, постоянный риск и люди — ссаные хуесосы. Я ненавидел все это.       Геральт издает тихий понимающий звук.       — Черт, да спроси ты меня об этом еще лет пять назад — я б все равно мог согласиться, — продолжает Ламберт, на ощупь пробираясь сквозь клубок чувств, ворочающихся в груди. Там есть ярость. И горе, и зависть — но не только. — Мог бы сказать: да запросто, сделай меня главным алхимиком в крепости, и я всю жизнь буду варить эликсиры для вас, бедолаг, что все еще таскаются по Пути — и на этом с меня хватит.       Он замолкает. В тусклом лунном свете за стенами, наверное, уже можно различить лес — но Ламберт туда не смотрит. Картинка в памяти куда яснее.       — А теперь? — мягко подталкивает Геральт после долгой паузы.       Ламберт шумно выдыхает.       — А теперь… ну, блять. Теперь мне есть что терять, если я сдохну на Пути.       Он отрывает руку от зубца и проводит пальцами по вышитым на рукаве розам — осязаемому напоминанию о том, как сильно Милена любит его. Если он погибнет на Пути, то оставит ее одну. А еще у него есть Айден. И Саша, и Цири, и Геральт, и Эскель, и Лютик, и… Ламберт не привык, что ему есть за кого переживать. Мысль о смерти, о том, что он бросит их, сжимает сердце в болезненные тиски — чувство, наверное, было бы страхом, если бы Травы не выжгли из него это ощущение.       — Но… — тихо добавляет Ламберт. — Значит, мне теперь есть и что защищать. — Он поворачивается и смотрит Геральту прямо в глаза, заявляя: — Я один из самых охуенных ведьмаков в этой крепости.       И это не бахвальство. Ламберт знает себе цену. Он быстрее большинства Волков, крепче многих Котов, ядовитый, словно Змея, и соображает не хуже Журавля. Он сражается с умом, и еще до всей этой истории с Владыкой возвращался с Пути с меньшим количеством новых шрамов, чем остальные — и вовсе не потому, что брал меньше контрактов.       Геральт кивает.       — Так и есть.       — Это значит, что когда я выхожу с отрядом… — А черт, уже одно это говорит само за себя: за спиной свои, под рукой эликсиры, ксеновокс, сигнальные кристаллы — и Ламберт больше не один в этой заднице. — Когда мы выходим вместе, шансов вернуться у всех нас куда больше.       Геральт вновь кивает.       — Так что… — Ламберт делает глубокий вдох. Он думает о Пути — о таком, каким он стал теперь: о благодарных людях, о товарищах рядом, о средствах на все непредвиденные случаи. О Волчьих Землях, которые становятся крепче, безопаснее, спокойнее, пока ведьмаки не просто отгоняют чудовищ на время, а вычищают их насовсем. О Милене — в безопасности, в Каэр Морхене, в оплоте Волка, под защитой моря серебряных клинков.       Сможет ли Ламберт отложить свой? Устроит ли его роль главного алхимика — и только?       Нет. Уже через месяц его начнет колбасить. Он озвереет, глядя, как братья и друзья уходят на Путь, пока он сам сидит в тылу.       Ламберт снова встречает взгляд Геральта.       — Тот «выбор», что нам дали в детстве, был полной хуетой, — медленно отчеканивает он. — Что это за выбор — сказать пацану: «станешь ведьмаком или сдохнешь, не дойдя до подножия горы»? Сраный пиздеж, и не надо мне втирать обратное.       — Так и было, — отвечает Геральт. — Весемир сказал ей то же самое.       Ламберт таращится.       — Серьезно?       — Назвал это жестокостью. Одной из многих.       Ламберт моргает.       — Вот те раз… значит, старый хрен и правда жалеет о всей этой дряни.       Геральт кивает.       Ламберт встряхивается, сбрасывая секундное оцепенение.       — Но я знаю, что теперь у парней есть настоящий выбор. «Стань ведьмаком — или получи другое ремесло и живи нормально» — это уже совсем другое дело. Просто пиздецки насколько. И ты прав: мантикотятам выбора дали еще меньше, чем нам. Если Майя хочет быть управляющей, а не таскаться по Пути — да ради всех богов, нам охуеть как повезет с ней.       — Повезет, — соглашается Геральт.       — А вот я… — Ламберт делает еще один глубокий, судорожный вдох. — Назови это моим Выбором. Настоящим. Потому что я могу уйти — прямо сейчас. Ты бы меня отпустил. Я мог бы забрать Милену и свалить даже из этой долбаной крепости, если б захотел. Ну, с учетом, что Милена согласилась бы.       Геральт кивает.       — Мог бы. Ты не под замком.       Ламберт скалится — или, по крайней мере, показывает зубы.       — Так вот. Мой Выбор, Геральт: я останусь ведьмаком до конца своих дней. Буду ходить по Пути рядом с братьями и друзьями. Буду сражаться за Владыку Севера. Мои клинки, моя сила, мое мастерство — в твоем распоряжении. — И вот он ухмыляется уже по-настоящему, ведь это формулировка Саши — те самые придворные слова, которым тот научил его пользоваться как еще одним оружием. — Я буду ходить по Пути, потому что я, сука, хорош. И каждый убитый мною монстр — еще один в копилку к тем, что никогда не навредят людям, которых я люблю.       Геральт коротко склоняет голову в принятии, а затем делает шаг вперед и неожиданно крепко обнимает его. Ламберт дергается, ошарашенно пискнув, но следом фыркает и так же крепко отвечает на объятие брата.       — Сентиментальная ты зараза, — бормочет он. — А ты сам-то что? Тебе выбора досталось не больше, чем мне.       Геральт негромко мычит и отстраняется ровно настолько, чтобы коснуться губами лба Ламберта.       — Младший брат, — откликается он. — Я свой выбор сделал. Вышел на Путь. Убил короля. Не остался в горах. И не жалею — по большому счету. У тебя выбора не было. Но… я подумал, что ты должен получить такую возможность. И рад, что ты рядом.       У Ламберта перехватывает дыхание. Он еще мгновение сжимает Геральта в объятиях, затем все же отпускает и бурчит:       — Ладно-ладно, придурок, пошли уже, всю музыку пропускаем.       Ламберт не убирает руку с плеч Геральта, когда они спускаются со стены. А Геральт не убирает свою.       Ламберт вдруг чувствует себя… легче, когда снова садится на свое место; будто наконец-то сбросил ношу, что тащил на себе слишком долго. Милена бесшумно подходит, устраивается у него на коленях и прижимается к его плечу.       Ламберт останется ведьмаком до конца своих дней. Будет выходить на Путь, когда подойдет его очередь в списках Эскеля. Но не потому, что у него нет других вариантов.       Потому что он сам так решил.       Ламберт целует Милену в макушку, вдыхая запах роз и меда, и подхватывает хор «Оды ведьмакам», — и впервые за многие десятилетия не жалеет о своем выборе.