flung to catch a star

      Лютик следует за Геральтом в кабинет малого совета. Едва за ними закрывается дверь, как плечи Геральта заметно опускаются; он почти валится в кресло, притягивает Лютика к себе на колени и зарывается носом ему в шею.       — Сердце мое, — тихо выдыхает Лютик, касаясь губами его великолепных волос.       Он слышит, как дверь снова открывается и закрывается, как приглушенно переговариваются голоса, как по каменному полу скребут ножки стульев.       — Итак! — бодро начинает Йен. Лютик, по-прежнему устроившись у Геральта на коленях, поворачивается к остальным: Весемир, Йен, Трейсе, Эскель и Цири собрались обсудить утренние события. — Как прошло твое утро с принцем Воорхисом, маленькая угроза?       Цири склоняет голову набок и задумчиво мычит.       — Он не такой, каким я его представляла, — произносит она после недолгой паузы. — Я думала, он будет таким же, как те охотницы за мужьями — сплошные амбиции и аппетит. Но он не настолько… вульгарен, я бы сказала. И, по-моему, я сбиваю его с толку.       — Ты его изрядно озадачила, — соглашается Лютик. Наблюдать, как Цири будет всю зиму водить Воорхиса по кругу — и в словесном смысле, и, пожалуй, в буквальном, — обещает быть крайне занимательным.       — Он и правда очень растерян, — замечает он, усмехаясь, а затем морщится. — И он, и сэр Кагыр. Стражники и конюхи в основном перепуганы до усрачки; а вот тот сержант — толковый. Не из тех, кого легко выбить из колеи.       — Усадить их со Змеями оказалось удачным решением, — добавляет Трейсе. — Уж не знаю как, но Лето почему-то вышел наименее пугающим вариантом.       Эскель фыркает. Йен тихо хихикает.       — Он на удивление толковый дипломат, — вставляет Весемир. — И если вы меня процитируете, я категорически опровергну свои слова.       — Учту, — бодро откликается Лютик. — Значит, они поладили? Со стороны выглядело так, будто беседа вышла вполне приличная, но кое-кто из нас ведьмачьим слухом не наделен.       — Куда лучше, чем можно было ожидать, — подтверждает Трейсе, кивая.       Лютик расплывается в улыбке и откидывается на грудь Геральта с заметным облегчением. Он, Йен и Мышка немало времени потратили на то, чтобы решить, куда рассадить нильфгаардцев. Сажать их за главный стол было рискованно — из соображений вежливости они, скорее всего, оказались бы между Эскелем и Ламбертом, а Ламберт — вовсе не скрытый дипломат. Выделить им отдельный стол, как реданским представителям и охотницам за мужьями, было бы не менее опасно, просто немного по-иному. Змеи оказались самым разумным компромиссом: все они свободно говорят по-нильфгаардски, а у Лето и Оукса уже имелись, пусть и весьма зыбкие, связи с делегацией.       — Так и что ты в итоге думаешь о Воорхисе? — спрашивает Йен у Цири. — Помимо того, что он «сбит с толку».       — Вежлив, слегка не в форме и крайне заинтересован в том, чтобы я была довольна, — без колебаний перечисляет Цири. — Не знаю, заметили ли вы, как он вел себя у лошадей — у меня теперь новый конь, его зовут Грозик! — но стоило ему понять, что дары Эмгыра мне не по душе, как он тут же принялся выкручиваться, лишь бы все исправить.       — И что вообще взбрело Эмгыру в голову с этими подарками? — бормочет Эскель, качая головой. — Воорхис хоть привез что-то подходящее для юной принцессы-воительницы. Я-то думал, Эмгыр славится хитростью.       — По крайней мере, новые кинжалы, ноты и тюки шелка — вполне достойные подарки для нас, — отмечает Лютик. — Но как Эмгыр умудрился так промахнуться с Цири…       Трейсе фыркает.       — Это были поразительно неудачные дары. Я даже восхищен.       — Хочешь переплавить все это золото? — обращается Лютик к Цири. — Безвкусица редкостная.       — О да. — Цири морщит нос. — Нильфгаардское Солнце я носить точно не собираюсь. Фу.       — Вот именно, — подхватывает Лютик. — Подарки Воорхиса куда ближе твоему вкусу.       — Они красивые, — признает Цири. — Шелк потрясающий, а мех я такой никогда не видела. И украшения очень изящные. Тетя Йен, можешь проверить их? На всякий случай — вдруг там какие-то проклятия.       — Разумеется, дорогая, — улыбается Йен. — Очень разумно, что ты об этом подумала.       — Судя по подаркам и тому, как он себя держит, Воорхис почти наверняка приехал ухаживать за Цири, — продолжает Лютик. — Во время прогулки он смотрел только на нее — со мной, кажется, и трех слов не перекинулся. И, как наш детеныш верно заметила, из кожи вон лез, чтобы ей угодить. Иного объяснения такому вниманию к принцессе, а не к консорту, я не вижу — разве что надежду добиться ее руки.       — Стоит ли прямо заявить ему, что до восемнадцати лет я никаких помолвок даже обсуждать не собираюсь? — спрашивает Цири. — Или это будет слишком резко?       — Если кто и должен ему это сообщить, то Геральт, — отвечает Лютик. — Возможно, заодно с перечислением условий, на которых мы готовы заключить пакт о ненападении. Которым Воорхис, к слову, тоже весьма озабочен.       — Он явно хочет произвести хорошее впечатление, — подтверждает Трейсе.       — Он предложил устроить Юлите обучение в Туссенте, — негромко добавляет Геральт.       — Вот как, — удивляется Йен, приподнимая бровь. — Интересно.       — Очень, — коротко откликается Геральт.       — Итак, с Воорхисом разобрались. — Лютик делает жест, словно откладывает вопрос в сторону. — Растерян, в целом честен, приехал ради Цири и договора. Что насчет остальных? Особенно сэра Кагыра и того бедняги-конюха?       — Вот это было интересно, — медленно произносит Эскель. — Я про конюха. Да и про всю заварушку в целом. Честно говоря, жаль, что Лето велел Кияну прикончить остальных троих — я бы с удовольствием задал пару прямых вопросов о том, кто им платил. Особенно тому, что должен был похитить Цири и работал на Эвертсена. Трейсе, что нам вообще известно о нем?       — Для Эмгыра он примерно то же самое, что и ты для Геральта, — без запинки начинает Трейсе. — Лишь с той разницей, что речь о Нильфгаарде. Так что вместо безоговорочно доверенной правой руки и возлюбленного — он Эмгыру… скажем так, самый близкий соперник. Держи врагов поближе и все такое. Очень компетентен, очень умен. И если именно он пытался организовать похищение нашего детеныша, значит, почти наверняка рассчитывает ударить Эмгыра в спину — либо самому сесть на трон, либо посадить туда кого-то куда более управляемого. И, вероятно, надеется, что грязную работу за него сделаем мы.       Лютик хмурится, пытаясь уложить всю эту логику в голове, но Йен кивает.       — Похищает Цири, подставляет Эмгыра — мы, разумеется, убиваем Воорхиса и всех остальных нильфгаардцев в Каэр Морхене, затем вторгаемся в Нильфгаард, чтобы вернуть Цири — убиваем Эмгыра, что, откровенно говоря, не так уж и сложно, просто принесет кучу хлопот, — а Эвертсен в возникшей неразберихе занимает трон после нашего ухода и объявляет войну северным варварам, которые без повода вторглись и зарезали императора. Прекрасный повод удержать власть, пока он укрепляет позиции.       Весемир сплевывает в огонь.       — Мерзость. На подлом предательстве империю не построишь.       — Да брось, — легко отзывается Йен. — Для Нильфгаарда эта стратегия работает уже довольно давно.       — И как после этого можно доверять договору, если мы его подпишем? — с тревогой спрашивает Цири. — Если Эвертсен — правая рука Эмгыра и просто ждет момента…       — Есть шанс, что если Воорхис отчитывается Эмгыру напрямую — а я почти уверена, что так и есть, все-таки принц и полномочный посол, — он сумеет донести до него, что Эвертсен готовит заговор, — пожимает плечами Йен.       — Можно прописать в договоре условие, что он действует при Воорхисе, если к концу зимы мы ему доверимся, — задумчиво предлагает Эскель. — Пока он жив и считается наследником, скажем так.       — Теоретически можно, — медленно соглашается Лютик, обдумывая последствия. — Но это рискованно. Эмгыр будет выглядеть слабым — будто ведьмаки подпирают ему трон. Или, наоборот, Воорхис покажется слишком тесно связанным с нами. Нет… пожалуй, разумнее всего надеяться, что Воорхис доложит обо всем и Эмгыр устроит чистку своего двора.       — Каким образом он собирается отчитываться? — спрашивает Геральт.       Трейсе ухмыляется.       — По словам наших смышленых мышек, которые сегодня утром обыскали Бастион, пока Цири водила Воорхиса по всей крепости, у него есть мегаскоп.       — О! — оживляется Лютик. — Я ни разу их не видел.       Йен морщит нос.       — Они куда менее удобны, чем ксеновоксы. Их нужно настраивать очень точно, переносить — сложно. Зато позволяют не только слышать, но и видеть собеседника. И… о, а вот это любопытно.       — Что именно? — интересуется Эскель.       — Для работы мегаскопа нужен маг. Или, возможно, ведьмак. В любом случае требуется Хаос. А среди нильфгаардцев, насколько я вижу, ни у кого нет Хаоса. Значит, Воорхису придется ждать, пока связь инициируют с другой стороны.       Геральт фыркает.       — В духе Эмгыра. Заставлять всех ждать ради своего удовольствия. Высокомерный болван.       Цири морщится.       — Фу.       — Фу, — поддакивает Эскель. — Если ты не считаешь это плохой идеей, кошачья мята, я бы предложил сказать Воорхису прямо: мы не можем подписать договор с Нильфгаардом, пока у власти Эвертсен. Он уже доказал, что опасен для Цири и действует против собственного императора. С чего нам верить, что он будет соблюдать соглашение?       — И спасем жену Илимара, — твердо добавляет Геральт.       — Прошу прощения? — вопрошает Лютик, совершенно сбитый с толку.       — Конюха, — поясняет Йен. — Он и правда любит свою жену, это даже трогательно. Сейчас он под охраной, в гостевой комнате. Геральт пообещал, что я переброшу кого-нибудь в Нильфгаард и вытащу его супругу до того, как тот ублюдок, который ей угрожает, узнает, что Илимар все выложил. Сэр Кагыр вызвался добровольцем.       Весемир прикрывает глаза ладонью и тяжело вздыхает. Трейсе развеселенно фыркает.       — Добровольно вызвался — или собирается рвануть сразу же к Эвертсену? Или к кому-нибудь еще? — переспрашивает Цири, подозрительно сощурившись.       — Добровольно, — отзывается Эскель. — Насколько я понял, он запутан не меньше Воорхиса, но… ну, его запах хоть и сделал неебический кульбит… думаю, он выполнит то, что обещал.       — Он и сам заложник, — напоминает Лютик. — Может, ему и правда не безразлична судьба той женщины.       — Я думала, он рыцарь, — произносит Цири, нахмурившись.       — Рыцарь, — подтверждает Трейсе. — Но у нильфгаардских императоров давняя традиция: забирать детей самых влиятельных вассалов ко двору. Формально — воспитанники. По факту — заложники. Их хорошо содержат, дают должности, власть, влияние. Но сути это не меняет. Сэр Кагыр из Виковаро — гордой земли. Он — гарантия императора, что Виковаро не взбунтуется. А жизни его семьи — гарантия, что Кагыру не взбредет в голову ничего лишнего.       — О… — выдыхает Цири, все еще хмурясь; она явно переосмысливает услышанное. — Но… папа, когда мы отправимся на прогресс… мы ведь тоже будем приглашать сюда людей. Не решат ли все, что мы делаем то же самое?       — Сообразительный детеныш, — одобрительно бормочет Йен.       Лютик расплывается в улыбке, чувствуя, как его сердце щемит от гордости.       — Могут, — честно отвечает он. — Но мы будем брать только добровольцев. И, если уж на то пошло, к нам скорее поедут те, кому не слишком уютно при родных дворах. Со стороны, за пределами Волчьих Земель, это может выглядеть похоже. Но внутри, надеюсь, будет ясно: мы предлагаем возможности, а не собираем заложников.       — Понятно, — тянет Цири, кивая. — Хорошо.       — Мы тщательно подберем формулировки, — обещает Йен. — Очень тщательно.       — Об этом подумаем позже, — решает Эскель и хлопает ладонью по столу. — Итак. Воорхис, похоже, ухаживает за Цири, но пока выглядит вполне приличным малым. Эвертсен — ебаная проблема, и его нужно убрать. Йен должна вытащить эту женщину из Нильфгаарда до того, как переговоры продвинутся дальше. Кагыр, скорее всего, хлопот не доставит. Я ничего не упустил?       — В целом, — отвечает Лютик. — Нам с Цири все равно понадобится охрана, когда рядом нильфгаардцы, и ведьмаки должны присматривать за ними, пока они в Каэр Морхене. Но сверх этого, думаю, излишне усердствовать не стоит.       — Согласен, — подытоживает Геральт, а затем целует Лютика в затылок. — Прокачусь на Новой Плотве. Цири, идешь?       — Ты назвал свою прекрасную нильфгаардскую кобылу Новой Плотвой, — в изумлении выпаливает Лютик, оседая на Эскеля, который, смеясь, гладит его по голове. — Свет моей жизни, зачем?       Геральт усмехается, поднимается с места, аккуратно пересаживает Лютика к Эскелю на колени и по очереди целует обоих.       — Зачем нарушать традицию? — невозмутимо отзывается он, прежде чем выйти из комнаты; Цири вприпрыжку следует за ним.       — Новая Плотва, — вздыхает Лютик. — Серьезно?       — Если бы нам понадобилось вычурное имя для лошади, мы бы обратились к нашему барду, — ухмыляется Эскель и чмокает Лютика в щеку; тот морщит нос.       — Пожалуйста, заверь меня, что не собираешься называть своего коня Новым Скорпионом, — умоляет Лютик.       — Нет, конечно, — фыркает Эскель, улыбаясь еще шире. — Он слишком блестящий. Назову его Водяным Жуком.       — Почему, — обреченно стонет Лютик, утыкаясь лбом в плечо Эскеля и наслаждаясь его глухим смехом.

×××

      — Сэр Кагыр, — окликает Морвран. Виковарец слегка склоняет голову в почтительном поклоне. — Жду вас в малой приемной через полчаса. И вас тоже, сержант Ханиф. Остальные свободны.       — Ваше Высочество, — хором откликаются стражники и конюхи, прежде чем поспешно разойтись.       Морвран ровным шагом поднимается в отведенные ему покои — просторные, без излишеств, но удобные и, хвала Великому Солнцу, хорошо протопленные большим камином. Лишь когда дверь плотно закрывается за его спиной, он позволяет себе опереться на нее и обмякнуть; голова откидывается назад и тихо ударяется о дерево.       Морвран упрямо сосредотачивается на родословной своей любимой кобылы.       Восточная Заря из рода Западного Заката и Рассветной Зари. Западный Закат из рода Западного Моря и Сияния Восходящего Солнца. Западное Море из рода Северного Океана и Гласа Прибоя.       Перечень имен, как всегда, приносит ему покой.       Когда он заканчивает — возвращаясь к исходной кобыле, Дару Великого Солнца, десять поколений назад, — ощущение, будто он тонет в слишком глубокой воде, отступает, и Морвран больше не чувствует себя так безнадежно не на своем месте.       Он вызывает слугу помочь ему снять официальное одеяние. Должен был прийти Йешин — Йешин обычно ждал бы его с теплой водой, мягким халатом и понимающим, слегка хмурым выражением лица.       Но Йешина здесь нет.       Йешин мертв. Сожжен. Потому что решил связать свою судьбу с лордом Эвертсеном, предав свой Дом, своего господина и своего кузена, который…       Который оказался достаточно глуп, чтобы довериться ему.       «Я охотно отказалась бы от всех богатств Нильфгаарда, если бы это избавило меня от общества людей, которые улыбаются и лгут, в любой момент готовые всадить нож в спину любого ради жалкой крупицы власти», — сказала принцесса, глядя на Морврана снизу вверх — не слишком уж снизу — своими пронзительными изумрудными глазами. Ее волосы, уложенные короной на макушке, сияли ярче начищенного серебра.       Морврана внезапно — до боли — пронзает зависть.       Она может позволить себе такой выбор. Может окружить себя людьми, которым доверяет. Родными. Друзьями.       У Морврана такой роскоши нет.       Даже если бы он согласился отказаться от всех богатств Нильфгаарда, от своего Дома, имени и положения, дарованного ему по праву рождения, — где бы он нашел хоть кого-нибудь, кому можно было бы довериться без оглядки?       Мысль возникает сама собой, без спроса: ведьмаку, пожалуй, можно было бы довериться — если бы ведьмак решил присягнуть ему.       Морвран едва ли не смеется; слуга, помогающий расстегнуть бесконечные застежки его парадного камзола, непременно удивился бы. Ну-ну. Как будто Морврану удалось бы уговорить ведьмака покинуть сторону Владыки и присягнуть ему.       Или дочь ведьмака.       Он замирает.       К счастью, слуга в этот момент занят сапогами и ничего не замечает.       Дочь ведьмака. Дочь Владыки.       Если принцесса Цирилла когда-либо даст ему клятву, Морвран уверен — она ее сдержит.       И тут же следует неизбежное продолжение мысли: если Морвран оскорбит ее, и она поклянется, скажем, никогда не вступать в союз с Нильфгаардом, пока он жив, — она сдержит и эту клятву.       Следовательно, ему следует быть предельно осторожным.       Великое Солнце, сегодня все чуть не пошло прахом, когда принцесса принимала императорские подарки. О чем думал Император?       Разве что — по какой-то непостижимой причине — он решил выставить Морврана в выгодном свете на собственном фоне.       Нет. Император не станет умалять себя ради подчиненного. Император вообще себя не умаляет.       А значит, либо у него есть план — настолько тонкий, что Морвран не способен его даже предугадать; либо — и мысль эта пугает — он допустил ошибку.       Само предположение уже тянет на измену.       Слуга кланяется и уходит. Морвран опускается в неожиданно удобное кресло и смотрит в огонь, пока мысли в его голове ходят по кругу.       Император всегда — всегда — улавливает малейший намек на неуважение. И даже если не реагирует сразу, он запоминает.       И эта черта… разительно отличает его от Владыки. Белый Волк — самый опасный человек на Континенте, если верить большинству оценок, — держится с величайшим достоинством и при этом без той… заносчивости — да, именно заносчивости, заслуженной, но все же явной, — что свойственна Императору. Он не скрывает нежности к своей дочери и супругу. Позволяет консорту Лютику петь, словно простому барду. Разрешает своим воинам звать его Волком — будто это просто имя или титул. Он не обвешан золотом и драгоценностями — или серебром. Даже его крепость не блистает трофеями и роскошью. Он говорит коротко и просто — однако в его тоне звучит настоящая, строгая вежливость.       И все же Морвран ни на миг не ощущает, будто Владыка от этого становится меньше. При всей своей нарочитой непринужденности ведьмаки явно его уважают — и очень глубоко.       Морвран искренне не понимает, как все это устроено.       Отец, мать, Император — все твердили ему с детства: стоит позволить к себе хоть крупицу неуважения — и начнется скольжение вниз, которое приведет к падению его Дома, а то и всей Империи. И вот Владыка возводит державу, способную соперничать с Нильфгаардом… и, кажется, вовсе не замечает того, за что любой нильфгаардский аристократ, не говоря уже об Императоре, вспыхнул бы яростью.       А из того, что Владыка не требует показных знаков почтения, следует и другое: к Морврану, конечно, отнеслись вежливо — по ведьмачьим меркам, — но тех почестей, которые полагались бы ему при любом ином дворе, он не приметил. Самое очевидное — его посадили к Змеям, а не за главный стол.       Однако Морвран вынужден признаться хотя бы самому себе: Змеи оказались куда менее устрашающими, чем Владыка и его правая рука.       Могли ли Морврана и его свиту посадить туда… из своего рода заботы? Чтобы ему было легче? Не в знак умаления ранга, а напротив — как попытку сгладить напряжение?       Вполне возможно.       И это… сбивает с толку.       Как он будет описывать это утро Императору? Через три ночи, в новолуние, назначен доклад по мегаскопу. Морвран, несомненно, сможет изложить внешний вид Владыки, его манеру держать себя на людях, подчеркнуть ту учтивость, с которой приняли самого Морврана, упомянуть, что лошади также были приняты без возражений…       Но он, разумеется, не станет упоминать, насколько принцессе не понравились императорские дары.       Или… все-таки стоит?       А если подарки выбирал не сам Император, а лорд Эвертсен?       И что Морвран намерен делать с лордом Эвертсеном?       Вполне возможно, что лорд Эвертсен действует по прямому приказу Императора. Тот всегда без труда ведет сразу несколько партий, так что выигрыш — в любом случае — остается за ним. Или это может быть очередным испытанием для Морврана: проверка, способен ли он держать в узде собственных подчиненных. А может быть и хуже — Император решил, что Морвран недостоин стать его наследником, и велел лорду Эвертсену устроить его гибель так, чтобы не бросить тень на трон и род Воорхисов. Например, чтобы Морврана казнил Владыка Севера — за заговор с целью похищения его дочери.       Любой иной властитель, не обладая ведьмачьим даром чуять ложь, решил бы, что Морвран знал о плане Йешина и одобрял его — вне зависимости от того, удался тот или нет. Да и многие, даже поверив в его неведение, не стали бы разбираться: одного факта связи с человеком, замыслившим вред их дочери, хватило бы для казни.       И все же… возможно, лорд Эвертсен рассчитывал, что Император прав в своих догадках о принцессе. Но теперь, когда Морвран увидел ее собственными глазами, он не верит, что попытка Йешина похитить ее закончилась бы удачно. Даже если забыть о хорошо вооруженных и невероятно внимательных ведьмаках, которые ее охраняют, сама принцесса — сила. Да, она молода. Да, она девушка. Но в ее осанке — уверенность, в ладони — рукоять меча, потемневшая от частого использования, во взгляде — ясный, острый ум. Нет, Морвран не поставил бы ни монеты на то, что Йешин сумел бы увезти ее туда, куда она не пожелала бы идти.       Мог ли Император нарочно изобразить принцессу нежным, хрупким созданием — чтобы подтолкнуть лорда Эвертсена к неверным выводам?       От попыток перебрать все возможные варианты того, что именно могут замышлять Император и лорд Эвертсен, у Морврана начинает болеть голова. Куда проще разобраться, что думают Владыка и его дочь — и вот эта мысль по-настоящему пугает.       Если разум Императора — лабиринт с поворотами, тупиками и ложными тропами, где неопытный путник неизбежно собьется с пути, то Владыка и принцесса Цирилла — это клинки. Простые. Изящные. Смертоносные.       Ну вот, он перешел от полезных размышлений к изящным метафорам — а значит, пора прекращать бесплодные думы и идти к сэру Кагыру и сержанту Ханифу. Послушать, что они успели узнать за свое первое утро в ледяной, суровой и совершенно сбивающей с толку крепости Владыки Севера.       Но прежде всего — прежде всего ему нужно перебрать вещи Йешина и найти хоть какие-то доказательства его измены. Морвран слишком хорошо знает: Император не будет доволен, если единственными «уликами» окажутся слова ведьмака и признание, выбитое каким-то жутким заклятием.       Ему отчаянно хочется поручить это кому-нибудь другому. Но Император сочтет слабостью, если в столь деликатном деле Морвран положится на чужие глаза и руки. А он и без того собирается сообщить достаточно новостей, которые точно не вызовут у Императора восторга.       Сумки Йешина оставили для него в углу комнаты. Морвран собирается с духом, переносит их на кровать и начинает разбирать.       Сначала все выглядит так, как и должно: одежда, уборные принадлежности и один из сборников стихов, которые Йешин любил перечитывать. Морвран аккуратно раскладывает вещи по стопкам. Когда последняя сумка оказывается пустой, он выворачивает седельные мешки наизнанку и настойчиво встряхивает.       Ничего.       Морвран скрипит зубами. В голову лезет подозрение — не проделка ли это Владыки, не насмешка ли Лето? Он начинает заново, методично, по одной вещи. Осматривает каждую рубашку, ощупывает каждую складку, открывает и проверяет каждую коробочку и флакон из дорожного набора.       Пока наконец не добирается до книги.       И обнаруживает, что это вовсе не книга, а тщательно замаскированная шкатулка.       Внутри, в аккуратном углублении, выстланном фетром, лежит амулет — Морвран не прикасается к нему; даже его человеческие чувства ощущают глухую вибрацию магии. Рядом — маленький флакон с прозрачной жидкостью. Он не открывает и его: почти наверняка в нем яд или какое-нибудь дурманящее снадобье.       И письмо.       Морвран делает глубокий вдох и разворачивает его.       Разумеется, шифр. Но не новый — напротив, один из ходовых, применяемых в делах щекотливых и не предназначенных для чужих глаз. За годы службы Императору Морвран сталкивался с ним не раз. Ключ хранится среди его личных бумаг.       Десять минут, обрывок бумаги для расчетов — и строки обретают смысл.

Обезвредь девочку либо заставь ее выпить приложенное зелье. Выведи ее за пределы охранных чар крепости. Уколи палец и капни кровью на кулон; наш маг в Хагге откроет портал в безопасное место.

После твоего возвращения в Нильфгаард с девочкой — начнем устранение принца Воорхиса. Если пожелаешь избавиться от юного принца до возвращения, позаботься, чтобы его смерть выглядела делом ведьмаков; это послужит нашим целям.

      Подписано самим Эвертсеном.       Морвран медленно опускает лист на покрывало и сглатывает подступившую к горлу желчь. Покушения — не новость. Каждый нильфгаардский принц с детства привыкает к тому, что его жизнь — предмет расчетов.       Но не от кузена.       Не от человека, которому он доверял.       Однако доказательство получено.       Морвран аккуратно складывает письмо и свой перевод обратно в шкатулку, закрывает ее и отпирает ларец со своими драгоценностями. Внутрь отправляется и шкатулка. Ключи от ларца были только у него и Йешина.       Теперь — только у него.       Одежду Йешина он небрежно запихивает обратно в сумки и швыряет их к двери. Слуги разберут, если захотят.       После этого Морвран направляется вниз — к сэру Кагыру и сержанту Ханифу. С надеждой, что у них найдется новость получше, чем горькая правда о предательстве Йешина.

×××

      Кагыр по дороге заходит на кухню и просит Виорела, их повара, сообразить что-нибудь горячее из напитков — предчувствие подсказывает, что без них не обойтись.       Бастион ничуть не менее суров, чем Каэр Морхен, хоть и меньше по размеру. Та же голая практичность, та же холодная каменная строгость. Разве что стены здесь кое-где завешаны — простая некрашеная шерсть, но и она делает помещение менее пустым.       Небольшая приемная комната — или, вернее, комната, которую они выбрали для приемов, — выходит на юг; ставни распахнуты настежь, чтобы впустить солнце. К сожалению, вместе с солнцем врывается и резкий горный ветер.       Через несколько минут появляется сержант Ханиф с тремя меховыми пальто — подарком Владыки. Кагыр с благодарностью набрасывает одно себе на плечи. Мех поразительно мягкий и невероятно теплый; Кагыр практически сворачивается в нем, словно черепаха в панцире.       — Хотел бы я знать, как консорт разгуливает в шелках и не превращается в ледышку, — ворчит сержант Ханиф, накидывая на себя второе пальто и аккуратно раскладывая третье, самое лучшее, на спинку кресла — для принца Воорхиса.       — Возможно, привычка, — отзывается Кагыр. — Или у него исключительно качественное нижнее белье.       Именно такое они все и заказали в лавке Вольфенбурга — по настойчивому совету Лето.       Сержант фыркает.       — Не исключено, — соглашается он.       Раздается мягкий стук, и Виорел вносит поднос с дымящимися кружками. Кагыр ставит одну у очага — хвала Великому Солнцу, в каждой комнате здесь есть камин, — вторую передает сержанту Ханифу, а сам подтаскивает кресло в полосу солнечного света и садится, обхватив ладонями третью кружку. Сержант, усмехнувшись, делает то же самое.       Напиток — настой, приятно горьковатый и обжигающе горячий. Кагыр делает глоток и наслаждается ощущением тепла.       — Что вы думаете о ведьмаках, сэр? — спустя пару минут тишины спрашивает сержант.       Кагыр осторожно подбирает слова.       — Они очень опасны, — наконец произносит он. — Но это мы и без того знали. Однако при этом они… поразительно уравновешенны.       Кагыр встречал немало прославленных воинов — и часто бывало так, что выдающееся мастерство на поле боя сопровождалось изрядной долей заносчивости и дурного нрава вне схватки, если этим людям не оказывали того восхищения, которое они считали своим законным правом. В Нильфгаарде Кагыр полагал, что ведьмаки окажутся такими же: вспыльчивыми и легко уязвимыми.       Однако Лето и прочие Змеи, по крайней мере, не обиделись ни на один заданный им вопрос и не устроили нильфгаардцам никаких злых розыгрышей. А Владыка…       Владыка — это отдельная, чрезвычайно сбивающая с толку и весьма устрашающая история.       По всему, что Кагыр знал прежде, такого просто быть не может — и все же он кажется искренним. Разумеется, если только не является исключительно талантливым лжецом.       Дверь открывается, и в комнату тихо входит принц Воорхис. Кагыр и сержант Ханиф поднимаются и склоняются в поклоне.       — Для вас приготовлено пальто, ваше высочество, — указывает Кагыр, наклоняясь к очагу, чтобы поднять третью кружку, и протягивает ее принцу.       — Благодарю, — откликается принц Воорхис. Он надевает пальто и чуть облегченно вздыхает, затем принимает кружку и лучшее кресло в комнате. Сделав глубокий глоток, принц на мгновение прикрывает глаза от удовольствия, после чего обращает свой взгляд на Кагыра. — Прошу, доложите мне о деле конюха Илимара Ларета.       — Владыка допросил его лично, — отвечает Кагыр. — Он был… весьма любезен.       Одна из бровей принца Воорхиса едва заметно дергается.       — Любезен?       — Он не причинил Ларету никакого вреда, — поясняет Кагыр. — Говорил с ним мягко и заявил, что желает безопасности и благополучия и самому Ларету, и его супруге. Поразительно действенный способ допроса — тем более что я не заметил применения того заклинания, которым Варик добивался признаний ранее.       — Владыка говорил на безупречном нильфгаардском, — вставляет сержант Ханиф.       Кагыр кивает. Он почти забыл об этом; прочие потрясения напрочь вытеснили эту деталь из его памяти.       — Любопытно, — тянет принц Воорхис, задумчиво склоняя голову. — Стало быть, Ларет рассказал Владыке все, что знал?       — Все — включая множество подробностей, которые, подозреваю, Владыке вовсе не требовались, — подтверждает Кагыр. — Он признался, что лорд Стендалл уже однажды угрожал его супруге; а когда Ларет не поверил угрозе, добился того, чтобы ей причинили вред. Потому у него есть основания считать нынешнюю угрозу подлинной. И когда он изложил все до конца, Владыка объявил о намерении открыть портал в Нильфгаард, чтобы освободить госпожу Ларет.       — Он что, — выдыхает принц Воорхис — с буквально отвисшей челюстью.       Сержант Ханиф кивает.       — Сказал, что спасет жену Илимара.       Кагыр берет себя в руки и сообщает:       — Я вызвался содействовать в деле. Это показалось разумнее, чем позволить ведьмакам разгуливать по Нильфгаарду в поисках женщины — и, весьма вероятно, спровоцировать дипломатический инцидент.       Принц Воорхис долго молчит — более ошеломленный, чем Кагыру доводилось видеть его когда-либо прежде.       — Кроме того, — добавляет Кагыр, — главная чародейка Владыки, по-видимому, планирует открыть портал в Нильфгаард самостоятельно.       — Она что, — тупо переспрашивает принц Воорхис. — Понадобилось восемь магов, чтобы открыть портал для нашей свиты!       Кагыр кивает. Так и было — и это были отнюдь не слабые маги. Однако чародейка не упоминала о каких-либо помощниках. Возможно, дело лишь в гордыне, но Кагыр так не считает. Гордость в ней, безусловно, есть — однако ни ведьмаки, ни их спутники не производят впечатления людей, склонных к пустому самомнению.       Это не хвастовство — называть себя самыми смертоносными воинами в мире, когда один ведьмак способен прикончить троих за один-единственный вздох.       — Что ж, — медленно произносит принц Воорхис в конце концов. — Если Владыка желает спасти эту женщину, то я не усматриваю в этом вреда для Нильфгаарда; а ваше добровольное участие полностью соответствует приказу Императора — делать все от нас зависящее, чтобы угодить Владыке и тем самым побудить его подписать договор.       И, как знает Кагыр — чтобы тот рассмотрел кандидатуру принца Воорхиса в качестве супруга для своей дочери.       Принц делает глубокий вдох, а затем — впервые с тех пор, как Кагыр с ним знаком, — в его голосе звучит не придворная выдержка, а растерянность семнадцатилетнего юноши:       — Но почему?       Кагыр пожимает плечами — настолько выразительно, насколько позволяет обстановка.       — Владыка, похоже, счел преданность Ларета своей жене… достойной. И заслуживающей уважения.       Сержант Ханиф кивает.       — Думаю, господа, — замечает он — и Кагыр, и принц Воорхис одновременно обращают на него взгляды, — что ведьмаки… не придворные.       — Это очевидно, — хмуро откликается принц Воорхис.       Сержант Ханиф взмахивает рукой, словно пытаясь нащупать нужные слова.       — Не только в смысле отсутствия учтивости, ваше высочество. Дело в другом — придворные всегда думают об амбициях, о том, принесет ли им их поступок богатство или власть.       — В этом вы правы, — медленно соглашается принц Воорхис.       — А ведьмаки, по-моему, так не мыслят, — заканчивает сержант.       Кагыр и принц Воорхис переглядываются.       — В его словах есть резон, — соглашается Кагыр, нахмурившись. Он перебирает в памяти все свои встречи с ведьмаками до сих пор.       Лето с полной готовностью отвечает на вопросы и дает несомненно дельные и ценные советы — хотя никакой очевидной выгоды ему это не приносит. Владыка проявляет доброту — слово, которое Кагыр никогда не ожидал бы применить к человеку, правящему половиной Континента. Змеи приветливы и держатся как соратники и друзья, а не как соперники, борющиеся за внимание лорда Ивара или благосклонность Владыки. Даже Эрик — всего лишь стажер, от которого вполне можно было бы ожидать стремления доказать свое превосходство, — проявил великодушие, ограничившись обычной человеческой скоростью и не унизив при этом Кагыра в тренировочном поединке, хотя мог бы сделать это без труда. И Кагыр собственными глазами видел, как тот обучает своих товарищей тому приему, которому Кагыр научил его.       Кагыр не уверен, что сам поступил бы так же. В Нильфгаарде знания одного приема, неизвестного другим, порой достаточно, чтобы остаться в живых. Но Эрик, насколько Кагыр может судить, даже и не колебался.       — С вашего позволения, господа, — произносит сержант Ханиф, и принц Воорхис ободряюще кивает. — В молодости мой отряд некоторое время действовал бок о бок с наемной ротой. Ведьмаки во многом напоминают мне наемников.       — В каком смысле? — интересуется Кагыр, заинтригованный сравнением.       — Та же… — Сержант Ханиф морщит лоб. — Та же сплоченность, полагаю. Ощущение, что они — единая сила, единая команда.       — А не множество разрозненных фракций, соперничающих за власть, — задумчиво подхватывает принц Воорхис. — И все же, насколько мне известно, существует семь различных Школ. Мы в действительности общались лишь со Змеями.       — Принцесса представила Эрика как того, кто вскоре станет Котом, — напоминает Кагыр. — А Владыка принадлежит к Волкам.       — Верно, — подтверждает принц Воорхис. — И о нем говорят с… — Он слегка хмурится. — С уважением. По крайней мере, с тем, что я начинаю понимать как ведьмачью форму уважения.       Кагыр энергично кивает.       — Ведьмачья форма уважения — ваше высочество, именно так. Ибо и чародейка, и лорд Эскель поддразнивали Владыку, а он ничуть не оскорбился и, похоже, вовсе не счел унизительным, что подобная вольность была проявлена при Лето или при нас.       — Поддразнивали его? — переспрашивает принц Воорхис.       — Назвали его неисправимым романтиком, — поясняет Кагыр.       — В лицо?       — В лицо и без малейшего колебания; и хотя Владыка возразил, что таковым не является, он вовсе не выглядел ни разгневанным, ни даже раздраженным — во всяком случае, насколько я мог судить.       — И звучало это… ласково, — вмешивается сержант Ханиф, слегка нахмурившись. — По отношению к Владыке, я имею в виду.       — Ласково, — тупо повторяет принц Воорхис. — По отношению к Владыке.       — Сержант прав, — соглашается Кагыр; в его мыслях несколько разрозненных наблюдений вдруг складываются в новую форму. — Они обращались к нему как… как я, возможно, обратился бы к старшему брату — наедине. С привязанностью, с подначиванием — и при этом полностью подчиняясь его воле, стоит ему отдать приказ.       — Вот именно, — оживляется сержант Ханиф, выпрямляясь и хлопая ладонью по своему колену. — Прошу прощения у вас обоих, я ничего не смыслю в благородных Домах, но да. Они говорили как семья.       — А, — выдыхает принц Воорхис. Он откидывается назад, делая глоток настоя, и задумчиво хмурится. Затем все же медленно продолжает: — Я исходил из предположения, что двор Владыки хотя бы отчасти будет напоминать двор Нильфгаарда: внутренние распри, шаткие союзы между фракциями, постоянная борьба за благосклонность правителя. Однако, по-видимому, все совсем иначе. Продолжать вести себя так, как мы вели бы себя в Нильфгаарде, было бы глупостью — и, вероятно, вызвало бы оскорбление. Следовательно, предположим иное: что двор Владыки подобен одному очень большому Дому, с семью младшими ветвями.       Он на мгновение плотно сжимает губы, и Кагыр догадывается, что тот думает о Йешине Воорхисе.       — С семью верными младшими ветвями.       Кагыр кивает.       — Весьма разумно, ваше высочество.       И в самом деле, это многое проясняет. Попытка осмыслить окружение Владыки как двор лишь причиняет Кагыру головную боль; но если воспринимать ведьмаков как один огромный Дом, как родных друг другу…       Тогда очень многое становится куда понятнее.       — Принцесса назвала ведьмаков своей родней, — замечает принц Воорхис. — Я полагал, что она имеет в виду лишь Волков, но, быть может, речь шла обо всех.       Кагыр снова кивает.       — А Лето упоминал своего сводного брата и племянницу… думаю, вы правы, ваше высочество. Похоже, ведьмаки считают себя семьей — пусть и не связанной кровным родством.       — Кровью, пролитой вместе, — тихо вставляет сержант Ханиф и тут же слегка вздрагивает, когда и Кагыр, и принц Воорхис одновременно обращают на него взгляды. — Ах, прошу прощения…       — Нет, продолжайте, — побуждает его принц Воорхис.       — Дома в Нильфгаарде скреплены кровными узами, — медленно произносит сержант Ханиф. — Но я никогда не слышал, чтобы у ведьмаков были дети — за исключением одного лишь Владыки. Потому, возможно, Дом ведьмаков скреплен кровью, пролитой ими плечом к плечу. Сражениями, которые они вели вместе.       Принц Воорхис кивает, а затем на его губах появляется легкая улыбка.       — Сержант Ханиф, когда эта миссия завершится и если мне суждено будет вернуться в Нильфгаард, я либо порекомендую Его Величеству повысить вас до капитана — если не выше, — либо, если вы предпочтете, найму вас главой своей личной гвардии.       У сержанта отвисает челюсть.       — Ваше высочество?       — Человека, способного здраво мыслить в обществе ведьмаков и давать столь разумные советы в новых и сбивающих с толку обстоятельствах, я был бы рад видеть подле себя, — разъясняет принц Воорхис.       Это… поразительно, размышляет Кагыр, пока сержант Ханиф, восторженно запинаясь, принимает предложение. Многие знатные лорды и не подумали бы прислушаться к совету простого сержанта, безродного человека без какого-либо титула; и уж тем более, даже последовав такому совету, едва ли сочли бы нужным вознаградить того, кто этот совет предложил.       То, что принц Воорхис готов это сделать, — впечатляет. Иного слова Кагыр подобрать не может. Его мнение о принце поднимается еще на одну ступень. В конце концов, не так уж много нильфгаардских принцев сочетают в себе здравый смысл и доброту к своим людям.