A Marauder's Plan - План мародёра

Драко лишь слегка удивился, когда вошел в столовую и увидел, что Нотт завтракает с его матерью. «Проклятье», — раздраженно подумал он. Его уже до смерти тошнило от того, что его то и дело заставляли проводить время в компании этого парня. Всё, чего ему хотелось, — это нормально, спокойно позавтракать, но нет, приходится терпеть Нотта. Он подошел к столу, кивнул матери и сел на свое обычное место. — Нотт. — Малфой. Драко перевел холодный взгляд серых глаз на мать: — Мы ждем, что к нам присоединится еще и Забини? Она приподняла брови, услышав его язвительный тон: — Твой отец и лорд Нотт проводят деловой завтрак с некоторыми из наших союзников. Гости уедут к обеду, но до тех пор ты будешь развлекать Тео. — Конечно, мама, — машинально ответил Драко, отметив, что в ее словах прозвучал стальной приказ. После июльского семейного совета Блэков мать выказывала всё больше и больше власти в доме. Отец почти не проводил с ним времени и вместо этого уступал матери во всём. Именно она решила, что Крэббу и Гойлу нельзя приезжать в гости и что Драко должен проводить время с отпрысками тех, кто подлизывался к Блэку. «Это несправедливо», — угрюмо подумал Драко. И во всём виноват этот Поттер. Мать положила салфетку на стол, грациозно поднялась и вышла из столовой, не обронив больше ни слова. Драко решил, что лучше всего будет просто игнорировать Нотта, и положил себе бекона, яиц и сосисок. Запеченную фасоль, помидоры и грибы он оставил без внимания. Напоследок на тарелку отправился обжаренный тост. Нотт фыркнул: — Ты не останешься таким худым, если продолжишь так питаться! — У меня быстрый обмен веществ, как и у отца, — огрызнулся Драко. — У твоего отца было яйцо пашот на кусочке цельнозернового тоста и грейпфрут, — мягко заметил Нотт. — Он уж точно не ел так, как ты! Драко свирепо уставился на него: — Ты ничего не понимаешь! — Я понимаю, что ты не хочешь видеть меня здесь, — быстро парировал Нотт, — и я понимаю, что сам не горю желанием здесь находиться. Наши отцы могут быть союзниками, но мы — нет. Однако наши отцы союзники, и они хотят, чтобы мы ладили, так что, может быть, ты перестанешь вести себя как придурок и будешь хотя бы вежливым? — Я и был вежлив, — процедил Драко, — это ты меня оскорбил! — Мерлин, Малфой, — раздраженно выдохнул Нотт, — я всего лишь прокомментировал количество жареной еды на твоей тарелке! Я же не называл тебя болваном. «Даже если ты им и являешься». Драко отчетливо уловил невысказанные слова и хмуро уставился на парня. Он швырнул салфетку на стол, так почти и не притронувшись к еде: — Похоже, я потерял аппетит. Нотт насмешливо приподнял бровь: — А теперь ты ведешь себя как истеричка. — Он сделал паузу. — К слову, вот это уже было оскорблением. Ярость захлестнула Драко: — Тебе следовало бы проявить немного уважения, Нотт, иначе… — Иначе что? — спокойно, не повышая голоса, спросил Нотт. — Побежишь жаловаться папочке? Драко с грохотом отодвинул стул и вскинул палочку: — Возьми свои слова назад, или… — Понятия не имею, как ты вообще попал на Слизерин, — невозмутимо произнес Нотт, беря свой тыквенный сок и откидываясь на спинку стула, словно Драко вовсе не целился в него палочкой. — Кажется, ты так и не понял, что времена изменились, Драко. Твой отец весь последний месяц тратил каждую свободную минуту на то, чтобы убедить старый альянс Блэков, будто он всё еще имеет власть вести их за собой. И это несмотря на то, что основа его могущества — то, что ты являешься наследником Блэков, — разлетелась в пух и прах. Он держится на плаву лишь потому, что сам лорд Блэк не проявляет никакого интереса к прежним союзам своего рода, за исключением того, что он не хочет, чтобы мы поддерживали Темного Лорда. И твой отец весьма кстати подвернулся, чтобы организовывать соглашения о нейтралитете с Блэком. От слов Нотта Драко лишился дара речи, но не мог их опровергнуть. — И тем не менее, — продолжил Нотт, — ты хочешь рискнуть всем этим, напав на наследника Древнейшего и Благороднейшего Дома Нотт — Дома, который по статусу стоит выше Дома Малфоев и с которым у вас заключен союз о взаимопомощи и поддержке. И давай не будем забывать: Древнейший и Благороднейший Дом Блэк, сохраняющий главенство над вашим Младшим Домом, заключил с нами соглашение о ненападении, что означает полный запрет на применение палочек друг против друга. — Он бросил на Драко беззаботный взгляд. — Хочешь проклясть меня? Валяй. Я обязательно попрошу лорда Блэка применить к тебе Суд за нарушение клятвы. Каждый едкий довод Нотта бил по Драко, точно бладжер. От последнего аргумента он сначала побледнел, а затем вспыхнул от бессильной ярости. У него не было ни малейшего желания остаться без магии. Он резко опустил палочку и вылетел из комнаты. Ноги сами понесли его в музыкальную комнату на третьем этаже поместья. Мать заставляла его брать уроки игры на пианино, когда он был маленьким, но отец отменил их, когда стал больше вникать в образование Драко. В то время Драко обожал отца еще сильнее за то, что тот прекратил эту пытку с разучиванием гамм и постановкой пальцев. Но из музыкальной комнаты открывался лучший вид в доме: небольшой балкон выходил на великолепные, безупречно ухоженные сады малфоевского поместья, и Драко обожал это место. В детстве он представлял себя королем, взирающим на свои владения. Конечно, он давно перестал играть в эти игры, но комната осталась его любимым местом для размышлений. Выйдя на балкон, он опустился в кованое кресло и уставился на блеклые лучи утреннего солнца. Он глубоко вдохнул: вид и аромат сада постепенно успокоили его, когда первая вспышка адреналина, заставившая его бежать из столовой, утихла. В животе заурчало. — Кобли! — тихо позвал Драко. Домовик появился с негромким хлопком, подергивая большими ушами: — Да, маленький хозяин Драко? — Принеси мне сэндвич с беконом и чайник чая, — властно скомандовал Драко. Внезапно он вспомнил слова Нотта о его рационе и махнул рукой: — Ах да, и грейпфрут. Кобли исчез, и почти сразу же еда появилась на небольшом кованом столике рядом с Драко. Он взял сэндвич и принялся есть — методично и аккуратно. Сам процесс еды, окружающий пейзаж и утренняя тишина окончательно выветрили из головы Драко остатки гнева. Вместо этого в душе обосновалось стойкое чувство разочарования, раздражения и горькой несправедливости. Он отхлебнул чай и уставился на нетронутый грейпфрут. Проблема заключалась в том, что Нотт был прав, с обидой размышлял Драко. Всё изменилось, и Драко это ненавидел. Он принялся мысленно прокручивать слова Нотта. Ну, кроме замечания о Слизерине — Драко ведь с пеленок растили для Слизерина, хотя он и знал, что отец предпочел бы отправить его в Дурмстранг и вообще избежать Хогвартса; именно по настоянию матери он поехал в английскую школу. Тем не менее, Слизерин — факультет для амбициозных и хитрых, а Драко учили быть и тем, и другим. Так что черт бы побрал Нотта с его глупыми намеками на то, что Драко следовало учиться где-то еще. И Драко прекрасно знал, что заправляет на Слизерине… по крайней мере, заправлял до этого лета. Он неуютно заерзал на стуле от этой мысли, и на его заострившемся лице пролегла хмурая складка. Если быть честным с самим собой, он всегда знал, что занимает свое положение на Слизерине благодаря отцу: имя, статус и богатство Малфоев держали в узде большинство его сверстников, а старшекурсники предпочитали просто не замечать его, чтобы не рисковать и не навлекать неприятности на бизнес или политические дела своих семей. Но только сейчас до него доходило, что дело было не столько в имени, статусе и богатстве Малфоев, сколько Блэков. Драко, конечно, всегда твердили, что он — Наследник Блэков и пройдет ритуалы вступления в наследство, когда ему исполнится семнадцать и он станет совершеннолетним. Отец постоянно рассуждал о семейном состоянии со стороны матери, которое приумножит престиж Дома Малфоев. Чего он Драко не говорил, так это того, что другие кандидаты на это место всё еще живы, а его двоюродный дед Арктурус на самом деле так и не назначил его Наследником, хотя был жив вплоть до того момента, как Драко поступил в Хогвартс. Оглядываясь назад, он понимал, что просто наивно поверил отцу на слово. Он принимал многое из того, что говорил ему отец, за чистую монету, и только теперь начинал осознавать: кое-что из этого было откровенной ложью. Ложью было то, что он — Наследник Блэков. Стоило Сириусу Блэку заявить свои законные права по праву магии, крови и закона, как любые притязания Драко на это наследие испарились. Особенно после того, как Блэк назначил своим Наследником Поттера. Возможно, в какой-нибудь другой жизни Драко и мог бы стать преемником, если бы Блэк поступил правильно — распределился на Слизерин и ненавидел Поттеров. Но вероятность того, что он когда-нибудь бросит Поттера и выберет вместо него Драко, была ничтожно мала и, скорее всего, потребовала бы как минимум заклятия подчинения. Поттер. «Всё из-за него», — в ярости подумал Драко. Как он посмел прийти и забрать то, что принадлежало Драко по праву?! Надо показать Поттеру, что никто не смеет переходить дорогу Малфоям и… Его магия предупреждающе заколола, и Драко мгновенно узнал эти тревожные звоночки магической Клятвы, которую он принес. Очевидно, любые негативные и злобные мысли в адрес Поттера запускали защитный механизм, сигнализируя, что он находится в опасной близости от нарушения зарока. «Дерьмо», — мрачно подумал Драко. Ему теперь даже мысленно нельзя было как следует излить желчь на Поттера! С другой стороны, он был даже благодарен этой внутренней системе оповещения, которую сотворила магия на случай, если его мысли о Поттере скатывались к убийству или причинению вреда. Свою магию он любил слишком сильно, чтобы позволить лишить себя ее. И если быть до конца честным, Поттер тут был ни при чем. Не он виноват в том, что Драко заставили поверить, будто титул Наследника Блэков у него в кармане. Нет, это была вина отца — и, в меньшей степени, матери; они внушили ему одну картину мира, в то время как реальность оказалась совершенно иной. Как и Тёмная Метка, которой отец клеймил свое предплечье. Из всего, что Блэк говорил на совете, и из того, что мать твердила на занятиях этим летом, следовало, что Метка была не более чем рабским клеймом; полным подчинением своей воли и свободы прихотям Тёмного Лорда. А ведь отец когда-то с гордостью демонстрировал ее бледные контуры и уверял Драко, что носит ее как знак великого отличия. Его отец, у которого хватило глупости добровольно заклеймить себя в качестве раба и пойти за Тёмным Лордом, который даже не был чистокровным. Его отец, который на самом деле убивал. Который пытал людей. Драко передернуло. Чтобы отвлечься от этих мыслей, он налил себе еще чаю. Абстрактно он всегда знал, что последователи Тёмного Лорда стремились уничтожать маглов и маглорожденных, искоренять предателей крови, вставших на пути у чистокровной доктрины, которую проповедовал их предводитель. Но при всем знании этих фактов он никогда не сопоставлял их с тем, что его собственный отец был одним из этих последователей, а значит — лично убивал, пытал и уничтожал… Сам Драко никого убивать не хотел. Ну, разве что Поттера… и магия снова предупреждающе заколола. Он вздохнул. Он не был дураком и прекрасно себя знал. Да, в нем имелась изрядная жилка жестокости, и добрым человеком он не являлся. Отец всегда учил его, что доброта — это слабость. Если кому-то было больно, Драко это не особо трогало, а порой он мог даже испытать легкое злорадство. Он с удовольствием пинал их прежнего домовика, когда бывал в ярости, просто потому, что тот подворачивался под руку. Но если оставить в покое редкие вспышки гнева, он всегда верил, что Малфои — это мозг, в то время как другие — лишь грубая сила. Пусть другие марают руки в крови, пусть он будет направлять их, но сам пачкаться не станет. Его место — в Визенгамоте, во главе политических сил. Он не собирался лично лишать кого-то жизни. Да и если честно, он никогда не видел в убийствах особого смысла. Зачем убивать маглорожденных, если они могут быть лавочниками или фермерами? Зачем вообще пересекаться с маглами? Почему бы просто не ограничить маглорожденных и полукровок в правах на законодательном уровне, гарантировав, что правящая элита всегда будет состоять исключительно из чистокровных? Нет, Драко никогда не планировал убийств в своем будущем. Погружение в политику, пост министра магии, прогулки по кулуарам власти, использование чужих рук для угроз и шантажа — да. Но преднамеренное убийство, пытки ради пыток и хладнокровная расправа — даже над Поттером — нет. Такого будущего он себе не желал. И уж точно у него не было ни малейшего стремления преклонять колени или клеймить себя Меткой сына магла, пусть даже этот сын магла и был потомком самого Слизерина. Драко отхлебнул чаю. Это была целиком и полностью вина отца: весь мир Драко оказался соткан из лжи (о чем мать тонко намекала ему на протяжении всего лета). Годами Люциус Малфой скармливал Драко драконий навоз ложка за ложкой, а Драко послушно глотал, потому что искренне верил, будто отец идеален во всём. Что ж, довольно. Служение Тёмному Лорду — это не честь, это рабство. Тёмный Лорд может быть хоть трижды Наследником Слизерина, но его породил магл. Он не чистокровный. Дом Малфоев может во многом превосходить остальных и быть своего рода лидером в магическом мире, но Дом Блэков всегда стоял и будет стоять выше него по статусу. Такова была истина. Отец лгал ему, и Драко был полностью разочарован. В груди разлилась щемящая боль, и он рассеянно потер то место, где заныло сердце. Тем не менее глупо было отрицать, что его отец — сильный волшебник, уважаемый и влиятельный, и что у Малфоев есть деньги (пусть даже прямо сейчас их контролировали Блэк и этот несносный оборотень, у которого хватило наглости урезать Драко карманные расходы) и статус. Но так же глупо было отрицать, что всё это теряло вес на фоне лорда Блэка, который был еще сильнее, уважаемее и влиятельнее, и у которого было куда больше золота и авторитета. И не оставалось сомнений, что другие, вроде Нотта, прекрасно видели эту разницу и не упустят возможности воспользоваться моментом. Нотт, к сожалению, оказался прав: Драко нужно было как-то принять эту новую реальность. Очередная волна негодования захлестнула его. «Какого черта я должен подстраиваться?!» — мысленно взвыл он. Ему хотелось, чтобы всё вернулось на круги своя. Он так хотел, так желал… того, что получить было уже невозможно. Драко тяжело вздохнул. Он принялся нетерпеливо постукивать пальцами по тонкому фарфору чашки. По правде говоря, в последнее время он совсем забросил детские уроки по искусству ведения переговоров и политическому анализу, пребывая в святой уверенности, что одного имени Малфоев достаточно, чтобы получить желаемое. Теперь всё изменилось, и ему пришлось судорожно выуживать из глубин памяти навыки, которые когда-то вбивал в него отец. Итак, первый вопрос: у кого сейчас власть? Ответ: Блэки — это тот Род, которого все боятся куда больше Малфоев. Затем идет Тёмный Лорд. И наконец, возможно, Дамблдор — хотя этот старый дурак никогда не пользуется своим влиянием на полную мощь. Следовательно, чтобы обрести силу… Поскольку Драко не мог надеяться одолеть Дамблдора или Тёмного Лорда в открытом бою, самым очевидным выходом казалось уничтожение Дома Блэков, чтобы Дом Малфоев занял его место. Однако Драко принес клятвы поддерживать Род Блэков, быть лояльным к нему, к Главе Рода и соблюдать нейтралитет по отношению к Наследнику. Он не мог строить козни или вредить Дому Блэков напрямую, хотя, если он искренне верил, что его действия (включая те, что могут нанести определенный урон) идут во благо Дому Блэков, это оставляло ему крошечную лазейку для маневра. Но стоил ли этот риск потери магии? К тому же, Дом Блэков, похоже, оставался единственной силой, способной противостоять как Тёмному Лорду, так и Дамблдору. Драко нахмурился. Если уничтожение Дома Блэков невозможно, оставался второй вариант — работать вместе с ними, встроиться в их систему и стать ключевой фигурой в их расстановке сил. Обрести могущество через них. Очевидно, именно такое решение принял и его отец. Люциус Малфой поддерживал Дом Блэков в Визенгамоте, выступал посредником в сделках между Блэками и старым союзом чистокровных магов, а также усердно демонстрировал на публике семейную солидарность. И это несмотря на то, как сильно его отец ненавидел Сириуса Блэка и Поттера. В один из редких моментов откровения отец признался Драко: поскольку теперь ему известна вся правда о Тёмном Лорде, следовать за этим безумцем больше нельзя, и поддержка Дома Блэков ради уничтожения этой угрозы (как они и поклялись) — это действительно их новый план. Люциус использовал родственные связи Малфоев с Блэками, чтобы удержать авторитет среди союзников и одновременно укрепить свои новые политические позиции. Он виртуозно превращал то, что казалось сокрушительным поражением, в стратегическую победу для Дома Малфоев. Мать всё лето твердила Драко, что ему придется пересмотреть свое отношение, что он должен последовать примеру отца и извлечь максимум выгоды из их положения. И она была права: Драко нужно было поступить точно так же, как его отец. Какая-то его часть противилась этому, ведь он узнал, что отец лгал ему большую часть жизни, и Драко больше не хотел быть на него похожим (и в груди снова заныла эта тупая боль). Он фыркнул и отхлебнул чаю, поморщившись от того, насколько холодным стал напиток за время его размышлений. Он отставил чашку в сторону. Пожалуй, не будет такой уж большой проблемой сделать вид, что он всецело на стороне Дома Блэков. Отец ясно дал понять: хотя на публике им приходится склонять головы и признавать главенство Блэков, наедине с собой они вольны оставаться при прежнем мнении, что Малфои лучше. Малфои продолжали блюсти чистоту крови, в то время как нынешний лорд вознамерился осквернить свой Род маглорожденными, полукровками и полукровками-полулюдьми. В этом Драко был полностью согласен с отцом. «Что ж, ладно», — решил Драко. Ему придется притвориться и поддерживать видимость покорности перед Блэком и остальными. Это не составит труда: отец поймет необходимость такого шага, как и мать, которая всё лето с особым рвением добивалась от него послушания. К тому же, размышлял Драко, быть частью Дома Блэков — не самое худшее, что могло случиться. Мать просветила его насчет истории семьи Блэк, их могущества и древнего происхождения. Это был грозный Род, выдающийся и — вплоть до признания Поттера Наследником — исключительно чистокровный. Однако Поттер, судя по всему, был сильным волшебником. Драко до сих пор не мог до конца осмыслить ритуал Благословения, свидетелем которого он стал, — тот самый, где Поттер призвал дух Морганы Ле Фэй, — но это явно указывало на огромную силу Поттера, независимо от того, что сам Драко наблюдал в Хогвартсе. Несомненно, именно поэтому родовая магия приняла его. С ним Дом Блэков станет грозным магическим противником. И хотя он по-прежнему верил, что чистокровные стоят выше всех остальных магов, приходилось признать, что его маглорожденный дядя Тед ему даже нравился. Ему пришлось немало общаться с ним из-за трижды проклятых уроков этикета, которые устроила мать. Но… в Теодоре Тонксе было что-то надежное и успокаивающее; тепло, которого так не хватало собственному отцу Драко. Драко частенько ловил себя на искушении довериться Теду, хотя сам же ужасался этому порыву. Теперь он понимал, почему тетя Андромеда вышла за него замуж. Она была остроумной, умной и вела себя как истинная леди, несмотря на то, что отвергла политику, в которой ее воспитывали. Драко мог втайне (хотя бы самому себе) признаться, что восхищается ею. К тому же рядом с ней его мать улыбалась гораздо чаще. А вот их дочь… Нимфадора была слишком дерзкой, колючей, неуклюжей и лишенной всякого изящества, чтобы Драко мог одобрить ее. Грейнджер он тоже не одобрял — слишком уж она была крикливой и сварливой. Хотя, размышлял Драко, если уж им и приходится покровительствовать маглорожденным, то выбор самой умной на курсе — пожалуй, приемлемый вариант. Да и по последним встречам казалось, что Грейнджер переняла у Андромеды хоть какие-то манеры. Что касается Анны, жены Симеона, то она, как и дядя Тед, была вполне приличной для маглорожденной — немного чересчур пуффендуйкой, но привлекательной и воспитанной. У самого Симеона манеры были безупречны. Очевидно, Мариус Блэк воспитал сына на совесть, пусть сам и был сквибом. Симеон двигался с той же сдержанной силой, что и Сириус. От мысли о Главе Дома Блэк по спине Драко пробежал холодок. Сириус Блэк был в точности таким же пугающим, каким его описывал «Ежедневный пророк». Его сила едва сдерживалась, она буквально искрилась на коже. Драко вспомнил, что мать ответила на его расспросы о нем… «Сириус был лучшим и худшим из нас», — мать взяла чашку и мягко подула на чай, прежде чем сделать глоток. В ее голубых глазах появилось отрешенное выражение, устремленное в прошлое. — «Я помню лето перед тем, как Сириус пошел в Хогвартс. У нас был летний бал в загородном поместье, и Белла испортила мою парадную мантию, чтобы меня наказала мать. Родители никогда не верили, что Белла способна на пакость, она была их любимицей. Сириус нашел меня в слезах и… и взял всю вину на себя. Мой отец ударил его и избил бы сильнее, но вмешался лорд Арктурус и сказал, что сам накажет Сириуса. Сириус так защищал всех нас». Она сделала еще один глоток чая. «Но эта защита… если кто-то переходил дорогу тем, кого он любил, особенно Регулусу…» — мать вздохнула. — «Белле часто было скучно. Однажды она столкнула Регулуса с лестницы. Ему было восемь лет, он отделался в основном ушибами и ободранным локтем. Анди обработала раны, но после этого он буквально не отходил от Сириуса. На следующий день Сириус подкараулил Беллу на вершине главной лестницы, начал дразнить ее, и когда она бросилась на него… он выждал до последнего мгновения и резко уклонился. Она сильно покатилась по ступеням. Мы все бросились вниз за ней. Она лежала там, вся в крови, руки вывернуты, нога сломана. И я помню, как вместо того, чтобы помочь ей, как он сразу сделал с Регулусом, Сириус наклонился и прошептал ей на ухо, что если она еще хоть раз тронет Регулуса, он ее убьет. Прибежали родители, а Сириус со спокойствием удава заявил, что Белла поскользнулась. Она неделю пролежала в больнице Святого Мунго». Драко тяжело сглотнул. «Трудно представить, что в итоге Регулус предал Сириуса, но это так. Он напал на Сириуса в Хогвартсе прямо перед выпуском, пытаясь выслужиться перед Тёмным Лордом. Наверное, хотел доказать, что мать права и это он теперь новый Наследник Блэков, раз Сириус ушел из дома. Сириус уложил четверых дружков Регулуса еще до того, как Джеймс Поттер подоспел на помощь. В конце боя на ногах остались только Сириус и Джеймс, а Регулус валялся без сознания. Регулус рассказывал мне, что Сириус навестил его в больничном крыле посреди ночи и сказал, что в этот раз пощадил его, потому что они братья, но если Регулус еще раз попытается его убить, Сириус не будет столь милосерден». Мать наконец посмотрела на него: «Так что, видишь ли, лучше не злить лорда Блэка. Если ты уронишь хоть один волос с головы Поттера… что ж, сомневаюсь, что на твоей собственной голове останутся волосы, когда он с тобой закончит. Ты меня понял?» Драко кивнул. Громкий крик павлина в саду вернул Драко к реальности. Да, ему совсем не хотелось злить лорда Блэка или привлекать его внимание. Хватило и семейного совета. Он вспыхнул, вспомнив язвительный тон и насмешливый взгляд, которым его смерили, отмахнувшись как от пустого места, у которого нет ни талантов, ни ума. Нет, он боялся и уважал Сириуса Блэка. Это был могущественный маг, истинный лорд Блэк, полностью достойный своего титула. Переходить ему дорогу Драко не желал. В пребывании в Доме Блэков были и свои материальные выгоды, рассудил Драко. Сириус пообещал ему награду за хорошее поведение и уже расторг ту ужасную помолвку с Панси. Они с Панси дружили с самого детства, но она его совершенно не привлекала, и он не представлял её своей женой. Она была скорее умной, чем хорошенькой; упрямой, а не покладистой; заискивающей, а не искренне любящей… нет, Панси была совсем не той женой, о которой он мечтал. Ему хотелось, чтобы его любили ради него самого, а не потому, что он Драко Малфой, которого можно использовать как трамплин для прыжка по социальной лестнице. Панси сгодилась бы для тренировки в качестве временной девчонки, но что-то большее? Что ж, теперь ему не нужно об этом беспокоиться: Дом Блэков позволит ему самому выбрать жену. Ключом ко всему были его отношения с Поттером. Отец сделал себя незаменимым для Блэка, став связующим звеном между Домом Блэков и остальными чистокровными семьями. Драко мог бы оказать ту же услугу Поттеру. Проблема заключалась в том, чтобы построить отношения с человеком, которого он ненавидел. Он тяжело нахмурился. «Ненависть» — сильное слово, но точное. Он ненавидел Поттера с тех самых пор, как тот в Хогвартс-экспрессе отверг его протянутую руку ради какого-то Уизли. Одно лишь воспоминание об этом заставляло его кровь кипеть. Его никогда так не унижали и не отвергали. Он Малфой — никто не смеет отказывать ему. Кроме Поттера. Драко глубоко вздохнул и заставил себя взглянуть на свою вражду с Поттером логически, объективно и беспристрастно. Был первоначальный отказ: Поттер просто защищал своего друга. Драко закатил глаза. Он мог это понять, пусть и не считал, что Уизли заслуживает защиты. Если бы они с Уизли поменялись ролями в том поезде, Драко сам пришел бы в ужас, прими Поттер руку Уизли. Так что… так что, возможно, он понимал, почему Поттер отверг его. Затем последовала бесконечная череда стычек, хотя, оглядываясь назад, Драко был вынужден признать: большинство из них провоцировал он сам, остальные — Уизли, а Поттер чаще всего просто оказывался рядом. Малфой мрачно уставился на сад. Зачем он вообще так настойчиво задирал Поттера? Ему хотелось доказать, что он лучше. Хотелось навлечь на этого парня неприятности — в отместку за то, что тот не принял его дружбу, за то, что стал гриффиндорцем, за то, что сделался «Золотым мальчиком». Ему просто нужно было внимание Поттера. Драко угрюмо созерцал безупречные газоны. Перед самым отъездом в Хогвартс отец позвал его к себе в кабинет… «Мне сообщили из надежных источников, что Мальчик-Который-Выжил будет в поезде до Хогвартса». Отец выжидающе посмотрел на него через стол. «Надеюсь, ты не примкнешь к толпе его обожателей, как многие твои школьные приятели». «Конечно нет, отец», — поспешно ответил тогда Драко. Сама мысль о том, чтобы стать угодливым фанатом, вызывала у него отвращение. «Тем не менее, в налаживании отношений есть определенная выгода, — рассуждал отец, откидываясь на спинку кресла. — В будущем этот мальчик получит огромную власть в нашем обществе — и дело не только в этой чепухе вокруг Мальчика-Который-Выжил, он просто последний из Поттеров. Дамблдор много лет прятал его от магического мира. Мальчику понадобятся проводники, и, возможно, ты захочешь стать одним из них». «Я понял», — с готовностью отозвался Драко. Отец холодно улыбнулся: «Скорее всего, его распределят на Гриффиндор, Драко, но постарайся не позволять этому сбить тебя с курса». Он помедлил, и его лицо приняло задумчивое выражение. «Его также могут предостеречь против нас из-за моих прошлых связей с Тёмным Лордом. Если так и случится, я не буду разочарован, если тебе не удастся добиться его расположения». И Драко, очевидно, провалился с треском, причем исключительно по собственной вине. Но когда он писал отцу о том, что Поттер отверг его руку, он ухватился именно за это оправдание, выданное Люциусом авансом. Он просто не хотел признавать свое поражение и разочаровывать отца. Но, возможно, сейчас появился шанс исправить ошибки прошлого… Поттер объявил перемирие ради сохранения чести семей. Грейнджер даже проболталась, что Поттер воспринял это настолько серьезно, что строго-настрого запретил Уизелу провоцировать Драко. Да и с его собственной клятвой нейтралитета Драко в любом случае был отрезан от прежних глупых склок. К тому же в загородном поместье Поттер и Грейнджер оказались удивительно приятной компанией — особенно когда рядом не путался этот нищеброд Уизли. Значит, чистый лист. И Драко вполне мог обернуть это себе на пользу. Можно будет поговорить с Поттером в пятницу, во время прощального ужина Симеона, и обсудить, чем Драко может помочь ему со слизеринцами. Он медленно кивнул, чувствуя, как внутри наконец воцаряется глухое смирение. В каком-то смысле принадлежность к Дому Блэков была ему на руку. Пусть он и не Наследник, но в нем течет кровь Блэков, а это имеет огромный вес, какая бы фамилия ни стояла в его бумагах. Это уж точно поможет ему поставить на место любых выскочек вроде Нотта, которые попытаются узурпировать его позиции… Хотя с Ноттом придется работать вместе, это очевидно. Дом Блэков заключил союз, а Нотт явно намеревался сделать себя полезным для Поттера. Драко прикусил губу, лихорадочно соображая, как перетянуть Нотта на свою сторону и удержать под контролем… — Что ж, это была чертовски бесполезная трата времени! — Громоподобный голос лорда Уилкиса, донесшийся из открытого окна прямо под балконом, заставил Драко едва не подпрыгнуть на стуле. Сердце испуганно заколотилось. Он совсем забыл, что кабинет отца находится прямо под музыкальной комнатой. Драко замер и затаил дыхание, превратившись в слух. — Ненавижу соглашаться с Норманом, но он прав, Люциус, — тихо раздался голос Нотта-старшего. — Мы просто потеряли время. — Не совсем, — спокойно возразил Люциус. — Благодаря Яксли мы по крайней мере выяснили, что у того, кто оставляет эти смертельные угрозы, есть собственный домовик. — Мы и так это знали! — рявкнул Уилкис. — С самой первой записки! «Смертельные угрозы?» — глаза Драко округлились, когда он понял, о чем идет речь. — Нет, в первый раз мы знали лишь то, что они использовали эльфа для отправки письма, — пояснил Люциус. — А значит, это мог быть любой гость, остановившийся у того, у кого есть прислуга. Теперь же мы понимаем: этот некто способен лично призывать домовика. Хотя меня удивляет, что у Августы на поместье не стоят чары, блокирующие чужих эльфов. — Все владельцы домовиков в нашей группе отрицают свою причастность! — отрезал Уилкис. — И никто в нашей группе, конечно же, не опустится до лжи? — мягко поинтересовался Люциус. Драко едва не фыркнул, но вовремя сдержался: если он выдаст себя, отец будет в ярости — и больше из-за того, что попался, чем из-за самого факта подслушивания. — Я не думаю, что кто-то лжет, — с тихой уверенностью произнес Нотт. — Все прекрасно понимают, что сейчас нельзя привлекать к нам лишнее внимание. — Трэверс просто в бешенстве, потому что кто-то крадет его лавры, — сухо заметил Люциус. — Вам стоило бы почитать письмо, которое получил я. — Как думаешь, этот идиот, кем бы он ни был, сорвет нам планы на Кубке мира? — резко спросил Уилкис. Наступила пауза, прежде чем отец ответил. — Я не уверен, — признался Люциус, и в его голосе Драко уловил тень досады. — Но этот неизвестный явно работает против нас, а не с нами. — Чертов кретин! — процедил Уилкис. — Попадись он мне, я бы из него всю душу вытряс! Вы хоть понимаете, как близко я подошел к соглашению о ненападении с Блэком? Да и Селвин тоже? — На этот счет можешь не переживать, Норман, — успокоил его Люциус. — Я уже намекнул Блэку, что никто из наших к этому не причастен, и еще раз заверю его в этом завтра, когда мы отправимся на матч. — Он всё еще собирается на Кубок мира? — в голосе Нотта послышалось искреннее удивление. Люциус тихо и мрачно рассмеялся: — Разумеется. Ты действительно думал, что гриффиндорца может напугать записка с угрозой смерти? — Но мальчишку-то он вчера вечером отослал домой, — напомнил Нотт. — Он едва ли мог оставить его там, зная, что отправитель угрозы проник в дом и, скорее всего, находился в одной комнате с Поттером, — прорычал Уилкис. — Но у Блэка железные яйца, раз он идет на стадион после двух предупреждений. — Уверен, он позаботится о дополнительной охране, — обронил Люциус. Воцарилась тишина. Драко сидел не шевелясь, а его мысли неслись на бешеной скорости, переваривая услышанное. — Как думаешь, это Он? — внезапно спросил Уилкис. — Или Петтигрю? — У Тёмного Лорда не осталось преданных домовиков, как и у Петтигрю, — без колебаний ответил Люциус. — Я не уверен, что эти угрозы исходят от Тёмного Лорда. — Тогда от кого? — Очевидно, есть третья сторона, — предположил Нотт. — Либо другой сторонник Тёмного Лорда, о котором мы не знали, либо кто-то, у кого свои счеты с Поттером. — Второе ведь куда вероятнее? — спросил Уилкис. Люциус кашлянул: — Петтигрю. Нужно ли говорить больше? — То, что у Тёмного Лорда был один тайный шпион в лице Петтигрю, еще не значит, что у него их целая дюжина! — возразил Уилкис. — Было также много приближенных его последователей, которых держали в секрете, но о которых Тёмный Лорд прекрасно знал, — парировал Нотт. — У Кэрроу был тот вампир, которого они скрывали, пока не сбежали к нему после войны. У Лестрейнджей, судя по всему, Крауч-младший какое-то время жил вместе с Рабастаном… и это только те, о ком мне известно сейчас. Подозреваю, у Селвина остался кто-то из его старых контактов в общине оборотней, а Мальсибер наверняка кого-то прятал — в последние дни прошлой войны его почти никогда не видели дома. — В твоих словах есть смысл, — согласился Люциус. — Возможно, нам стоит обратить внимание на тех, кто сидит в Азкабане. Мы могли упустить какие-то связи. У многих из заключенных были домашние эльфы, которые могли остаться преданными тайному любовнику или доверенному лицу. — Это направление стоит проработать, — одобрил Нотт. — Ты передашь это Блэку? — Непременно, — подтвердил Люциус. Уилкис фыркнул: — Ладно, если мы закончили с этим, нам нужно обсудить чертов Комитет по связям с маглами, Люциус… Драко откинулся на спинку кресла, лихорадочно размышляя. Смертельные угрозы отправляет кто-то посторонний, а не старый круг его отца? Прежние сторонники Тёмного Лорда ни при чем? И у этого загадочного подстрекателя есть собственный домовик? Голова буквально пухла от избытка информации. Бесшумно покинув балкон, он поспешил обратно вглубь поместья. Спустившись по главной лестнице в холл, Драко замер: там стояла его мать, которая, очевидно, поджидала именно его. — Мама, — осторожно произнес Драко. Мать всегда была добра к нему и окружала лаской в детстве, пока он сам не стал отстраняться от ее объятий и утешений, но он прекрасно знал, что ей лучше не перечить. — Скажи мне, Драко, — тихо спросила она, — где твой гость? Одновременно с этим она уже очерчивала вокруг них палочкой купол тишины. Драко побледнел, осознав масштаб своей оплошности. Он оставил Нотта одного в столовой — бросил без присмотра, предоставив тому полную свободу бродить по Малфой-Мэнору и совать нос куда угодно. Мало того что он нарушил прямой приказ матери, так еще и растоптал добрую половину правил этикета, бросив гостя в собственном доме. — Прости, мама, — торопливо выговорил Драко, склонив белокурую голову. — Мы с Ноттом повздорили, и я совершил глупость, выйдя из комнаты, чтобы остыть. Я как раз шел искать его, чтобы принести извинения. Выражение ее лица ничуть не смягчилось. — Мы еще вернемся к этому разговору позже, Драко, — пообещала она. — А сейчас твой гость в библиотеке. Драко принял информацию кивком и поспешил ретироваться, пока мать не устроила ему более суровый выговор. Библиотека Мэнора в детстве тоже была одним из любимых мест Драко. Он хорошо помнил, как уютно устраивался вместе с матерью в одном из больших кожаных кресел, когда она учила его читать, и как проводил вечера с отцом за уроками у полированного дубового стола в самом центре комнаты. Сейчас он заходил сюда крайне редко. Нотт обосновался как раз за этим самым столом. Драко поморщился от того, насколько по-хозяйски тот устроился, но быстро подошел и сел напротив. Тео бросил на него настороженный взгляд из-под прикрытых темных глаз: — Значит, всё-таки нашел меня. — Ты вечно ошиваешься в каких-нибудь библиотеках, — парировал Драко, предпочтя умолчать, что его прислала мать. Он колко улыбнулся: — Понятия не имею, как тебя не распределили на Когтевран. Нотт негромко рассмеялся: — Вообще-то я просил Когтевран, но Шляпа заявила, что он мне совершенно не подходит. Оказывается, желать знаний ради достижения своих целей — это амбиции, а вовсе не тяга к науке. Драко нахмурился. Порой он жалел, что его собственное распределение заняло считаные секунды, а не минуты. Он даже не попытался заговорить со Шляпой или хоть как-то на нее повлиять. Он просто твердил про себя: «Слизерин, Слизерин, Слизерин» с того самого мига, как назвали его имя, и до того момента, как засаленная Шляпа едва коснулась его макушки. Он кашлянул, подавляя колкость, готовую сорваться с языка: — У меня есть к тебе предложение. — Ты не в моем вкусе, Малфой, — скучающим тоном отозвался Нотт. — Что?! Нет! Я имел в виду… — Драко наконец заметил смешинки в глазах Нотта и обреченно вздохнул: — Очень смешно, Нотт! — О, каламбур с моей фамилией! — ухмыльнулся Тео. — Будто я слышу это в первый раз. — Ты хочешь выслушать мое предложение или нет? — потребовал Драко, пытаясь обуздать раздражение. Нотт пожал плечами и закрыл книгу, которую читал. Он выжидающе приподнял бровь. Драко снова прочистил горло, чувствуя необъяснимую нервозность. Он понимал, что его привычный подход в стиле «Я — Малфой, и ты будешь делать то, что я скажу» здесь не сработает, и придется прибегнуть к урокам политической стратегии, которым его когда-то учил отец. — Я полагаю, ты замышляешь переворот на Слизерине. Твой Дом состоит в союзе с Блэками, пусть пока и на уровне пакта о ненападении. Ты намереваешься стать полезным Поттеру, предложив себя в качестве связующего звена с остальными чистокровными наследниками в Хогвартсе, рассчитывая, что я эту роль не потяну. И таким образом ты хочешь занять положение силы и авторитета. Он откинулся на спинку стула и посмотрел на Нотта с тем, что, как он надеялся, выглядело как полное и ледяное спокойствие. — Я не собираюсь позволять тебе узурпировать мое место. Возможно, я не сразу подстроился под новые правила игры после возрождения Дома Блэк, но… — он смерил Нотта откровенно пренебрежительным взглядом, — ты упускаешь из виду одну деталь. Я не просто Малфой, я еще и Блэк. В наших жилах с Поттером течет одна кровь, мы — одна семья. И он относится к этому серьезно. Мы уже заключили перемирие. Как думаешь, если начнется соперничество, кого он выберет? Родственника, принесшего клятву верности Дому, или слизеринского посредника, который всего лишь поклялся не направлять на него палочку? В темных глазах Нотта на мгновение вспыхнул опасный огонек, но он тут же вернул себе бесстрастное выражение лица: — Ну надо же. Наконец-то в тебе проснулся истинный слизеринец, Малфой. — Он сделал приглашающий жест рукой. — Теперь моя очередь. У тебя может быть хоть трижды блэковская кровь и подписано перемирие, но у ваших отношений с Поттером паршивая история. Он не станет доверять тебе безоглядно. Мои политические взгляды не сильно расходятся с поттеровскими, а вот о его планах ты вряд ли имеешь хоть какое-то понятие. У меня есть союзники внутри его альянса, у тебя — нет. Посреднику нужно доверие обеих сторон. Кое-кто из наших сверстников, возможно, и пойдет за тобой на поводу, как преданные щенки, Малфой, но далеко не все. Так что у меня отличные шансы завоевать доверие Поттера, какая бы родственная связь вас ни объединяла. Драко едва заметно склонил голову в знак согласия, хотя внутри всё закипало от досады — доводы Нотта были чертовски резонными. — Что ж, у нас есть выбор: мы можем воевать друг с другом за лидерство, нарушая союзные клятвы между нашими Домами, или пойти на компромисс. — И что ты предлагаешь? — спросил Нотт, не став оспаривать тезис о компромиссе. — Я предлагаю работать вместе, — озвучил Драко. — Это то, чего хотят наши родители, и это выгодно подчеркнет политический вес обоих Домов. Ты поможешь мне сохранить влияние на Слизерине, а я помогу тебе укрепить твою собственную власть и авторитет. Мы будем работать с Поттером в тандеме. Моя кровь Блэков и статус обеспечат нам легитимность среди слизеринцев, а твое чистое прошлое без глупых стычек поможет выстроить с Поттером более глубокий уровень доверия. — В твоей идее есть зерно смысла, — медленно произнес Нотт, обдумывая предложение. — Я подумаю над этим. Драко кивнул. На большее за один день он и не рассчитывал. Нотт не был импульсивным человеком. Сам же Драко намеревался использовать остаток недели и время, которое ему удастся провести с Поттером, с максимальной выгодой для себя — укрепить их новые отношения с гриффиндорцем и начать закладывать фундамент для своей будущей роли посредника. — Теодор! — голос лорда Нотта, раздавшийся от дверей, заставил их обернуться. Нотт-старший вошел в библиотеку, и его сын тут же поднялся, чтобы подойти к отцу. Драко поспешно встал и вежливо поклонился: — Лорд Нотт. — Драко. Спасибо, что составил компанию моему сыну этим утром, — произнес лорд Нотт. «Достоинство и молчание — лучшая часть доблести», — решил для себя Драко. Он лишь чинно наклонил голову, принимая благодарность. — Да, спасибо, — сухо добавил Теодор, но так и не выдал, что Драко бросил его одного. — Скоро увидимся, Малфой. Отец и сын покинули комнату, и Драко тихонько выдохнул с облегчением. Выйдя из библиотеки, он решил, что самое время отправиться на поле и полетать на метле. Он поднялся к себе в покои, чтобы забрать «Нимбус» и переодеться в квиддичную форму. Он уже собирался выходить, когда в его гостиную вошли родители. Драко замер в дверях спальни, изрядно удивленный тем, что они пришли вместе. Они крайне редко устраивали совместные разбирательства, и это заставило его занервничать. — Мама. Отец, — Драко нерешительно замер на месте. Мать грациозно опустилась в кресло, а отец встал рядом с ней. — Подойди и сядь, Драко, — скомандовал Люциус. Драко выбрал диван напротив матери. — Если это насчет утренней стычки с Ноттом… — Нет, хотя мне было крайне неприятно услышать от твоей матери, что ты допустил ссору и проигнорировал гостя, предоставив ему непозволительную свободу в нашем доме, — резко оборвал его отец. — Однако дело не в этом. Он повернулся и многозначительно посмотрел на жену. Она поправила юбки и холодно встретила взгляд сына. — С июля мы с твоим отцом обсуждаем возможность рождения еще одного ребенка. Мы сошлись во мнении, что дочь стала бы прекрасным прибавлением к нашей семье. Но прежде чем принять окончательное решение, мы бы хотели узнать твои мысли на этот счет. Младенец?! Драко машинально сморщил нос. Разве дети не были шумными, дурно пахнущими и… просто младенцами! Зачем им вообще еще один ребенок? Внезапно его одолели сомнения. Почему ему самому не удалось стать для них всем? — Я всегда хотела и сына, и дочь, Драко, — мать словно прочитала его мысли. — Однако сын был в приоритете для нашего первенца, а после поражения Тёмного Лорда в восемьдесят первом году куда важнее было восстановить наше положение и статус, нежели заводить второго ребенка. — Я и не осознавал, что твоя мать настолько сильно мечтает о дочери, — тихо добавил отец, — иначе мы бы обсудили этот вопрос еще несколько лет назад. — Я понимаю. — Драко прикусил губу, но тут же заставил себя успокоиться. Очевидно, это было заветным желанием матери. Отец же, судя по всему, просто потакал ей. Драко чуть склонил голову набок и покосился на бесстрастное лицо Люциуса. Отец шел на это, чтобы задобрить мать — его мать, которая была Блэк по крови и теперь удерживала главенство в их браке. Понимание лавиной захлестнуло Драко, и он едва сдержал порыв победно ухмыльнуться отцу. «Похоже, пока я дулся на весь мир, я упустил кучу всего», — размышлял Драко. Он даже не задумывался о том, как изменившиеся обстоятельства повлияют на брак его родителей. Итак, баланс сил теперь на стороне матери. Отец прекрасно знает, что она хочет еще детей, и раз уж сейчас вся власть в ее руках, он уступает ее требованиям — возможно, чтобы нейтрализовать ее недовольство и удержать на своей стороне перед лицом лорда Блэка. Это также означало, что отныне угождать матери стало куда важнее, чем отцу, мимоходом отметил про себя Драко. С другой стороны, маленькая сестренка — это, пожалуй, не так уж и плохо. Разница в возрасте между ними такова, что от него никто не потребует нянчиться с ней или чем-то делиться — разве что вниманием родителей и пространством замка. Это будет раздражать, но, с другой стороны, ей наверняка выделят отдельные покои, да и Мэнор достаточно велик, чтобы они почти не пересекались. К тому же сестра станет полезным активом при заключении будущих союзов… Взаимные обязательства и помолвки теперь под запретом, но знакомить-то ее с нужными людьми никто не мешает… — Если это порадует тебя, мама, то я буду только рад сестре, — официально произнес Драко. Его мать улыбнулась — искренней, теплой улыбкой, от которой ее глаза лучились радостью, а сама она казалась намного моложе. Она поднялась с кресла, подошла и коротко обняла его: — Спасибо, Драко. — Да, спасибо, Драко, — протянул отец. — Мы дадим тебе знать, если твоя мать забеременеет, пока ты будешь в школе, но учти, что на это может уйти несколько месяцев. Драко слегка покраснел от явного намека на интимную жизнь родителей. Думать об этом ему хотелось меньше всего. — Спасибо, отец. — Что ж, не будем отвлекать тебя от тренировки, — сказала мать, мягко сжав его предплечье. — Будь осторожен. Они покинули комнату точно так же величественно, как и вошли, и Драко решил пока отложить эти новости на задворки сознания. Ему хотелось летать — летать и думать о том, как заставить Поттера доверять ему. Предстояло составить очень серьезный план.

***

Гарри с каким-то странным чувством умиротворения улыбнулся малышу, которого кормил. Маленькие ручки Джейсона взмахивали в воздухе, пока он жадно поглощал очередную ложку овощного пюре. — Ты ему нравишься, — заметила Анна, ловко подскочив, чтобы вытереть личико Джейсона влажной салфеткой, а затем опустилась на обеденный стул рядом с Гарри. — И он мне нравится, — просто ответил Гарри. — Он отличный малыш. — И из тебя когда-нибудь выйдет отличный папа, — тепло улыбнулась ему Анна. Гарри почувствовал, как к лицу прильнула кровь, а щеки вспыхнули под ее взглядом. Хвала Мерлину, она простила его за ту историю с ритуалом благословения в день, когда они с Симеоном только прибыли. — Надеюсь, это случится еще очень нескоро, — вмешался Римус, застав их обоих врасплох своим внезапным появлением. Он стоял, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки и ноги, с лукавой усмешкой на лице. — Думаю, Сириус разродился бы котятами, если бы Гарри сделал его дедушкой в ближайшее время. Анна рассмеялась: — Разве ты не имеешь в виду щенков? Она обожала анимагическую форму Сириуса до такой степени, что в шутку грозилась заморозить его в облике Бродяги и увезти в Австралию в качестве домашнего питомца. — Что ж, поскольку я пока не планирую становиться отцом, мы все можем перестать беспокоиться о том, что Сириус обзаведется детенышем какого-либо животного, — парировал Гарри, чьи щеки всё еще оставались ярко-красными. Мерлин. Ему совсем не хотелось снова вспоминать «Тот Самый Разговор», пусть даже увидеть своего отца в воспоминании, которое показал Сириус, было потрясающе. Римус указал большим пальцем через плечо: — Сириус сейчас зачитывает кодекс законов репортерам у себя в кабинете. Ты скоро понадобишься. Гарри неохотно кивнул, скорчив недовольную мину. Он поднялся из-за стола и передал Анне ложку. Ему совершенно не хотелось давать интервью, но они с Сириусом подробно обсудили и спланировали это сразу после того, как пресса осветила заседание Визенгамота. Расчет строился на том, что если выдать журналистам полноценное интервью до начала учебы в Хогвартсе, это снизит их ажиотаж вокруг него, когда репортеры наводнят школу из-за Турнира Трех Волшебников. По крайней мере, такова была теория. Они подумывали об отмене встречи после недавней смертельной угрозы, но Гарри не хотел доставлять тому, кто его запугивал, удовольствие знать, что им удалось сорвать чьи-то планы. Сириус согласился, что по этой же причине они не станут менять и планы на Кубок мира, но он ввел Гарри в курс дела и взял с него обещание, что всё это время Гарри будет находиться исключительно рядом с Сириусом, Римусом или другим проверенным взрослым (и Гарри догадывался, что этим взрослым окажется Билл). Римус окинул его оценивающим взглядом и одобрительно кивнул: на Гарри была распахнутая элегантная мантия темно-зеленого цвета с гербами Блэков и Поттеров, строгие черные брюки и шелковая рубашка контрастного зеленого оттенка. Волосы Гарри подверглись усмиряющему заклятию Сириуса для поттеровской шевелюры, а очки в золотой оправе поблескивали. На правой руке отчетливо выделялись кольцо Лорда Поттера и кольцо Наследника Блэка. — Надо полагать, наряд выбирал Сириус, — с усмешкой протянул Римус. — Он вообще хотел, чтобы я надел штаны из драконьей кожи, — пожаловался Гарри, следуя за ним по коридору к библиотеке. Шелковая рубашка стала компромиссным решением, поскольку против самой мантии он ничего не имел. Они вошли внутрь и замерли при виде хрупкой девочки, стоявшей перед одним из книжных стеллажей и, судя по всему, разговаривавшей с пустотой. Ее длинные светлые волосы поблескивали под лучами ламп; Гарри заметил, что на ней была простая бледно-голубая мантия, волшебная палочка была заткнута за ухо, а на шее красовалось ожерелье из пробок от сливочного пива. Римус кашлянул: — Луна, верно? Девочка повернулась, ее большие серебристые глаза округлились от удивления: — Профессор Люпин! — счастливо улыбнулась она. — Как замечательно снова вас видеть! — И тебя, Луна, — ласково ответил Римус. — Это Гарри. Гарри, это Луна Лавгуд. Я так понимаю, ты здесь с отцом, Луна? — Вы совершенно правы, профессор, — отозвалась Луна. — Я больше не профессор, Луна, — мягко поправил ее Римус. — Можешь звать меня Римусом. — Вы всегда будете профессором, профессор, — тем же мягким тоном возразила Луна. — Ничто не изменит того, кто вы есть, и вы останетесь профессором, какую бы работу ни выполняли. — Она лучезарно улыбнулась. Римус выглядел ошарашенным, а Гарри едва сдержал смешок. Словно услышав его мысли, Луна перевела свой серебристый взгляд на него: — Я вижу, Надувные Слизняки покинули тебя, Гарри. Ты выглядишь гораздо лучше. — Спасибо, — вежливо ответил Гарри, гадая, что именно она имела в виду. Это было отличным описанием для Вернона и Дадли, если речь шла о них, но откуда ей знать? Он вспомнил слухи о том, что Луна была истинной Провидицей, и слегка тряхнул головой. — Ты ведь с Когтеврана, верно? — Иногда, — туманно ответила Луна, — а иногда и нет. Разве ты не находишь, что быть кем-то одним всё время — это немного скучно? Гарри улыбнулся ей: — Пожалуй. Я никогда толком об этом не думал. Луна подалась к нему, словно собиралась доверить секрет государственной важности: — Мне кажется, тебе очень идет быть вороном. — Вороном? — опешил Гарри. Она имела в виду, что он стал больше похож на когтевранца? Ну, занимался он теперь действительно усерднее… — Конечно, ведь ворон — это и трикстер, и воин, тот, кто яростно защищает и приносит смерть, без кого мир рухнул бы… Гарри передернуло, когда ее глаза встретились с его взглядом с какой-то странной, пугающей интенсивностью. — Они летают на свободе, но не прочь поиграть в догонялки с волками и собаками… Его глаза округлились. Луна внезапно улыбнулась, разряжая обстановку: — …а еще их легко отвлечь чем-то блестящим, — она наклонила голову набок, — например, снитчем. Гарри не смог сдержать ответной улыбки: — Я люблю снитчи. — Я тоже, — легкомысленно подхватила Луна. — Но они далеко не такие забавные, как Напыщенные Завзятолы. — О таких я раньше не слышал, — признался Гарри. Он начинал понимать, почему сокурсники считали ее странной и не от мира сего. Но она ему определенно нравилась — да и кто из нас, в конце концов, нормален? Луна напевно произнесла: — Я могла бы рассказать тебе о них. — В ее голосе послышалась легкая нерешительность. — Я бы с удовольствием послушал, — сразу же отозвался Гарри. — Но прямо сейчас его ждет интервью, — вмешался голос Сириуса, так и лучившийся весельем. Гарри чуть не подпрыгнул и сердито воззрился на Сириуса, который стоял у дверей кабинета, вовсю ухмыляясь с лукавым блеском в глазах. Гарри покраснел, прекрасно понимая, что Сириус обязательно прокомментирует его беседу с Луной позже. — Не переживай, Гарри, — громким шепотом посоветовала Луна, — блохи его отвлекут. У Сириуса от ее слов поползла вверх бровь. Она безмятежно улыбнулась ему в ответ. Сириус покачал головой и указал на дверь кабинета: — Готов, Гарри? Гарри поморщился: — Наверное. Римус подошел и похлопал его по плечу: — Уж лучше ты, чем я, Гарри. Гарри насупился: — Разве ты не должен сказать что-то ободряющее, вроде «удачи» или «ни пуха ни пера»? — Это обязанность Бродяги, — жизнерадостно заявил Римус. — А зачем ему желать тебе сломать ногу или потерять перья? — удивилась Луна. Сириус фыркнул и сделал знак Гарри заходить в кабинет. Гарри расправил плечи и направился к двери, буркнув Луне на прощание вежливое «пока». Его провели в святая святых — рабочий кабинет Сириуса, и он бегло оценил присутствующих. В уютной зоне отдыха с явным предвкушением восседали трое репортеров в сопровождении фотографа. Сириус начал представление гостей, и Гарри, следуя правилам вежливости, принялся здороваться с ними, одновременно подмечая детали их внешности. Ксено Лавгуд был облачен в ярко-желтую мантию, а с его лица не сходила безумная ухмылка. Со своими длинными белыми волосами он напоминал Гарри сумасшедшего ученого. Рита Скитер сидела рядом с ним на том же набитом диване. Ее волосы были очевидно крашеными блондинками — в отличие от естественного оттенка Луны, а помада на губах отливала кроваво-красным. Глаза за массивными очками смотрели крайне расчетливо. Гарри быстро перевел взгляд на последнего репортера — представителя международной прессы Курта фон Тоота. Этот суровый на вид волшебник с темными волосами и густой бородой напомнил Гарри гризли, но он тепло усмехнулся юноше, и Гарри подумал, что улыбнулся ему в ответ. Фотографом оказалась тихая молодая женщина, которую Сириус нанял специально для этого случая, — Опал Гидди. Ее выставка как-то проходила в кафе неподалеку от Норы, и Сириуса очень впечатлили ее работы. Она должна была делать живые, непринужденные снимки прямо во время опроса, а не устраивать постановочную фотосессию. Сириус подвел Гарри к пустому креслу напротив репортеров. — Итак, позвольте еще раз напомнить вам правила: каждый из вас имеет право задать Гарри по три вопроса — в общей сложности девять. Гарри может отказаться отвечать на любой из них, либо я могу вмешаться и снять вопрос, но в таком случае вы сможете задать альтернативный. Уточняющий вопрос к ответу Гарри разрешен и не засчитывается как один из ваших трех. Все согласны начать? Гарри заметил, что Сириус так и остался стоять рядом с его креслом, пока репортеры согласно кивали. — Отлично, поскольку мисс Скитер выиграла жеребьевку… она пойдет первой, затем Курт, а после него Ксено. — Сириус жестом указал на Риту. Рита улыбнулась, и Гарри постарался не поморщиться при виде зубов, перепачканных губной помадой. — Гарри, ты много лет воспитывался в мире маглов, прежде чем твоего крестного оправдали по обвинению в убийстве твоих родителей и позволили взять над тобой опеку… Ее елейный тон резко контрастировал с паршивой формулировкой самой фразы. — …как тебе нравится мир волшебников? — Я от него в восторге, — искренне ответил Гарри, пытаясь оправиться от колкой преамбулы к вопросу. — То есть, я любил его всегда, с самого первого мига, как узнал, что я волшебник, и впервые отправился в Косой переулок покупать школьные вещи к первому курсу. Но жить в магическом мире по-настоящему — это совсем другое. Сириус и остальные члены моей семьи этим летом открыли для меня столько нового о моем наследии и культуре волшебников, и это просто здорово. Ксено кашлянул: — Тогда у меня уточняющий вопрос: что из всего увиденного тебе понравилось больше всего, Гарри? — Хм, это сложный вопрос, — произнес Гарри, не зная, что выбрать. — Пожалуй, я бы назвал квиддич, и я с огромным нетерпением жду Чемпионат мира. Но еще я видел гонки на метлах, и это выглядело очень весело, а финалы по дуэлям были просто фантастическими. — Тебе не понравилось присутствовать на заседании Визенгамота? — спросил Ксено прежде, чем Курт успел вставить слово. — Визенгамот был очень важен по многим причинам, — ответил Гарри, уже более уверенно, поскольку они с Сириусом прорабатывали эту тему при подготовке к интервью. — Для меня было честью занять семейное кресло и принести клятвы Поттеровского альянса. Но я пока не готов полноценно занять там свое место. И Сириус, и я считаем, что мне полезно заняться чем-то другим, прежде чем полностью уйти в политику, чтобы получить более разносторонний взгляд на жизнь. На данный момент я подумываю о том, чтобы связать будущее с квиддичем, но окончательно еще не решил. Курт вклинился в разговор, не дав Ксено задать очередной «уточняющий» вопрос: — Ты говоришь, что любишь мир волшебников. А каково твое мнение о мире маглов и о маглах в целом? Гарри облизнул губы: — Я считаю, что мир маглов — это просто другая культура, но «другая» не обязательно значит «плохая». Маглы умны и изобретательны, они придумали потрясающие вещи. Их технологии действительно создают определенные трудности для волшебного мира и Статута о секретности, но мне кажется, что если мы будем плотнее сотрудничать с маглским правительством — как раз сейчас это изучает Комитет по связям с маглами, — мы сможем найти решение, которое защитит оба наших мира. — И все же ты предпочел жить в мире волшебников, несмотря на маглское воспитание? — быстро спросил Курт, метнув красноречивый взгляд на Риту, которая уже собиралась задать свой следующий вопрос. — Наверное, маглам бывает трудно понять детей с магическими способностями, — честно признался Гарри. — Когда моя тетя прощалась со мной, она сказала, что мне будет лучше воспитываться среди волшебников. И я думаю, она имела в виду, что ребенку полезно расти рядом с тем, кто понимает магию: знает, что опасно, а что нет, и может все исправить, если что-то случайно пойдет не так. Он заметил, что все трое репортеров буквально ловили каждое его слово, пока он переводил дух. — К тому же, в моем случае есть огромный пласт знаний о семье и политике нашего мира, который мне необходимо освоить, чтобы достойно занять кресло Поттеров в будущем. Живя у маглской тети, я бы этого просто не получил. Но это не значит, что жить в мире маглов плохо; просто лично мне это не подходит. Рита прочистила горло: — Двигаемся дальше, Гарри. Расскажи мне о твоем усыновлении лордом Блэком. Гарри настороженно посмотрел на нее: — Ну, а что именно вы хотите знать? — Всё! — лучезарно объявила Рита. Гарри обменялся ироничным взглядом с Сириусом. — Я очень счастлив, — просто сказал он. — Это был лучший момент в моей жизни, когда Сириус сказал, что хочет усыновить меня. Он потрясающий отец. Сириус так и расплылся в улыбке. Ксено тоже просиял: — Почему бы тебе не описать нам свой типичный день, Гарри? — Ого, типичный день… — Гарри тщательно взвесил свой ответ. Очевидно, он не мог сказать, что его типичный день включает в себя поиски предметов, которые поддерживают жизнь в Волан-де-Морте, и надежду не столкнуться с ним в ближайшее время. — Ну, мы все вместе завтракаем — Сириус, Римус, Добби и я… Ксено нахмурился: — Я знаю, что Римус Люпин — твой управляющий, но Добби? — Наш домовой эльф, — пояснил Гарри. — Ты завтракаешь со своим домовым эльфом? — округлила глаза Рита. Гарри решительно кивнул: — Он часть нашей семьи — почему бы ему не есть с нами? В общем, мы завтракаем, потом делаем зарядку, после чего приводим себя в порядок. Обычно днем у меня уроки — например, управление поместьем и этикет, — либо мы куда-нибудь выбираемся с друзьями. Обедаем мы тоже чаще всего в компании, но если остаемся дома, то играем в игры или занимаемся чем-нибудь еще интересным. Наступила пауза, пока журналисты строчили в своих блокнотах. Курт серьезно посмотрел на Гарри: — Ваше Министерство жестоко подставило твоего крестного, что изрядно подмочило его репутацию за рубежом. Что ты думаешь по этому поводу? — Мне кажется, ваша формулировка не совсем верна, — прямо ответил Гарри. — Нынешняя администрация сделала очень многое, чтобы исправить ту судебную ошибку, от которой пострадал Сириус. Именно благодаря расследованию Амелии Боунс, инициированному министром Фаджем, Сириус был оправдан. Я понимаю, что военная администрация времен министра Багнолд находилась под жестким давлением и, поверив косвенным уликам, они считали, что поступают правильно. Но эта ситуация доказывает, что мы не должны слепо полагаться на правосудие. Каждый человек заслуживает честного суда и соразмерного наказания, независимо от того, насколько «очевидной» кажется его вина. Курт улыбнулся: — А как насчет Альбуса Дамблдора? Он был Верховным чародеем, обязанным обеспечить соблюдение законности. Он по-прежнему занимает этот пост, а также удерживает весомые позиции на международной арене. — Это твой третий вопрос, Курт? — вмешался Сириус прежде, чем Гарри успел хоть что-то сказать. — Потому что это больше похоже на новый полноценный вопрос, а не на уточнение. — Виновен! — признал Курт. — Но вы ведь понимаете, какой интерес эта тема вызывает за границей? — Альбус извинился за свою роль в произошедшем, — ровным тоном ответил Сириус. — Я принял его извинения, поскольку все мы люди и совершаем ошибки — даже Альбус Дамблдор. Двигаемся дальше. — Тогда моя очередь! — заявила Рита, хотя ее глаза прямо-таки горели от восторга после этой пикировки между Сириусом и Куртом. Ей потребовалась секунда, чтобы сменить выражение лица на глубокую, скорбную тревогу. — Боюсь, я просто не смогу спокойно сидеть здесь, не спросив тебя о недавних смертельных угрозах. Гарри выжидающе посмотрел на нее, когда она умолкла. Был ли во всем этом вопросе хоть какой-то смысл, который он упустил? Он покосился на Сириуса. — Рита, — легкомысленно произнес Сириус, — если вы хотите спросить Гарри о недавних смертельных угрозах, вам, возможно, стоит сформулировать вопрос так, чтобы Гарри мог на него ответить или решить, что он не желает этого делать? Рита метнула в него сердитый взгляд, но коротко кивнула: — Мои читатели захотят узнать, что ты думаешь о недавних смертельных угрозах и о том, что ты стал мишенью? Что ты чувствуешь по этому поводу, и что предпринимается для твоей защиты, Гарри? Гарри и Сириус снова обменялись ироничными взглядами — надо же, как ловко Рита умудрилась впихнуть сразу три разных вопроса в свою новую формулировку. — Если честно, мне кажется, что эти угрозы больше расстраивают моих друзей и близких, чем меня самого. Я уже как-то привык к тому, что постоянно являюсь мишенью для нежелательного внимания… Гарри поерзал в кресле, пытаясь облечь свои мысли в какую-то приемлемую форму и при этом не сболтнуть лишнего: не говорить же прессе, что после ежегодных нападений Волан-де-Морта он попросту свыкся с постоянной угрозой для жизни. — Кто бы это ни был, я считаю его трусом, — резко отрезал он и мог даже не смотреть на Сириуса, чтобы понять: тот поморщился от подобной прямоты. — Они, по сути, угрожают четырнадцатилетнему подростку — и в чем тут храбрость? На самом деле меня больше всего злит то, что они причиняют боль другим людям. Я знаю, что миссис Вейн пережила ужасный шок из-за последней записки, а еще они сорвали прием, над организацией которого так долго и упорно трудилась мадам Лонгботтом. — Значит, за себя вы не переживаете? — подтолкнула его Рита. — Немного переживаю, — признался Гарри. — Ну, то есть, неприятно думать, что кто-то желает тебе смерти, но… Волан-де-Морт пытался убить меня, когда мне был всего год, так что я не впервые сталкиваюсь с тем, что за мной охотятся. И я понимаю, что некоторые из его сторонников могут жаждать мести или просто хотят убрать меня с дороги. Я просто… думаю, я разочарован. Мне хотелось бы жить настолько нормальной жизнью, насколько это возможно, а смертельные угрозы — это ненормально. — И все же, что делается для вашей защиты? — снова поинтересовалась Рита. — Уверен, ваши читатели поймут, что мы не можем открыто заявить, какие именно дополнительные меры безопасности принимаем, — вмешался Сириус прежде, чем Гарри успел открыть рот. — Скажу лишь одно: мы не позволим этим запискам диктовать нам, как жить, но мы предпримем все разумные шаги, чтобы гарантировать безопасность Гарри. — Благодарю вас, лорд Блэк, — приторно улыбнулась Рита и откинулась на спинку дивана, довольная тем, что фактически получила желаемое — официальное заявление об угрозах для публикации. — Теперь снова я, — жизнерадостно подхватил Ксено. — Итак, Гарри, если бы ты мог сказать миру волшебников что-то одно или попросить его об одной вещи, что бы это было? Гарри поджал губы, а его мысли лихорадочно заработали. Ему хотелось сказать так много, но он понимал, что большинство этих вещей далеки от политической дальновидности и могут создать проблемы для Сириуса, поэтому… — Есть много вещей, о которых мне хотелось бы сказать и попросить, — начал Гарри, прямо встретив взгляд Ксено. — Но если бы прямо сейчас я мог сказать магическому миру лишь что-то одно, то я бы сказал, что героями нужно считать моих родителей. Что бы там ни произошло, именно они спасли меня и весь волшебный мир от Волан-де-Морта. Поэтому, если я могу попросить об одном, то пусть те, кто видит во мне… во мне какого-то героя, Мальчика-Который-Выжил, лучше почтят память моих родителей. Настоящие герои — это они. Сириус положил руку ему на плечо, подбодряюще сжав его, давая Гарри понять, как сильно он им гордится. — Но откуда тебе это известно? — тихо спросил Ксено. — Я… — Гарри глубоко вздохнул. — В прошлом году, когда вокруг Хогвартса были дементоры, они заставили меня вспомнить. Рита судорожно выдохнула. — Я слышу, как мой папа говорит маме забирать меня и бежать; он отдал свою жизнь в бою, чтобы спасти нас, чтобы попытаться помешать Волан-де-Морту добраться до нас… — продолжил Гарри, чувствуя, как от подступивших эмоций перехватывает горло, а пальцы Сириуса сильнее сжимают его плечо. — И я слышу, как моя мама умоляет Волан-де-Морта не трогать меня. Она стояла передо мной, готовая отдать собственную жизнь ради моей. Вот они — мои герои. На мгновение в комнате воцарилась пронзительная, тяжелая тишина. Курт прочистил горло: — Что ж, боюсь, мне пришел черед задать свой финальный вопрос, и это вопрос огромной международной важности, — он сделал драматическую паузу, и все повернулись к нему; его темные глаза встретились с глазами Гарри, и юноша заметил в них легкую искорку веселья. — Как ты считаешь, кто выиграет Чемпионат мира по квиддичу? Это невероятно удачно разрядило обстановку; все присутствующие дружно расхохотались. Гарри украдкой смахнул набежавшую в уголке глаза слезу и с благодарной улыбкой посмотрел на международного репортера: — Мой друг Рон Уизли — настоящий эксперт в квиддиче, и он считает, что победит Ирландия, но Виктор Крам поймает снитч и закончит игру на своих условиях. — Его улыбка стала шире. — Я уже усвоил, что с Роном лучше не спорить в вопросах квиддича или шахмат, так что… таков мой ответ. Сириус хлопнул в ладоши: — Ну вот и всё, господа, интервью окончено! — Он с благодарностью выпроводил репортеров и фотографа, не забыв напомнить, что все материалы должны быть одобрены им лично перед публикацией, и Гарри остался в кабинете один. Римус заглянул внутрь и усмехнулся: — Все в порядке? Гарри пожал плечами: — Кто знает. — Нужно было дождаться готовых статей. Он поднялся со своего места и потянулся. — Кажется, я не наговорил слишком много глупостей. — Вот и отлично! Правильный настрой, — бодро отозвался Римус. — Пошли. Кикимер уже приготовил ужин, а потом нас ждет ранний отбой. Ужин прошел в исключительно теплой и дружеской атмосфере. Это был один из тех редких вечеров, когда за столом собрались только свои: Симеон, Анна, Сириус, Римус и Гарри. Джейсона уже искупали и уложили спать после кормления, пока Гарри давал интервью. Было здорово наконец-то пообщаться с Симеоном один на один и узнать его поближе. Гарри видел, что Симеон во многом похож на Сириуса, и поймал себя на мимолетной мысли: возможно, и сам Сириус стал бы куда более спокойным и мягким, если бы ему удалось избежать Азкабана. Время от времени последствия тюрьмы все еще проскальзывали в глазах крестного — не так явно, как в те месяцы, что они провели во временном пузыре, но порой это случалось, когда что-то напоминало Сириусу о прошлом. От этого у Гарри каждый раз щемило сердце, а в груди закипала злость. Ему отчаянно хотелось забрать у Сириуса эту боль, но он понимал, что это невозможно — точно так же, как Сириус не мог стереть те шрамы, что остались у Гарри после жизни с Дурслями. И все же они оба постепенно исцелялись и восстанавливались, оптимистично подумал Гарри, желая Симеону и Анне спокойной ночи, прежде чем отправиться вслед за Сириусом к камину. Странно было осознавать, что осталось всего чуть больше недели до его возвращения в Хогвартс. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как он уехал на летние каникулы — больше четырех месяцев, включая время на его выздоровление, — и впервые в жизни ему не хотелось возвращаться. Ему искренне нравился размеренный уклад жизни с Сириусом и Римусом. Он обожал воскресенья, когда они с Сириусом проводили весь день вдвоем; эти тихие разговоры с Римусом; завтраки с Добби; киновечера, когда они все вместе собирались у телевизора с ведерком попкорна на сливочном масле и горячим шоколадом; уроки, где ему не просто позволяли, а помогали показать, насколько он умен… Ему была дорога та молчаливая привязанность, которую проявлял к нему Римус, взъерошивая ему волосы и похлопывая по плечу. Он любил отцовскую заботу Бродяги — то, как тот обязательно заглядывал к Гарри в комнату перед сном, как всегда оказывался рядом, если Гарри снился кошмар, и эти объятия, в которых он чувствовал себя защищенным, нужным и… любимым. Ему не хотелось уезжать. Он на автомате пожелал Сириусу спокойной ночи и поднялся к себе в спальню, сразу направляясь в ванную, чтобы раздеться и встать под душ. Под струями воды его мысли снова вернулись к прежним размышлениям. Гарри прекрасно знал: скажи он Сириусу хоть слово, и тот с огромной радостью оставил бы его дома. Сириус согласился отпустить Гарри обратно в Хогвартс только потому, что сам Гарри утверждал, будто хочет этого. Разумеется, это было еще в самом начале лета, когда Гарри даже представить себе не мог, что у него может пропасть желание возвращаться в школу. Хотя в каком-то смысле он все же хотел назад. По большей части он любил Хогвартс, пусть даже события последних трех лет изрядно пошатнули его веру в безопасность этого места. Школа все равно оставалась для него убежищем и спасением от Дурслей. Она оставалась первым местом, которое он искренне назвал своим домом. К тому же, туда возвращались все его друзья. Пожалуй, именно это сильнее всего удерживало его от того, чтобы во всем признаться Сириусу. В случае домашнего обучения он бы отчаянно скучал по друзьям, лишившись их компании на уроках. К тому же Гарри в глубине души подозревал: забери он документы из Хогвартса, Августа тут же забрала бы и Невилла. Но это было бы несправедливо по отношению к самому Невиллу, который искренне ждал возвращения в школу. За лето уверенность Невилла выросла в разы, и Гарри считал, что тот заслужил шанс продемонстрировать свои новые навыки и изменившийся настрой в Хогвартсе — там, где его долгое время заставляли чувствовать себя сквибом и изгоем. Гарри также подметил, что после «Того Самого Разговора, О Котором Никто Не Вспоминает», Невилл стал уделять гораздо больше внимания Сьюзен и Ханне — причем Ханне, судя по всему, Невилл действительно очень нравился. Сам Гарри должен был признать, что под влиянием этого Разговора у него тоже начали появляться мысли о том, что он, пожалуй, не против с кем-нибудь встречаться. Может быть. Вполне возможно. Однако ему сильно мешало всё то, что они обсуждали с Гермионой в самом начале лета. Ему хотелось встречаться с девушкой, которой нравился бы он сам, а не «Мальчик-Который-Выжил» или какой-то там выдуманный Гарри Поттер, чей образ они нарисовали у себя в голове. Джинни, по мнению Гарри, всё еще попадала в эту категорию, хотя во время семейных ужинов у Уизли она начала общаться с ним вполне нормально — особенно после того, как они вместе повспоминали мерзкий вкус Костероста и обсудили ее планы попробоваться в сборную Гриффиндора по квиддичу. У Лидии Инглби тоже наблюдался явный «синдром воображаемого Гарри». Остальные же девушки из Поттеровского альянса оставались скорее просто хорошими знакомыми, за исключением, пожалуй, Сьюзен Боунс. Сьюзен была замечательной. Доброй, сострадательной. Зельеварение она ненавидела ничуть не меньше самого Гарри, а ее цепкий ум и острый язычок то и дело напоминали Гарри о ее тете. Они прекрасно ладили на совместных занятиях, прогулках и мероприятиях, которые посещали вместе. Но правда заключалась в том, что, хотя она искренне нравилась ему как человек и он допускал, что симпатичен ей именно как Гарри, никакого романтического притяжения к Сьюзен он не испытывал. Она была милой, просто… он не мог представить, что ему захочется поцеловать ее в ближайшее время. А поскольку сама она обычно говорила о Седрике Диггори исключительно мечтательным тоном, Гарри полагал, что и она не горит желанием целовать Гарри. Что неизбежно приводило его к единственной девушке, которую он знал по-настоящему хорошо: к Гермионе. Гарри густо покраснел и опустил голову, поспешно закрутив кран и выбираясь из душевой кабины. Он сосредоточился на том, чтобы вытереться насухо, но его мысли с поразительной готовностью снова вернулись к лучшей подруге. Нельзя сказать, что он не рассматривал Гермиону в качестве потенциальной девушки, когда эта тема всплывала в начале лета, но она была его другом, и для Гарри было жизненно важно, чтобы она им и оставалась. До встречи с Роном и Гермионой у него вообще никогда не было друзей, и то, что он едва не потерял Гермиону из-за истории с «Молнией», окончательно убедило его: их дружбой он не рискнет никогда. Это стало одной из причин, почему текущим летом он приложил столько усилий, чтобы укрепить их связь; он старался искренне проникаться тем, что интересно Гермионе, и уделять ей столько же внимания, сколько и Рону. И это принесло плоды — отчасти благодаря тому, что Гермиону включили в его программу обучения и она получила покровительство Дома Блэк. Но всё это время, проведенное вместе, лишь сильнее вбивало ему в голову мысль, что она — девушка. Девушка, которая ему, возможно, даже очень сильно нравится; одна из тех, кого он вполне мог представить, что целует. Огромным плюсом было и то, что она знала его — настоящего, без прикрас. Гарри в легком замешательстве швырнул полотенце в корзину для белья и поспешил в спальню, чтобы натянуть пижаму и поскорее забраться в постель. Он выключил настольную лампу и поглубже зарылся под одеяло. Проблема заключалась в том, что, даже осознавая свою симпатию к Гермионе, он совершенно не представлял, что чувствует она сама. Гарри сильно сомневался, что она вообще видит в нем потенциального парня. Да и с какой стати, мрачно подумал он. Возможно, знать его настоящего — значит понимать, что в нем нет ничего особенного. В интеллектуальном плане он определенно не был ровней Гермионе, хотя она, кажется, одобряла его новые привычки в учебе. Физически он оставался невысоким — одним из самых мелких парней на своем курсе, — и пусть благодаря регулярным тренировкам у него появились мышцы, это было скорее телосложение бегуна, а не боксера. С новой одеждой и очками его внешность улучшилась, но он по-прежнему носил очки и этот уродливый шрам. А волосы вечно торчали во все стороны… Гарри вздохнул и перевернулся на другой бок, уткнувшись лицом в подушку. Да и в конце концов, даже если бы Гермиона ответила ему взаимностью или согласилась пойти на свидание, имел ли он право заводить девушку? Мерлин, ему шлют смертельные угрозы. Впереди поиски крестражей… и, затмевая собой всё остальное, над ним довлеет пророчество и неизбежная финальная схватка с Волан-де-Мортом. Если они с Гермионой начнут встречаться, он подвергнет ее огромной опасности и… Всё его тело напряглось от одной только мысли, что она может пострадать из-за него. Ну, то есть, пострадать еще сильнее, ведь быть другом Гарри Поттера и без того смертельно опасно. Гарри снова беспокойно заворочался, затем резко сел в кровати и потянулся к выключателю. Некоторое время он невидящим взглядом смотрел на противоположную стену, а затем тряхнул головой и решил заняться анимагической медитацией. Он прочитал абсолютно всё о том, как достичь необходимого медитативного состояния, чтобы увидеть свои потенциальные формы, но сам еще ни разу не пробовал. Тетя Минерва предупреждала, что до первых результатов могут пройти недели, а то и месяцы. Гарри устроился поудобнее, скрестив ноги, и использовал дыхательные техники из своих тренировок по окклюменции, чтобы расслабиться и погрузиться в медитацию… Постепенно его ощущение комнаты вокруг растворилось, и он обнаружил, что парит посреди бескрайнего пространства, окруженный белыми облаками. Тело стало невесомым, пока разум плавно скользил в пустоте… Впереди что-то летело. Темная точка на самом горизонте. Гарри мысленно заставил себя следовать за ней, отдаваясь свободному полету; ветер свистел в ушах и приятно обдувал кожу. Вскоре точка превратилась в птицу — Гарри понял, что это ворон. Какое-то время они кружили вместе, то взмывая вверх, то пикируя, пока ворон не устремился вниз, к лесной поляне. Он опустился на большой камень, и Гарри внезапно обнаружил, что тоже стоит на земле. — Привет, Ворон, — нервно произнес Гарри. Должен ли он вообще разговаривать со своей анимагической формой? И была ли она у него единственной? И вообще, реальное ли это отражение его сущности или просто образ, засевший в голове после разговоров с Луной? Ворон наклонил голову набок и внимательно уставился на него. Внезапное движение у подножия камня заставило Гарри вздрогнуть: оттуда выползла пестрая зеленая змея. Она приподнялась, раздувая капюшон. — Привет, — сказал Гарри змее, не желая показаться вежливым только с вороном. — Здравствуй, Говорящий, — прошипела змея. — Провидица направила тебя к Ворону, и так ты отыскал дорогу. Остальные скоро явятся. Остальные? Из высокой травы позади камня бесшумно вышагнул лев и улегся прямо у ног Гарри. Со стороны леса, бок о бок, притрусили черный щенок, точь-в-точь как уменьшенная копия анимагической формы Сириуса, и маленький черный волчонок. И наконец, из-за деревьев показался вороной жеребец с белой отметиной в виде молнии на лбу. — Мы все — это то, кто ты есть, Гарри Джеймс Поттер, — зашипела змея, просвещая его. Гарри кивнул. Его поразило, как много среди них оказалсь стайных животных. У львов бывают прайды, у жеребца — табун, у волка и собаки — стая. Лев и жеребец, скорее всего, указывали на его лидерский потенциал. Правда, он не был уверен, станет ли волк или пес Альфой — и был ли этот щенок Гримом, как Сириус? Бывают ли у Гримов свои стаи и вожаки? Он глубоко вздохнул и сделал шаг в сторону щенка. Тот мгновенно оживился, подбежал ближе и принялся тереться головой о руку Гарри, когда мальчик стал его чесать. Малыш казался невероятно ласковым, игривым и дружелюбным. Гарри рассмеялся, глядя на уморительные повадки щенка, который тут же отвлекся, чтобы побежать за бабочкой. Он вспомнил, как тетя Минерва рассказывала, что в младенчестве Гарри случайно превращался в щеночка. «Вот кого он олицетворяет, — осознал Гарри. — Меня в самом детстве». Что ж, теперь он уже давно не был беззащитным щенком, и Гарри двинулся дальше, несмотря на укол легкого разочарования от мысли, что его форма не будет похожа на форму Сириуса. Волчонок подобрался ближе, настороженно обнюхал ладонь Гарри и постепенно расслабился под его поглаживаниями. Гарри снова вспомнил их долгие обсуждения возможных форм и слова тети Минервы о том, что волк вполне вероятен из-за его глубокой связи с Римусом — ведь Гарри был частью стаи Лунатика. «Но дело не только в этом», — подумал Гарри, ощущая под короткой черной шерстью худое, поджарое тело. Волк олицетворял ту его часть, которая отчаянно нуждалась в семье, стае и чувстве причастности. Это был тот израненный зверек, которым он рос у Дурслей — вечно голодный до нормальной еды и простого человеческого тепла. Гарри крепче прижал к себе волчонка, но в глубине души понимал, что никогда в него не превратится. Теперь у него есть стая. Есть семья. Он больше не одинокий волк. Следующим приблизился жеребец. Гарри погладил его по теплому носу и заглянул в темные глаза. Жеребец готов защищать и оберегать свой табун, но в нем живет дикий, непокорный дух, который превыше всего ценит свободу и который невозможно сломить. «Жеребец — это тот лидер, которым я надеюсь стать», — понял Гарри. Некое эхо благородного оленя, каким был его отец, но достаточно самобытное, чтобы оставить собственный след. Но он еще не пришел к этому. Конь олицетворял его потенциал — мужчину, которым ему еще только предстояло вырасти. Конь тихонько фыркнул, ткнулся носом в плечо Гарри и отступил обратно к деревьям. Затем подошел лев. Он, без сомнения, олицетворял его отвагу и храбрость — будь то вожак прайда или гордый кочевник-одиночка, благородство, тот самый скрытый Гриффиндор, что жил внутри него. Но он был не только гриффиндорцем. Взгляд Гарри переместился на змею, которая определенно воплощала его внутренний Слизерин: желание проявить себя, амбиции, заставляющие стремиться к вершинам и побеждать, а также хитрость, которая помогла ему выжить в доме Дурслей… Но он не принадлежал ни к тем, ни к другим по отдельности. В нем уживалось и то, и другое. Когда-то он сознательно выбрал Гриффиндор, но сейчас, стоя перед обоими животными, он не мог отрицать ни одну из своих половин. Змея тихо зашипела и снова свернулась кольцами, опуская капюшон. Громкое карканье ворона отвлекло его. Гарри протянул руку, и птица послушно перелетела к нему на запястье. — Я очень хотел уметь летать, — признался он птице, которая смотрела на него удивительно умными, понимающими глазами. Что там Луна говорила о том, кого символизирует ворон? Трикстер, обманщик… прямо как змея. Воин… прямо как лев. Защитник; птица, что летит абсолютно свободной, с несломленным духом… прямо как конь. Птица, которая играет… с волками и собаками. — Ты объединяешь в себе их всех, — вслух выдохнул Гарри. — Ты — это я настоящий. Вот что видела Луна… она видела тебя… меня… Ворон взмахнул крыльями, и всё вокруг погрузилось во тьму… — Гарри! — панический крик Сириуса буквально выдернул Гарри обратно в реальность. Он судорожно захлопал глазами и с изумлением обнаружил, что над ним склонился Сириус, который почему-то казался просто гигантским. И почему Букля, сидевшая на плече крестного, стала такой огромной? Что вообще происходит? Гарри открыл рот, чтобы спросить, но вместо слов из его горла вырвалось громкое: «Кар-р!» Он каркнул! Гарри дернулся и тут же потерял равновесие. Он попытался взмахнуть руками и краем глаза заметил черные перья и крылья. О Мерлин! Он превратился! Он случайно принял свою анимагическую форму! Букля тут же слетела с плеча Сириуса, опустилась рядом и подставила крыло, помогая ему удержаться на ногах. — Без паники! — торопливо заговорил Сириус, пока в комнату влетал Римус, у которого от шока буквально отвисла челюсть. — Я сейчас все исправлю! — Он выхватил палочку и выкрикнул заклинание. Гарри пришлось бороться с диким животным инстинктом — ему до безумия хотелось взлететь вслед за Буклей и уклониться от летящего в него луча света. Заклинание ударило точно в цель, и Гарри болезненно вскрикнул, чувствуя, как его тело начинает стремительно трансформироваться обратно. Через секунду он уже лежал на кровати, тяжело и часто дыша. — Я сейчас принесу Обезболивающее зелье, — быстро проговорил Римус и тут же исчез за дверью. Сириус ласково провел рукой по растрепанным волосам Гарри: — Извини, малыш. Я знаю, что это заклинание довольно паршивое и болезненное, но это был единственный способ быстро вернуть тебе человеческий облик. Гарри слабо кивнул: — Я не хотел превращаться! Я просто медитировал, а потом… — А потом ты нашел свою форму, — тепло улыбнулся Сириус. — Ты всегда был прирожденным талантом. Нам стоило догадаться, что эта медитация закончится именно так. Гарри сглотнул: — Я видел щенка. — Правда? — Сириус мгновенно просиял. — Видел бы ты лицо своего отца в свое время! Джеймс тогда расстроился сильнее из-за того, что ты не стал оленем, чем из-за самого факта, что ты умудрился трансформироваться в таком возрасте. — Еще там был конь — дикий вороной жеребец, — тихо продолжил Гарри. — И волк. — И никакой кошки? — поддразнил Сириус, хотя его серые глаза округлились от искреннего изумления. — Минни будет глубоко разочарована. — Был лев, — ответил Гарри. — А еще змея. — Как же много… — пробормотал Сириус, обеспокоенно нахмурившись. Гарри принялся подробно объяснять, что, по его мнению, символизировало каждое животное. На середине рассказа вернулся Римус, и Гарри с благодарностью осушил флакон с Обезболивающим зельем, после чего закончил объяснением, почему его истинным «я» стал именно ворон. — Тебе это очень подходит, Гарри, — согласился Римус. — Думаю, тебе стоит заслать мисс Лавгуд огромную благодарность за то, что она подсказала направление. Меня сейчас волнует только одно: как ты собираешься учиться летать, пока будешь осваивать форму? Словно услышав его слова, Букля на своей жердочке в углу комнаты издала громкое, одобрительное уханье. — Что ж, от такого предложения грех отказываться, — жизнерадостно усмехнулся Сириус. Гарри рассмеялся: — Спасибо, Букля. Полярная сова ухнула еще раз и демонстративно спрятала голову под крыло. — И это, как я понимаю, тонкий намек на то, что нам всем пора спать. Завтра тяжелый день — квиддичный матч как-никак. — Сириус наклонился и нежно поцеловал Гарри в лоб. — Больше никаких анимагических медитаций, пока кого-то из нас нет в комнате. Спокойной ночи, Гарри. Римус привычным жестом взъерошил ему волосы: — Спокойной ночи, Гарри. Гарри кивнул. Он проводил их взглядом, пока они выходили, гася за собой свет. Он нашел свою форму! Он засыпал с широченной улыбкой на лице, и в эту ночь ему снился полет — свободный, легкий и абсолютно счастливый.