flung to catch a star

      Лютик прислоняется к стене коридора плечом к плечу с Эскелем и готовится наблюдать, как Йеннифер занимается одним из своих излюбленных развлечений: запугиванием до усрачки всякого, кто осмелился перейти ей дорогу. Сам он здесь главным образом затем, чтобы уловить некоторые нюансы, которые могут ускользнуть от нее — две пары глаз всегда лучше одной, а при всей скрытной бдительности ведьмаков ни у кого из них нет такого придворного опыта, как у Лютика.       Саша, конечно, подметил бы еще больше, но он столь оправданно опасается магов, что заставлять его лицезреть Йеннифер в ее самом жутком величии было бы верхом жестокости.       Йен неторопливо шагает по коридору, всем своим видом выказывая скуку; следом плетется Киян, выглядящий еще более неуравновешенным, чем обычно. Он подбрасывает голову Эвертсена в воздух, словно ребенок — мячик: крутит ее из стороны в сторону и ловит за волосы. Лютик находит данное зрелище глубоко неприятным, хоть и понимает, что это шоу, рассчитанное на эффект. Ну… как минимум наполовину.       Шестеро прикованных нильфгаардцев в первой камере, похоже, вот-вот обмочатся от ужаса. Чародей по соседству изо всех сил старается сохранить лицо, но Лютик замечает, как дрожат его руки. Быть закованным в двимерит — худший кошмар любого мага; а оказаться в цепях с целой крепостью разгневанных ведьмаков на пути к свободе — значит не знать покоя ни на миг.       И если он надеялся, что Эвертсен сумеет выторговать ему эту свободу…       Что ж. На это рассчитывать уже не приходится.       Один из ведьмаков на страже отворяет дверь камеры чародея, и Йен входит туда так, будто прогуливается по цветущему лугу в летний день — лениво, грациозно и с беззаботной уверенностью в собственной силе.       — Итак, — произносит она, сотворяя себе кресло и опускаясь в него с плавным взмахом юбок. — О плане похищения дочери моего господина.       Киян ловко подбрасывает голову Эвертсена вверх; та с мерзким шлепком падает на пол и неспешно замирает у самых ног мага.       Тот смотрит на нее мгновение, затем отворачивается и презрительно кривится.       — Ты думаешь, мне есть до него дело?       Йеннифер приподнимает бровь.       — Он платил тебе.       — И что? — тянет чародей.       Йен вздыхает и щелкает пальцами.       — Что ж. Допустим. Обсудим тогда похищение дочери моего господина, не возражаешь?       — Что тут обсуждать? — спрашивает маг, выдавливая из себя довольно шаткую усмешку. — Ты не можешь заставить меня говорить, пока на мне это, а снять их ты не рискнешь.       — Не могу заставить тебя говорить? — переспрашивает Йеннифер, снова вскидывая изящную бровь.       — Ты ко мне и пальцем не притронешься, — фыркает чародей, словно набираясь смелости с каждой секундой, что Йен позволяет ему болтать. — Братство еще как-то терпит твой мелкий бунт, но если ты меня не отпустишь, твоему драгоценному господину это выйдет боком. — Он ехидно усмехается. — И во всех Волчьих Землях знают, что ведьмаки не пытают.       Йеннифер задумчиво касается пальцем губ.       — Братство, — медленно бормочет она. — Хм. Значит, по-твоему, самое время наконец осуществить наш план — взорвать Бан Ард двимеритом и вырезать каждого мага в башне?       Чародей разевает рот.       — Вы не посмеете.       Йен склоняет голову набок.       — Неужели? В Каэр Морхене не найдется ни одного ведьмака, который и пальцем шевельнет, чтобы спасти ублюдка из Бан Арда. А твои сведения безнадежно устарели — для агента разведки это, знаешь ли, не лучшая характеристика. Или ты не слышал, что мой господин казнил Стрегобора прямо посреди большого зала — и месяца не прошло?       Маг окончательно теряет самообладание; его челюсть снова отвисает, а глаза распахиваются так широко, что Лютик видит белки вокруг радужки.       — Он что?!       — Стрегобор его оскорбил, — бросает Йеннифер, рассматривая свои ногти с видом откровенного равнодушия.       — Братство…       Йен поднимает взгляд — и визг чародея тут же обрывается, словно перерезанный ножом. Йеннифер медленно встает, нависая над ним.       — Братство — что? — тихо интересуется она с густым перекатом угрозы в голосе. — Братство осмелится напасть на Белого Волка Севера? Пусть попробуют. Каждый из них падет под натиском моих чар, а ведьмаки моего господина закуют их в двимерит и швырнут к его ногам — навстречу клинку. Прямо как тебя.       Маг выглядит так, будто до позорной лужи между ног ему осталось всего лишь мгновение.       — Владыка Севера не пытает, — мурлычет Йен. — Но его сейчас здесь нет. И если я принесу ему сведения о покушении на жизнь его дочери, он не станет уточнять, каким образом я их получила. На твоем месте, мой мальчик, я бы начала говорить. И очень быстро.       Лютик не аплодирует, когда чародей принимается безостановочно лепетать, хотя искушение довольно велико. Йеннифер божественно хороша в своем умении внушать ужас, и зрелище это поистине прекрасно.       Элдред, прислонившийся к стене рядом с Лютиком, тихо вздыхает.       — Разве она не великолепна? — шепчет он.       — Безусловно, — так же тихо соглашается Лютик, ухмыляясь Грифону.       — Сразу видно, в кого Цири такая кусачая, — добавляет Эскель, негромко посмеиваясь.       Из потока отчаянных слов, которые извергает маг, Лютику удается вычленить в основном подтверждения имен, уже названных Эвертсеном. Однако всплывает и кое-что новое — и это новое откровенно бесит.       Тот факт, что чародей — некий Риенс, судя по всему, хотя это вряд ли будет иметь значение в ближайшем будущем — и нильфгаардская шпионская ячейка годами сидели в Хагге, не особо поражает. То, что Риенс действительно повлиял на покойную и никем не оплакиваемую Литту, склонив ее к заговору с Хенсельтом, раздражает чуть сильнее. А вот новость о том, что всего год назад Эмгыр издал указ прекратить любые попытки подрыва власти Владыки, звучит крайне любопытно.       Но подробности плана Братства по дестабилизации как Нильфгаарда, так и Волчьих Земель с целью посадить на трон марионеток, которыми магам будет легче управлять… попытка внедрить чародейку в окружение Цири на случай провала Эвертсена, чтобы через нее взять принцессу под контроль… все это приводит Лютика в настоящую ярость.       К тому моменту, как Риенс замолкает, ногти Йен начинают метать крошечные фиолетовые искры.       — Благодарю, — холодно бросает она и, развернувшись, решительно направляется к выходу из камеры. — Эскель, займись допросом шпионов. Киян, с ним.       — Будет сделано, Йен, — серьезно отзывается Эскель.       Элдред предлагает Йеннифер свою руку; Лютик следует за ними вверх по лестнице на тренировочные поля. Йен высвобождается, делает два стремительных шага вперед и посылает фиолетовый огненный шар размером с человеческую голову через весь двор. С шипением врезавшись в тренировочный манекен, снаряд заставляет того на мгновение задымиться — после чего чучело разлетается в клочья.       Элдред накладывает Квен на себя и Лютика, пока вокруг дождем сыплются полыхающие обломки.       Йеннифер оборачивается с пылающим от гнева взглядом.       — Я собираюсь, — мрачно провозглашает она, — сжечь Бан Ард до самого основания и подвесить каждого из этих ублюдков на их собственных кишках. Как они посмели угрожать моему детенышу?!       Элдред выглядит так, будто вот-вот лишится чувств от благоговения и обожания. Лютик подходит ближе и осторожно заключает Йен в объятия. Она — настоящая стихия, и его всегда поражает, насколько же та на самом деле меньше него: как минимум на полголовы ниже и совсем хрупкая на вид.       Йеннифер с кротким вздохом опускает голову ему на плечо.       — Как они посмели? Она же еще ребенок…       — А они — всего лишь куски дерьма с претензией на разум, — успокаивает ее Лютик, нежно поглаживая по волосам. — Будущие слизняки. Стервятники с моралью гнилой капусты.       — Стервятники приносят пользу, — мягко вставляет Элдред.       — Накеры с моралью гнилой капусты, — исправляется Лютик.       Йен тихо усмехается.       — Я понимаю, что не могу просто взять и разнести Бан Ард сегодня же днем, — бормочет она. — Но ох, как же мне этого хочется.       — Мы составим план, — обещает Лютик. — И тогда ты сможешь со спокойной душой превратить их всех в слизней.       — Верно, не хотелось бы наступить на кого-то из них и поскользнуться, — подхватывает Йен с ухмылкой.       — Вот именно.       Йеннифер снова вздыхает и выпрямляется. Лютик наклоняется, чтобы запечатлеть поцелуй на ее лбу.       — Никто не доберется до нашего детеныша, — шепчет он. — У нее есть ты, и Трисс, и Геральт, и Эскель, и каждый ведьмак Каэр Морхена…       — И Милена, и Ливи, и Мышка, и Саша, и, самое главное — ты, цветочек, — подтверждает Йен.       Лютик расплывается в улыбке.       — Я покрою их таким позором в своих песнях, что им вовек не отмыться, — заявляет он. — Ну-ка, послушай…       Есть на Скеллиге друиды — им ведом небесный путь,       Есть и ведьмы на низинах — знают трав лечебных суть.       В Аретузе чародейки — сварят зелье хоть куда,       Так Бан Ардским проходимцам — не внимай ты никогда.       — Как тебе?       Йеннифер смеется.       — Весьма ядовито, цветочек, — ласково отзывается она и, приподнявшись на мыски, целует его в щеку. — Спасибо.       — Всегда к твоим услугам, — заверяет ее Лютик.       Йен хищно улыбается ему и стремительно направляется обратно к замку. Лютик кивком велит Элдреду следовать за ней, а сам спускается по ступеням назад, в подземелья. В нескольких шагах позади него, словно тени, следуют сегодняшние стражи — пара молчаливых ведьмаков из Школы Змеи; они держатся настолько ненавязчиво, что о них почти получается забыть.       Слушать, как Эскель при помощи Аксия вытягивает из шестерых шпионов каждую деталь разведывательных операций Нильфгаарда — не самое приятное занятие на остаток дня, но это необходимо: Лютик узнает много нового о внутреннем устройстве змеиного гнезда, именуемого нильфгаардским двором.       Честно говоря, после некоторых откровений он даже поражается, что Воорхис и сэр Кагыр — скорее очаровательные молодые люди, а не злобные маленькие монстры. Как им удалось не опуститься до низости остальной придворной своры…       Впрочем, шпионы, вероятно, видят только неприглядную изнанку. В конце концов, те, кому хватает ума держаться подальше от скандалов и не истязать своих слуг — как раз те люди, на которых у ищеек нет компромата.       Эскель покидает камеру после того, как выжимает из последнего шпиона все секреты; выглядит он измотанным и хмурым.       — И что нам теперь с ними делать? — тихо осведомляется он.       Лютик покачивает головой.       — Это решать Геральту, если только ты не хочешь казнить их по собственной инициативе, — отзывается он.       По крайней мере, Геральту и остальным членам малого совета — и Лютик искренне не уверен, каким будет вердикт.       Риенса, во всяком случае, точно казнят. Геральт не настолько глуп, чтобы отпустить на волю мага, признавшегося в работе против него, а Каэр Морхен не приспособлен для содержания пленников дольше нескольких дней — не столько из-за нехватки места в темницах, сколько из-за общего отвращения к роли тюремщиков. Но шпионы… все, что они на самом деле сделали — это просто были шпионами, а совет Геральта почти с самого начала понимал, что у Нильфгаарда наверняка есть агенты в Волчьих Землях.       По правде говоря, самым благоразумным с политической точки зрения было бы вернуть их в Нильфгаард, — своего рода обмен на Эвертсена. Эмгыр — или, по крайней мере, его глава разведки — вероятно, очень заинтересуется тем, что его шпионы смогут поведать о Каэр Морхене и ведьмаках; даже если все, что те скажут — что в темницах было холодно, а ведьмаки умеют накладывать Аксий. Но Лютику нужно будет обсудить это предложение как минимум с Трейсе и Мышкой — на случай, если они сочтут более мудрым решением просто казнить всех, и дело с концом.       А пока что, с цепями на запястьях и под охраной ведьмаков у дверей, пленники никуда не денутся.       Лютик следует за Эскелем и Кияном прочь из подземелий. Стоит им выйти за пределы слышимости, как он догоняет Эскеля, чтобы оставить на его губах долгий и нежный поцелуй; ведьмак с тихим вздохом подается ему навстречу.       — Мой милый Волк, — шепчет Лютик. — Спасибо, дорогой.       — Ради нашего детеныша — что угодно, — мягко отзывается Эскель.       — Что угодно, — соглашается Лютик. — Ладно. Идем поведаем совету, что нам удалось разузнать.       Чем скорее они разберутся с пленниками, тем лучше. В конце концов, Лютик желает Риенсу смерти ничуть не меньше Йеннифер.       — Пойду разыщу Геральта, — кивает Эскель и спешно удаляется.       Лютик уже почти доходит до кабинета малого совета, как из бокового коридора показывается Бармин.       — Бард, будь так любезен. Есть одно дело, в котором мне не помешал бы твой совет.

×××

      Морвран ожидает, что принцесса унизит его.       Дело не в том, что он считает ее жестокой; Морвран встречал немало жестоких людей и научился распознавать характерный блеск в глазах — восторг от того, что найдена потенциальная жертва. В принцессе нет этой порочной радости — не больше, чем в лезвии меча.       Однако он ждет, что она потребует от него присоединиться к тренировке ее отряда, и, когда выяснится, что Морвран не чета Кагыру в фехтовании — или самой принцессе, в чем он почти не сомневается, — вот тогда унижение станет реальностью. И хотя Морвран понимает, что ему следует поступить именно так, он недостаточно подхалим, чтобы смиренно принять свой позор и попытаться превратить все в шутку.       Принцесса упражняется с группой примерно из двадцати мальчиков ее возраста или чуть старше; у всех — пугающе желтые ведьмачьи глаза. За ними пристально наблюдает седой ведьмак, в котором Морвран узнает лорда Весемира Серого, слывущего мудрейшим из своего народа.        Тренировка замирает, когда Лето подводит Морврана и Кагыра ближе. Принцесса делает шаг им навстречу, жизнерадостно улыбаясь.       — Принц Воорхис, сэр Кагыр, добро пожаловать, — бодро приветствует она их на нильфгаардском.       — Ваше Высочество, — произносит Морвран, склоняясь в поклоне; Кагыр в точности повторяет его жест. — Лето сообщил, что вы пригласили нас присоединиться к вашим занятиям.       — Да, — подтверждает принцесса Цирилла. — Вообще-то, я хотела попросить вас о вкладе в наше общее дело. Мы учимся защищать раненых, и нам бы очень помог кто-то со стороны, кто не знаком с нашими привычными методами — это добавило бы происходящему правдоподобия. Не согласитесь ли вы исполнить роль спасаемого? Само собой, мы не допустим, чтобы вам причинили какой-либо вред. Если же вы находите эту роль неприятной, вы вправе отказаться.       Как же так получается, ошеломленно думает Морвран, что всякий раз, пытаясь предугадать ход мыслей этой девчонки, он так поразительно ошибается? Быть выбранным для подобной задачи, пожалуй, слегка унизительно, но принцесса преподнесла свою просьбу как одолжение ей самой. В любом случае, окажись ее отряд в опасности, Морвран почти наверняка стал бы тем, кого пришлось бы защищать.       — Позвольте предложить небольшое уточнение? — подает голос Кагыр. Принцесса Цирилла оживленно кивает. — Пусть принц Воорхис будет невредимым подопечным, а я — его раненым защитником.       Тонкий дипломатический ход со стороны Кагыра: сохранить остатки достоинства Морврана, при этом согласившись на просьбу принцессы. Морвран искренне ему за это благодарен.       Принцесса Цирилла бросает взгляд на лорда Весемира, и тот кивает.       — Отлично. Благодарю, сэр Кагыр, — соглашается принцесса. — Принц Воорхис?       — Рад помочь всем, чем смогу, — отзывается Морвран. — Распоряжайтесь, Ваше Высочество.       — Благодарю! — лучезарно улыбается принцесса Цирилла. — Мы работаем по отрядам: четверо защитников и восемь нападающих, но нападающие действуют вполсилы, изображая бандитов. Если вы с сэром Кагыром встанете вон там, пожалуйста… и сэр Кагыр…       Кагыр, выказывая поразительный актерский талант, пошатывается и хватается за ребра, опускаясь на одно колено. Несколько юных ведьмаков одобрительно хлопают. Морвран пытается представить, как бы он поступил, если бы его защитник действительно пал прямо перед ним, и спешит вперед, наклоняясь, чтобы закинуть руку Кагыра себе на плечи.       — Начинаем! — командует лорд Весемир.       Четверо молодых ведьмаков срываются с места, выстраиваясь вокруг Морврана и Кагыра, в то время как еще восемь с затупленными мечами и кинжалами наступают на чисто человеческой скорости.       Морврана искренне впечатляет та предупредительность, с которой юноши обходятся с ним и Кагыром. Один из четверых «защитников» заменяет Морврана под боком Кагыра, без видимых усилий принимая на себя вес рослого мужчины, и оттесняет самого Морврана себе за спину. Остальные трое формируют подобие клина перед ними и прорубают путь сквозь «нападающих», пока лорд Весемир отмечает попадания и велит «убитым» отойти в сторону и сесть.       Двоих «защитников» в итоге выбивают, но оставшаяся пара доставляет Морврана и Кагыра к начерченному на земле кругу, который, очевидно, служит безопасной зоной. Лорд Весемир кивает и одаряет всех краткой, сухой похвалой и замечаниями, после чего вопросительно вскидывает седую бровь, глядя на Морврана и Кагыра.       — Мы вполне готовы продолжать, — заявляет Морвран. Кагыр кивает в ответ.       Группы «защитников» и «нападающих» меняются местами. Кагыр бросает Морврану слегка виноватую улыбку и вновь театрально изображает ранение.       На этот раз их «охрану» отвлекает на себя кучка «атакующих». Морвран пытается помочь Кагыру в передвижении — рыцарь весьма натурально имитирует сильную хромоту, — когда на его плече смыкается маленькая ладонь, а горла едва касается кромка тупого ножа. Прикосновение настолько легкое, что Морвран его почти не чувствует.       — Воорхис, ты убит, — констатирует лорд Весемир. — Для обороны этот раунд окончен поражением.       Юный ведьмак за спиной Морврана разжимает хватку и отскакивает в сторону, широко ухмыляясь. Морвран в легком изумлении отмечает, что у него даже синяка не осталось. Они… что ж, они действительно предельно осторожны, как и обещала принцесса Цирилла.       — Проклятье, — с досадой бросает один из «защитников». — Простите, принц Воорхис, сэр Кагыр; мы отвлеклись.       — Поэтому вы учитесь здесь и сейчас, а не на поле боя, — бодро замечает Кагыр.       — Истинная правда, — подтверждает лорд Весемир, поощрительно кивая ему. — Еще раунд?       — Разумеется, — откликается Морвран, и их снова сопровождают к исходной позиции.       На этот раз в роли одного из «защитников» выступает сама принцесса Цирилла.       Морвран с глубоким благоговением наблюдает за тем, как она парой коротких фраз организует остальных троих — тех, кто старше, выше и сильнее нее — в единую сплоченную силу. Именно принцесса ведет их вперед, отражая натиск «нападающих» ловкими ударами своего короткого тупого меча. Она поразительна; Морвран едва не забывает следовать за ней, пока суровый взгляд изумрудных глаз не напоминает ему о его обязанностях. Под началом принцессы Морвран и Кагыр без труда достигают следующей безопасной зоны.       — Хорошая работа, — изрекает лорд Весемир. — Принц Воорхис, сэр Кагыр — не возражаете против еще трех раундов?       — На вторую половину дня у нас ничего не запланировано, — отвечает Морвран. — Почтем за честь.       — Благодарю, — серьезно роняет лорд Весемир, после чего юные ведьмаки снова выстраиваются в ряд.       Один раз Кагыра «убивают», а Морврана «калечат», но юноши крайне осторожны и следят за тем, чтобы не причинить им настоящего вреда; к слову, с ними они обходятся куда бережнее, чем друг с другом. Пусть их оружие и затуплено, а движения замедлены, но попадания выходят достаточно сильными, чтобы оставить кровоподтеки — в том числе и на теле принцессы. Впрочем, случается это нечасто: она не так стремительна, как ведьмаки, но изворотлива, словно угорь, и достаточно искусна, чтобы подставлять клинок под большинство ударов.       Весьма любопытно, что принцесса тренируется наравне с молодыми ведьмаками, не будучи одной из них. Еще интереснее то, что и они, и лорд Весемир относятся к ней как к равной — без лишнего сюсюканья или особого почтения. Вернее, без того почтения, которое Морвран ожидал бы увидеть в Нильфгаарде, — ведь мальчики явно признают в ней лидера. В том раунде, где пал Кагыр и был «покалечен» сам Морвран, отрядом мнимых бандитов командовала именно принцесса Цирилла, и делала она это мастерски.       Когда каждый из юных ведьмаков успевает побывать и в роли защитника, и в роли нападающего, лорд Весемир кивком велит всем собраться в круг; он также жестом приглашает и Морврана с Кагыром.       — Девлин, оставляешь правую сторону открытой, но стал гораздо лучше двигаться, — констатирует лорд Весемир. — Хорошо держал позицию рядом с Воорхисом. Куба, точность на высоте, но стоит уделить больше внимания полосе препятствий.       Он продолжает в том же духе, уделяя каждому мальчику равную долю наставлений и одобрения, пока не доходит до принцессы Цириллы.       — Цири, — произносит он (Морвран все никак не привыкнет к тому, что ведьмаки обращаются к королевской особе просто по имени, да еще и сокращенному). — Командовала умело, но оставляла бреши в собственной защите.       Принцесса Цирилла серьезно кивает.       — Кагыр, — следом обращается лорд Весемир, и тот вздрагивает, словно его укололи булавкой. — Хорошая игра. Только не забывай между раундами менять ногу, на которую хромаешь, иначе потянешь мышцу.       У Кагыра отвисает челюсть. Морвран ошеломленно пялится. Тон лорда Весемира — сухой, как и обычно, но в его желтых глазах мерцает подозрительный огонек, намекающий на шутку.       Морвран и не подозревал, что у старого ведьмака есть чувство юмора.       — Воорхис, — продолжает тот. — Отлично сохраняешь самообладание. Подумай о том, чтобы освоить кинжал. Его легче скрыть, чем меч, и если тебе когда-нибудь придется защищаться самому, то это скорее произойдет в ближнем бою.       Морвран моргает.       А ведь и правда: если он окажется в ситуации, когда придется отбиваться самому, то только в том случае, если убийца минует всю его стражу. Морвран никак не ожидал, что ведьмак задумается об этом.       — Сорокопутка учится работе с ножами у Зофьи и Оукса, — вставляет принцесса Цирилла. — Думаю, они не откажутся дать пару уроков и вам, если попросите.       — Благодарю, — отзывается Морвран. — С госпожой Зофьей и Оуксом я знаком, но мне еще не представился случай познакомиться с Сорокопуткой.       Он помнит, что это название птицы, но кто знает, какие причудливые прозвища в ходу на Севере? Вероятно, если Сорокопутка берет уроки у Зофьи, то он — или она — не из числа ведьмаков, но на большее Морвран гадать не решается.       — Я с радостью представлю вас, — обещает принцесса Цирилла. — Если, конечно, вы все же захотите учиться.       Она снова поворачивается к лорду Весемиру, и тот утвердительно кивает.       — Два круга по полосе препятствий, затем — на урок стрельбы из лука, — командует он.       Юные ведьмаки вместе с принцессой Цириллой послушно кивают и всей гурьбой пускаются наутек. Морвран отмечает про себя, что принцесса бежит во главе отряда.       — Вы оба можете присоединиться к стажерам, — добавляет лорд Весемир, и Морвран поспешно переключает свое внимание на старого ведьмака. — Если желаешь скрестить мечи со мной, Кагыр, я могу определить, в какую группу тебя лучше направить для тренировок.       — Это было бы честью для меня, — отзывается Кагыр с поклоном. — Эрик, которому предстоит стать Котом, оказал любезность провести со мной раунд несколько дней назад — опыт вышел на редкость познавательным.       — Славный малый, — тянет лорд Весемир, снимая со стойки пару затупленных тренировочных мечей. — Начнем?       — Непременно, — соглашается Кагыр. Он отстегивает собственные ножны с мечом, откладывает их в сторону и принимает учебное оружие. — Сэр.       Лорд Весемир склоняет голову и делает приглашающий жест.       Морвран наблюдает за происходящим с огромным интересом. К своему удивлению, он обнаруживает, что ничуть не беспокоится о том, что лорд Весемир может навредить Кагыру: до сих пор ведьмаки были поразительно осторожны со своими гостями. Не боится он и того, что Кагыр заденет лорда Весемира и тем самым оскорбит хозяев. А значит, можно просто наслаждаться демонстрацией мастерства с обеих сторон: тем более что старый ведьмак двигается на человеческой скорости и оставляет очевидные бреши для атак Кагыра. Он выманивает его на удары, как и положено хорошему учителю, давая Кагыру возможность проявить себя.       — Неплохо, — наконец заключает лорд Весемир, отступая и кивком завершая поединок. — Очень даже неплохо. Даю разрешение тренироваться со старшими стажерами; это пойдет на пользу и им, и тебе.       — Благодарю вас, сэр, — серьезно откликается Кагыр.       Лорд Весемир кивает.       — Двигаешься тоже достаточно хорошо, так что при желании можешь попробовать пройти полосу препятствий для стажеров. Но только в присутствии ведьмака.       Кагыр выглядит озадаченным, но довольным — и снова кланяется. Лорд Весемир поворачивается и долгим взглядом изучает Морврана.       — Тебе на полосу препятствий пока нельзя, — отрезает он.       — Я бы об этом и не помыслил, — совершенно искренне отвечает Морвран. Эти полосы препятствий выглядят запутанными и малоприятными; он куда охотнее преодолевал бы живые изгороди и канавы верхом, чем на своих двоих.       Честно говоря, Морвран мог бы и оскорбиться на то, что им помыкают, словно ребенком, но это вряд ли стоит усилий — он уверен, что лорд Весемир вовсе не желал его задеть, а лишь проявил ту прямолинейную честность, что так свойственна ведьмакам.       Лорд Весемир снова кивает.       — Хорошо. И детеныш права: Оукс с Зофьей будут толковыми учителями, если решишь учиться.       Он одаривает их обоих очередным скупым кивком и размашисто шагает в сторону крепости.       Кагыр возвращает тренировочный меч на стойку и снова берется за настоящий.       — Это, — негромко замечает он, — было чрезвычайно поучительно.       Морвран не может с ним не согласиться.

×××

      — Сэр Кагыр, — произносит принц Воорхис, когда в угасающем свете дня они добираются до Бастиона. — Не желаете ли составить мне компанию за чашкой горячего напитка?       — Почту за честь, ваше высочество, — откликается Кагыр и следует за принцем в его покои.       Вскоре появляется Виорел с подносом, на котором дымится крепкий чай и лежат небольшие яичные пирожки. Принц Воорхис снимает тяжелое меховое пальто и аккуратно вешает его на спинку стула; Кагыр следует его примеру, с благодарностью поглаживая мех. Эти шубы очень их выручают; доброта, кроющаяся в таком подарке, просто поразительна.       Принц Воорхис хранит молчание, пока они не осушают по первой кружке чая и не съедают по пирогу. Кагыр чинно ждет, наслаждаясь теплом очага и легкой горчинкой напитка — пряный нильфгаардский настой, а не северный. Он понятия не имеет, сколько еще у них осталось этого чая, но сейчас это утешительный вкус дома.       — На днях, — наконец заговаривает принц Воорхис, наполняя свою кружку, — после спасения госпожи Ларет, у вас был довольно… обескураженный вид.       — Скажите лучше — совершенно ошарашенный, — признается Кагыр. — Владыка обронил фразу, которую я нашел…       Он умолкает, пытаясь подобрать слово.       Принц Воорхис тихо усмехается.       — Похоже, у него к этому талант. Что же такого он вам сказал?       — Не мне, а госпоже Ларет, — уточняет Кагыр. —  «Если мне не будет дела, то кому будет?»       Ему не совсем удается поймать нужный тон — ту суровую, хриплую торжественность, но он старается.       Принц Воорхис понимающе кивает.       — Он и вам сказал что-то подобное? — отваживается спросить Кагыр.       Принц снова усмехается.       — Можно и так сказать. Позвольте-ка… — Его подражание голосу Владыки выходит не многим лучше, чем у Кагыра: — «Когда-нибудь Цири унаследует Волчьи Земли. Не ради богатства. Не ради удовольствий. Чтобы защищать людей. В этом смысл власти. Тот, кто думает иначе, не должен ею обладать».       Кагыр пытается отхлебнуть из пустой кружки и чуть ли не на ощупь принимается наполнять ее снова. Это…       Что ж, он не может вообразить ни одного дворянина в Нильфгаарде, который позволил бы себе такие слова. Уж точно не Император. И не покойный, никем не оплакиваемый лорд Эвертсен, и не отец принца Воорхиса, и не…       Ну.       Разве что отец и мать самого Кагыра. Возможно. Они учат своих детей тому, что привилегии власти сопряжены с тяжелой ответственностью — заботиться о своем народе и стране, защищать их. Но они бы не выразились в такой манере. Кагыр сомневается, что кто-либо в целом мире облек бы обязательства власти в столь суровые и недвусмысленные слова.       Кроме Владыки. И, судя по всему, что Кагыр успел заметить в поведении ведьмаков и их внушительного предводителя, тот не бросается словами.       Если мне не будет дела, то кому будет?       Чтобы защищать людей. В этом смысл власти.       Кагыр не имеет ни малейшего представления, что с этим делать.       Принц Воорхис делает долгий глоток чая и на мгновение замирает, глядя в свою кружку, словно взвешивая решение, — после чего резко кивает.       — Я размышлял над его словами, — заявляет он. — И над тем, что моя задача здесь двояка: во-первых, добиться заключения договора между Нильфгаардом и Волчьими Землями, а во-вторых — посвататься к принцессе Цирилле и добиться ее руки.       Кагыр кивает. Ему это известно, но принц Воорхис обычно не сотрясает воздух попусту; за этими словами наверняка кроется какая-то цель.       — У меня есть определенные надежды на подписание договора теперь, когда лорд Эвертсен мертв, — продолжает принц. — Ведьмаки могут быть непревзойденными воинами, но они не кажутся мне воинственными — по крайней мере, в смысле жажды войны. Согласуется ли это с вашими собственными наблюдениями?       Кагыр отпивает чаю, напряженно обдумывая все, что ему довелось увидеть собственными глазами за последние дни. То, как Лето и Зеррит было велено не привлекать к себе внимания в Нильфгаарде; то, как Владыка отказался принимать на свой счет козни лорда Эвертсена, обратив гнев лишь на самого Эвертсена и его прихвостней; то, как ведьмаки за едой толкуют об охоте на чудовищ и монстров в человеческом обличье, а вовсе не о великих сражениях. Даже в песнях консорта война — это прежде всего ужас, который должен быть прекращен как можно скорее, и повод воздать хвалу милосердию Владыки, положившего ей конец.       Кагыр и сам подумывал спросить, нет ли у кого копий песен консорта; они вполне могли бы стать ценным источником сведений — какими ведьмаки желают казаться и какими хотят остаться в памяти. Он не решался на это до тех пор, пока Владыка не подтвердил, что им позволят начать переговоры, но, пожалуй, завтра все же спросит у Лето. Уж кто-кто, а Змей точно знает, как будет воспринята подобная просьба.       — Думаю, вы правы, — медленно отвечает Кагыр. — Ведьмаки находят великую радость в применении своих талантов, как мы уже видели, но я не думаю, что они считают войну… подобающим назначением для их способностей. Солдаты и рыцари, которых я встречал и которым война — забава, постоянно твердят о ней: перемалывают старые битвы или замышляют новые, грезят о том, в каком вассальном государстве вспыхнет восстание, какой край наводнят бандиты или не решит ли соседняя страна пойти войной. Ведьмаки же не говорят о сражениях. Они говорят о монстрах — людях и не только — и о шрамах, полученных во время особо выдающейся охоты; или же толкуют о делах более мирных. О том, как вершили суд и выносили решения, ставшие возможными лишь благодаря их дару чуять ложь; или о том, как нашли заблудшее дитя прежде, чем случилась беда; или о помощи жертвам какой-нибудь болезни, будучи сами к ней невосприимчивы.       Кагыр слегка качает головой.       — Или — не знаю, слышали ли вы — на днях один из них потчевал товарищей рассказом, к их великому восторгу и изумлению, о том, как гладил кота.       — Гладил кота? — переспрашивает принц Воорхис, в недоумении отрываясь от кружки.       — Он, казалось, почитал это деянием, достойным баллад и сказаний, и его собратья, похоже, были с ним согласны.       — Понятно, — роняет принц, а затем добавляет с явным оттенком жалобы в голосе: — Но почему?       Кагыр ухмыляется.       — Я, признаться, позже расспросил об этом Лето. Он сказал, что большинство кошек ненавидят ведьмаков — возможно, из-за их запаха. Но управляющий Кельнер принес в крепость совсем крошечных котят, и те, что выросли в Каэр Морхене как мышеловы, привыкли к ведьмакам и даже позволяют себя трогать. Судя по всему, для самих ведьмаков это имеет огромную ценность, ведь раньше у них никогда не было подобного опыта. Как ради самого удовольствия, так и, полагаю, из благодарности к слугам, которые сделали это возможным.       Принц Воорхис слегка качает головой, явно сбитый с толку.       — Значит, возможность погладить кота в их рассказах имеет такой же вес, как и убийство чудовищ?       — Такой же, а то и бóльший — ведь монстров убивали они все, а доверие кошки снискали лишь единицы.       Принц Воорхис издает тихий смешок и делает глоток чая.       — Поистине, ведьмаки не похожи ни на один другой народ на этом Континенте.       Кагыр поднимает кружку в знак тоста и выпивает за это.       — Итак. Невоинственные воины, которые ценят ласку кота наравне с победой над чудищем, а спасение ребенка — выше разгрома вражеской армии, — вздыхает принц Воорхис. — И меня прислали свататься к девушке, для которой все это — естественно.       — …Ах, — протягивает Кагыр, внезапно осознав масштаб проблемы. — Она… не слишком высокого мнения о Нильфгаарде, верно?       — Она называет Императора просто по имени, — сокрушенно произносит принц. — И не так, как ведьмаки величают своего господина, а с явным пренебрежением. Не могу представить, чтобы она относилась к интригам нильфгаардского двора иначе, чем с презрением. И все, чему я научился за годы при дворе… окажется не просто бесполезным — хуже того, обернется против меня, если я вздумаю ее впечатлить. Разве можно вообразить, что ее покорят цветы, красивые речи, бесценные дары или пустые обещания?       Кагыр кривится.       — Нет, — отрезает он. Принцесса, которая сражается, точно юный демон, и держится с ясной гордостью дочери Волка, почти наверняка презирает любую придворную ложь.       Принц Воорхис делает глубокий вдох.       — Поначалу я думал, — осторожно подбирая слова, произносит он, — что она сочтет меня недостойным лишь потому, что я не воин. Но теперь склонен думать иначе. Похоже, принцесса вовсе не лишена уважения к тем, кто… менее искусен в ратном деле.       — Насколько я могу судить, все ведьмаки… весьма охотно признают заслуги тех, чьи таланты не лежат в области ратного дела, — соглашается Кагыр. — О своем управляющем они отзываются с искренним благоговением, а леди Ливи, как я не раз слышал, ценится на вес двимерита за умение управляться с пером и пергаментом.       Он на мгновение задумывается и добавляет:       — Полагаю, они чувствуют, что и сами способны на любые воинские подвиги, если в том возникнет нужда. Но те, кто преуспел в иных сферах, обладают теми навыками, которых ведьмакам недостает, и потому ценятся ими чрезвычайно высоко.       — Ах, — выдыхает принц Воорхис. — Тогда, возможно, и мое умение ориентироваться в придворных хитросплетениях будет иметь для принцессы хоть какой-то вес. — Он одаривает Кагыра едва заметной, крайне горькой улыбкой. — Но во многих других отношениях… не думаю, что Его Величество вполне понимал, какую задачу передо мной поставил, когда отправил завоевывать дочь Волка.       Эти слова балансируют на грани той самой непочтительности, которой Кагыр всеми силами старается избегать. Но принц Воорхис сам произнес их вслух, да и в любом случае — кто донесет на мысли Кагыра здесь, на морозном севере, где маги Императора не имеют власти?       — Это обескураживающая задача, — осторожно признает он.       — Обескураживающая — не то слово, — кивает принц Воорхис, снова глядя в свою кружку и слегка кривясь. — По правде говоря, не думаю, что в моем нынешнем положении у меня есть хоть какая-то надежда на успех.       Кагыр замирает. Это тревожное заявление — тем более что он не может назвать опасения принца беспочвенными. Если они вернутся в Нильфгаард весной и принц Воорхис не добьется руки принцессы — или хотя бы надежды на это в будущем, — то потеряет немало веса в трясине бесконечной грызни за место наследника Императора. А он, по честному мнению Кагыра, лучший из претендентов — и за время этой миссии уже успел заручиться его уважением.       Честно говоря, будь на это задание отправлен любой другой принц, приближенный к трону, Кагыр не сомневается, что тот уже был бы мертв. Он не может представить, например, принца де Ветта, способного искренне поклясться, что не замышляет зла против обитателей Каэр Морхена. Де Ветт, скорее всего, сам планировал бы похищение принцессы. Не то чтобы Кагыр ожидал для него счастливого исхода.       Картина того, как принцесса выпускает принцу де Ветту кишки, оказывается на редкость занятной. Но никак не помогает справиться с кризисом уверенности, который сейчас переживает принц Воорхис.       — Ваше высочество? — осторожно окликает Кагыр. Он не думает, что принц просто сдастся, но все же…       — В моем нынешнем положении… — повторяет тот и поднимает голову, встречаясь с Кагыром серьезным взглядом. — Если я хочу добиться руки принцессы, я должен стать таким мужчиной, который показался бы ей привлекательным. Разве это не логично?       — Да, ваше высочество, — медленно подтверждает Кагыр.       — В таком случае, я должен стать тем, кто заслужил бы уважение ведьмака — или принцессы ведьмаков, — спокойно заявляет принц Воорхис.       Должно быть, на лице Кагыра что-то да отразилось — вопреки всем его стараниям, — потому что принц бросает ему крошечную улыбку.       — Именно. Я не тешу себя иллюзиями, будто это будет легко. Тем более что кем бы я ни стал, я все равно обязан уметь выживать не только в Каэр Морхене, но и в Нильфгаарде.       Кагыр медлит, не зная, как реагировать. Принц вскидывает бровь.       — Говорите, — разрешает он. — Я не стану карать вас за правду. — Он одаряет Кагыра еще одной горьковатой улыбкой. — Не более, чем ведьмак.       Это может быть ложью. В устах любого другого нильфгаардского принца это и было бы ложью. Но принц Воорхис до сих пор выказывал завидное самообладание и непредвзятость — насколько это вообще возможно для принца Империи; он не наказал сержанта Ханифа за откровенность и не оскорбился прямолинейностью ведьмаков. Напротив, принц вознаградил сержанта за смелость и здравомыслие.       Кагыр делает глубокий вдох и решает довериться его слову.       — Ваше высочество, — начинает он, — если вы и впрямь решите стать мужчиной, которого принцесса сочла бы достойным, это не может быть притворством. Вы обязаны искренне быть тем, кем себя представляете — вплоть до самых сокровенных мыслей, иначе ведьмаки учуют ложь, и принцесса разгневается. Это… невероятно трудный путь.       Принц Воорхис торжественно кивает.       — Да. Возможно, это самое сложное испытание, которое мне когда-либо выпадало. Но… — Он колеблется, а затем, как кажется Кагыру, принимает то же решение, что и сам Кагыр мгновением ранее: пугающе опасное — довериться. — Во время нашей совместной поездки Владыка спросил меня, почему я хочу стать Императором. И я обнаружил, что не могу ответить иначе, кроме как: так заведено. Разумеется, я этого хочу — а кто бы не хотел? — Принц слегка качает головой. — То… не презрение, нет, скорее разочарование, которое вызвал у Владыки мой ответ… задело меня куда сильнее, чем я мог бы ожидать.       Кагыр кивает.       — Он из тех людей, которым хочется угодить. Которых хочется… заставить гордиться собой.       — Истинно так. — Принц Воорхис тихо усмехается. — С тех пор как я присоединился ко двору, я всячески стремился угодить Императору, ибо поступать иначе — безумие, ведущее лишь к опале или смерти. Но те, кто служит Владыке, как мне кажется, преданы ему потому, что заслужить его одобрение — значит… обрести чувство собственного достоинства.       — Да, — соглашается Кагыр.       Чувство собственного достоинства — пожалуй, самая точная формулировка. Он и сам ощутил это на себе, когда вернулся вместе с Лето, Зеррит и госпожой Ларет — когда получил личное одобрение Владыки, подобное свету полуденного солнца. Было великой честью встретить золотистый взор Владыки с осознанием, что ты совершил нечто правильное, нечто чистое и доброе, заслуживающее его сурового признания.       — После той поездки я посмотрел на себя со стороны, — негромко делится принц Воорхис, — и спросил о том, о чем никогда прежде не спрашивал: почему я жажду власти? И обнаружил, что желаю найти причину более весомую, чем простая алчность, долг перед ожиданиями других или эгоистичное стремление повелевать и видеть повиновение. — Он вздыхает. — Должно быть, ведьмаки уже начали вносить свою лепту. Сомневаюсь, что в Нильфгаарде я мог бы задать себе такой вопрос, а уж тем более честно ответить на него — даже самому себе. Но я обязан стать человеком, достойным одобрения Владыки, если хочу завоевать руку и сердце его дочери. А я хочу этого — ради себя самого, по собственному праву. Хочу стать… пожалуй, лучше, чем меня учили быть.       Принц снова едва слышно усмехается.       — Если мне и придется лгать о том, кто я и что мною движет, то уж лучше в Нильфгаарде — где каждое мое слово и так изначально принимают за ложь, — чем здесь, в Каэр Морхене, где я осмеливаюсь говорить лишь правду.       Кагыр тоже усмехается, признавая точность этого замечания.       — Если вы желаете этого для себя не меньше, чем ради принцессы… — медленно проговаривает он, — то… я почту за честь помочь вам, ваше высочество.       — Благодарю, — с неожиданным пылом отзывается принц Воорхис. — Ибо теперь, когда я дал этот обет, я не совсем представляю, с чего начать.       Кагыр издает короткий, изумленный смешок.       — Что ж, у вас впереди целая зима; по крайней мере, если переговоры пойдут так, как мы надеемся.       — Справедливо, — соглашается принц. Он берет еще один яичный пирожок и мгновение задумчиво его разглядывает, прежде чем аккуратно надкусить. — Ваши родители правят Виковаро.       — Да, — настороженно подтверждает Кагыр, гадая, к чему ведет эта резкая смена темы.       — Как именно они правят? — Принц Воорхис явно замечает растерянность Кагыра и неопределенно помахивает пирожком в воздухе. — Их двор больше походит на нильфгаардский или на двор Владыки?       — Ах, — выдыхает Кагыр, задумываясь. — Нас всех учат, что власть — это не только право, но и обязанность. Не думаю, что они высказались бы столь же категорично, как Владыка, но общий посыл его философии наверняка пришелся бы им по душе.       Принц Воорхис кивает и откусывает еще один кусочек пирожка, явно обдумывая услышанное.       — Виковаро — вассальное государство, — произносит он наконец. — Вы служите Императору в той же мере заложником, в коей и рыцарем.       — Ваше высочество, — ровно чеканит Кагыр, теперь уже предельно настороже — сомневаясь, благоразумно ли соглашаться на этот раз.       — Я знаю, что вы служите мне лишь по воле Императора, — осторожно продолжает принц Воорхис. — И все же вы даете мне добрые советы и обещаете содействовать в деле, которому я поклялся себя посвятить. Я начинаю осознавать: в тех, кто служит не из страха, не ради власти или платы, а потому, что считает своего господина достойным службы, таится безмерная ценность.       Он вскидывает руку, не давая Кагыру возразить.       — Я пока не притязаю на роль такого господина. И не требую ответа прямо сейчас. Но я прошу вас подумать: если к концу зимы я стану таким правителем, за которым вы пошли бы по доброй воле, не захотите ли вы стать моим союзником и моей… моей доверенной правой рукой? — Принц слегка улыбается. — Подобно тому, кем лорд Эскель приходится Владыке.       Кагыр сглатывает. Это…       О подобном предложении в Нильфгаарде он не смел бы и помыслить. Предложить свою верность кому-то, кроме Императора… значит ступить на путь, где поджидает опасность пострашнее любой свернувшейся кольцом гадюки.       Но присягнуть господину, за которым он пошел бы по собственной воле…       Будущему Императору, за которым стоит следовать, который мог бы даровать вассальным государствам больше свободы и чья рука не легла бы на их плечи столь тяжким бременем…       Ради такой мечты Кагыр, пожалуй, готов рискнуть многим.       — Я обдумаю ваше предложение, ваше высочество, — откликается он, понимая, что даже этих слов в Нильфгаарде хватило бы, чтобы отправить его к палачу.       — Благодарю, — кивает принц Воорхис, а затем, с едва заметной кривоватой усмешкой, от которой его голубые глаза вспыхивают особенно ярко, добавляет: — В знак этого уговора между нами — и моего решения брать пример скорее с Владыки, нежели с нильфгаардского двора… возможно, пока мы не на людях, вы вольны называть меня по имени.       Кагыр с трудом скрывает крайнее изумление. Никто не называет принцев Нильфгаарда просто по имени…       Но ведьмаки называют так своего лорда. И если принц Воорхис желает стать таким же господином, как Владыка, то, присягнув ему, Кагыр станет для него тем же, кем ведьмаки приходятся своему предводителю.       — Да… Морвран, — медленно выговаривает он. — Это честь для меня.       Морвран слегка склоняет голову.       — Благодарю тебя… Кагыр.