Помни за нас двоих

      Утро наступило так же отвратительно, как и все предыдущие. Для Кадзухи каждый рассвет теперь был не началом нового дня, а лишь отсчетом еще одних часов, проведенных в ожидании чуда. За окном моросил мелкий, холодный дождь, безвольно стучащий по стеклам. Листья на кленах, еще вчера гордо державшиеся за ветки, теперь мокрыми комочками лежали на асфальте, смываемые в грязные лужи. Кадзуха не любил такую погоду. Она была слишком похожа на то, что творилось у него внутри.       Он встал с кровати, ощущая привычную тяжесть в теле. Ничего не хотелось. Но нужно было идти. Снова. Он налил себе кружку горячего чая, даже не потрудившись добавить сахар. Вкус был горьким, как и всё последние месяцы.       Кадзуха посмотрел на свое отражение в зеркале — бледное, с синяками под глазами. Раньше Скарамучча подтрунивал над его "витающим в облаках" видом, а теперь он сам был похож на привидение.

«Только не сдавайся, ладно? Не люблю видеть тебя унылым, Каэдэхара»

      Собравшись, накинув свою лёгкую, не подходящую для погоды куртку, Кадзуха вышел на улицу. Холодный ветер тут же пробрал до костей, заставляя его сильнее закутаться.       Он брел по улицам, стараясь не смотреть на проносящиеся мимо машины. Каждая из них казалась ему хищником, способным в любой момент разрушить чужую жизнь. Вот она, эта дорога. Та самая. Кадзуха старался обходить её стороной, но больница находилась именно там.       Он поднялся по ступенькам, вдохнул знакомый больничный запах — смесь лекарств и безысходности. Этот запах стал ему настолько родным, что заставляло его сердце сжаться.       В который раз он нашел нужный поворот, отсчитал палаты. Номер четырнадцать. Кадзухе кажется, что теперь это число, будет преследовать его всю оставшуюся жизнь.       Каэдэхара зашёл в палату. Ну, как зашел. Приоткрыл дверь, чтобы не шуметь, и заглянул. Он лежит, как всегда. Белый, как простыня. Только губы какие-то синие, что ещё сильнее пугало его друга. И дышит так ровно, что кажется, будто вообще не дышит.       Немного поколебавшись, он зашёл в палату к своему другу, Кадзуха обернулся и закрыл дверь, чтобы им никто не мешал.       — Привет, Скара. — Голос Кадзухи сорвался на шепот, он сел на привычный стул у кровати. — Я опять пришел. Дождь на улице. Холодно очень. Такие вот дела…       Его голос дрожал, очень сильно. Он всё ещё не мог смириться, каждый день после того, как брюнета положили в палату он винил себя. Лучше бы он оказался на месте Скарамуччи, если бы он не витал в облаках, если бы..       Кадзуха взял аккуратно его руку. Она была теплая, наконец-то. Не ледяная, как тогда, на асфальте. Он осторожно погладил тыльную сторону ладони.       — Знаешь, по пути сюда я увидел тёмного кота, — издав короткий, тихий смешок, продолжил Кадзуха, — он был, похож на тебя.. Я знаю, ты не любишь животных и всегда жаловался, когда во время наших прогулок я часто обращал внимания на бездомных котов, — его голос был настолько тихим, как будто он не желал, чтобы вообще кто-то услышал их разговор, кроме их самих.       — Ты знаешь, сколько уже времени прошло? — сам себе задав вопрос, говорил седой, — месяц, наверно. Почти. Врачи говорят, ты скоро проснешься. А я… я не знаю, что будет, когда ты проснешься.       В груди что-то сжалось. Кадзуха не мог заставить себя сказать главное. Не мог признаться вслух, как сильно он скучает. Как сильно он винит себя.       Ведь Скарамучча сейчас не слышал бы. А если бы и услышал… что тогда? Кадзуха отпустил его руку, и провел своей по щеке Скарамуччи, едва касаясь.       — Только ты не сдавайся там, хорошо? — прошептал Кадзуха, чувствуя, как по щеке катится предательская слеза. — Возвращайся. Пожалуйста.       Кадзуха сидел так еще какое-то время, просто держа его руку и глядя в пустоту на его лице. Тишина давила, а запах больницы казался еще более удушающим. Но он не уходил. Ему было страшно, но он должен был быть здесь. Для него. Даже если Скарамучча его не узнает.       Тишина в палате была нарушена легким постукиванием в дверь. Кадзуха, как всегда, сидел рядом с кроватью, держал руку Скарамуччи, стараясь не слишком сильно сжимать.       Ему казалось, что если он хоть на секунду ослабит хватку, друг исчезнет совсем. За окном серый, унылый день продолжал давить на виски, и дождь, казалось, плакал вместе с ним.       — Да? — произнес Кадзуха, когда постучали снова, уже настойчивее.       Дверь бесшумно отворилась, и в палату вошел мужчина. Высокий, в безупречно белом халате, с легкой, едва заметной улыбкой на лице. Он двигался плавно, словно скользил по полу, и от него исходила какая-то странная, отталкивающая аура. Главный врач, как сказали Кадзухе. Имя — Дотторе.       Дотторе подошел к кровати, и Кадзуха почувствовал, как что-то внутри него сжалось. Этот человек… ему не нравился. Совершенно. Было в его взгляде, в том, как он склонился над Скарамуччей, что-то хищное, расчетливое. Хотя на лице играла та самая вежливая, обходительная улыбка.       — Добрый день, — голос доктора был мягким, обволакивающим, но Кадзухе он казался фальшивым, как дешевая подделка. — Наш пациент демонстрирует некоторую активность. Прогресс есть.       Он наклонился ближе к Скарамуччи, его глаза скользнули по лицу друга. Кадзуха инстинктивно сжал его руку крепче. Он не мог сказать, что именно ему не нравилось, но это было настолько очевидно, что он едва сдерживался, чтобы не сказать этому Дотторе что-нибудь резкое.       — Активность? — Кадзуха старался, чтобы его голос звучал спокойно, но чувствовал, как внутри все бурлит. — Это хорошо?       — Безусловно, — Дотторе обернулся к Кадзухе, и его улыбка стала чуть шире, но глаза остались холодными. Пробуждение — это всегда шаг вперед. Хотя, конечно, с последствиями амнезии придется поработать. Пациент в сознании — это одно. Пациент, который тебя не узнает — совсем другое.       Он снова повернулся к Скарамуччи, словно оценивая ценный экспонат. Кадзуха чувствовал, как нарастает раздражение. Этот человек говорил о его друге, о Скарамуччи, как о каком-то объекте исследования.       — Мы наблюдаем за ним. Есть динамика. Это главное, — продолжил Дотторе, будто разговаривая сам с собой. — Вам, молодой человек, предстоит большая работа. Терпение. И, возможно, немного удачи.       Он похлопал Кадзуху по плечу, совсем легко, но для него этот жест показался посягательством.       — Я сообщу вам о любых значительных изменениях. А пока... наблюдайте. У вас есть время.       Дотторе кивнул, последний раз окинул взглядом Скарамуччи, затем перевел взгляд на Кадзуху, и в этот момент в его глазах мелькнуло что-то, что заставило Кадзуху поежиться. Нечто, похожее на насмешку.       — Всего доброго, — сказал Доктор и так же плавно, как вошел, покинул палату.       Когда дверь за ним закрылась, Кадзуха выпустил воздух, который, оказывается, задерживал. Он снова посмотрел на руку Скарамуччи. Врач. Главный врач.       И ему было так легко говорить о каких-то «последствиях», о том, что Скарамучча его не узнает. Как будто это была просто медицинская формальность, а не личная трагедия. Кадзуха чувствовал, что этому Доктору нельзя доверять.       Но что он мог поделать? Он был всего лишь другом, который ждал. И надеялся.

***

      Кадзуха осторожно выпустил ладонь Скарамуччи. Он сидел так долго, что ноги затекли, а в голове стоял какой-то гул. Наклонившись, он в последний раз поправил одеяло на плече друга — жест совершенно бесполезный, но Кадзухе нужно было хоть какое-то ощущение, что он о нём заботится.       Он вышел из палаты, стараясь закрыть дверь как можно тише. Щелчок замка прозвучал в пустом коридоре слишком громко, почти как выстрел. Кадзуха прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза, пытаясь просто выдохнуть скопившееся за день напряжение.       — Уходите так рано? Какая досада.       Кадзуха вздрогнул и резко открыл глаза. Прямо перед ним, прислонившись к противоположной стене, стоял Дотторе.       Он держал в руках какую-то папку, и его очки поблескивали в холодном свете белых, ярких ламп. На лице врача застыла всё та же вежливая, «профессиональная» улыбка, но Кадзуху пробрал озноб.       — Уже поздно, — коротко ответил Кадзуха, пытаясь обойти его. Ему хотелось оказаться подальше от этого человека, и как можно скорее.       — Поздно? Для кого как, — Дотторе сделал шаг навстречу, преграждая путь. Голос его звучал мягко, почти ласково, но в этой мягкости слышался скрежет скальпеля по стеклу. — Знаете, Кадзуха, мозг — удивительная штука. Особенно когда он решает «перезагрузиться» после такого сильного удара.       Дотторе наклонил голову набок, разглядывая Кадзуху так, словно тот был не человеком, а интересным микробом под линзой микроскопа.       — Вы так отчаянно цепляетесь за его руку... Это мило. Но вы должны понимать, что когда он откроет глаза, там может не оказаться ничего из того, что вы так любите. Совсем ничего. Белая, чистая комната, где стерты все декорации.       Кадзуха почувствовал, как внутри всё сжалось от подступающей тошноты. Он сжал кулаки в карманах куртки.       — Он жив, и это главное. Остальное мы вернем, — голос предательски задрожал, и это не оставило во внимание Доктора.       Дотторе негромко рассмеялся. Этот смех не был злым или громким, но от него волосы на затылке Кадзухи встали дыбом. Это был звук человека, который знает финал истории, но не собирается его спойлерить.       — «Вернем»... Какое громкое слово. Знаете, иногда разбитую вазу проще выкинуть и купить новую, чем пытаться склеить осколки. Память — это не гербарий, который можно заново собрать в альбом.       Он подошел почти вплотную, и Кадзуха почувствовал резкий запах антисептика и чего-то сладковатого, приторного. Дотторе понизил голос до шепота, в котором зазвучала какая-то скрытая, опасная угроза..       — Но не переживайте так. Я лично прослежу за тем, чтобы его... «обновление» прошло успешно. Это будет крайне любопытный эксперимент.       Врач легонько похлопал Кадзуху по плечу. Рука была тяжелой и холодной даже сквозь куртку.       — Идите домой, Кадзуха. Отдохните. Вам понадобятся силы, когда вы увидите, насколько пустыми могут быть глаза того, кого вы знали довольно долго.       Дотторе кивнул и, насвистывая какой-то тихий мотив, пошел дальше по коридору. Кадзуха стоял, не в силах пошевелиться. Его била мелкая дрожь. Он не мог объяснить, что именно его так напугало, но в одном он был уверен: Скарамучча в этой больнице в большой опасности. И дело было вовсе не в травмах от аварии.

Кто, этот Дотторе, блять, такой?