ДУРНАЯ КРОВЬ!

Абрам, к своему счастью, совсем о себе не думал. После суматошных часов, проведëнных в реанимации и долгой дороги до дома перед сном ел, а потом отрубался до первого будильника. Утром опять на учëбу, там делал всë порученное и, заканчивая на несколько часов позже положенного, снова ехал домой. Вроде жил, а вроде и нет. Жил, когда находился в реанимации, в остальное время выживал. Реанимация за полторы недели до нового года видимо вообще сошла с ума. Прямо по середине отделения, рядом со стойкой старшей медсестры, уже и ëлку поставили. Всë отделение искрилось блестящей мишурой, только гирлянд не хватало. Дети чуть ли не хором пели новогодние песни, требовали мандарины и скорее просили Новый год. Те, кто постарше, втыкал в телефоны, изредка снимая происходящее на камеру. Даже так, несмотря на весь этот новогодний кипиш, работы было по горло. В реанимации лежало столько маленьких пациентов, что даже медсестра не успевала всем поставить уколы — тогда подключался Абрам. У него, конечно, получалось хуже, но для него достижением было то, что дети при виде иглы в его руках не орали. Ещë б они поорали в реанимации с маской на лице, шутка-минутка. В общем, было весело. Он всë так же, сидя в палате, слушал каждого ребëнка и уделял всем максимум внимания. Искренне удивлялся тому, что рассказывают дети о своей семье или друзьях. Любил слушать не только самых маленьких, но и ребят повзрослее, вспоминая себя в их годы. Ностальгировал по полной, когда подростки начинали рассказывать о школе и, хоть этого не видно было через маску, широко улыбался. Как же хорошо было тогда... ☆☆☆ Предновогодняя суета в школе — тот ещë дурдом. Почему-то все резко, при чëм командно, пели "ласт крисмас" на переменах, жрали мандарины тоннами так, что ими уже пропахли стены и вешали гирлянду на каждый свободный сантиметр. Абрам в этом празднике романтики не видел — наверное потому, что в последние несколько лет отмечал в одиночестве. Поел оливье, запил колой, посмотрел поздравление от президента, поснимал салюты — и на этом всë. Ах да, если повезëт, то в два часа ночи встретится с подругой. Вместе пропустят по банке абрикосового E-ON, покурят один под на двоих, пока идут по переполненной людьми Дворцовой. Громко посмеются с очередной тупой шутки, пока опять сплетничают об одноклассниках... Но вот так, чтобы прямо отметить — нет. Нахрен ему не сдался этот Новый год, если он его отмечает один. Зато у учителей, наверное, фляга свистела от радости, что можно наконец делать задания только по теме Нового года. Тут тебе и задачки о том, кто сколько получит подарков с помощью теории вероятности, какой нерв активизируется во время новогодних салютов и то, что убило больше всего —сочинение на тему "как вы отмечаете новый год с семьëй". Никак, блять. У Абрама еë нет. Можно было бы и учесть бедных сироток, а то он аж ущемился немного, оскорблëнный подобной дискриминацией. Хотя, если так подумать, он может вообще не писать сочинение. Нет семьи — нет темы. Нет темы — нет сочинения. Какая же простая и полезная всë-таки наука математика... Жаль в школе так не работает. Нет темы — придумай, даже если тебе от этого тошно. Пришлось писать что-то в стиле: "Мне очень нравится новый год, мы каждый раз с семьëй едем куда-нибудь отдохнуть, например на Красную Поляну, и все вместе жрëм там холодец и блядские мандарины". Романтика. На двойном листочке звучало куда более поэтично, чем в мыслях. И всë равно всë сочинение было чистой ложью. От этого Абрам ненавидел себя и всех вокруг ещë больше, потому что жить не так, как остальные, было довольно трудно. Вот что такое семья? Ну, родственники, что ли. Наверное. Может быть. Может ли родная квартира с двумя роялями и ещë кучей инструментов считаться семьëй или это уже слишком попахивает психушкой? Что такое ездить куда-то семьëй? Тоже не понятно. Родители, когда они вообще присутствовали в его жизни, всегда отмечали дома у бабушки — маминой мамы. Кажется, она была единственным добрым к Абраму человеком, вот только с уходом мамы и она перестала приглашать его. В общем, он был полностью один, не понимая даже темы сочинения и радости одноклассников о празднике. Для него — тухляк, не иначе. — Абра-а-ам! Здравствуй, бестия. Конечно, пока Абрам торчал в классе на перемене, она вместе с Левереттом, — его имя должно звучать с придыханием и какой-то сладостной ноткой в голосе, — принеслась к кадетам. Снова. Уже с порога объявила о себе так, что все обернулись сначала на неë, а потом на Абрама. Он на это только осуждающе испепелял еë взглядом. — Чë те надо. — Угадай что-о... — Что за внезапная угадай-ка от подруги. Абрам, повтыкав немного в стену, предложил несколько вариантов. — Кого-то перетрахала вся школа? Все решили отчислиться? Кто-то умер? — Нет, дурачьë. Ты полетишь с нами в Красную Поляну на каникулы! Ну ахуеть. Билеты же уже давно раскуплены и единственный вариант, куда он может полететь — в один из каналов, чтобы поплавать. — Это как. — Подруга, открыв что-то в телефоне, ткнула Абраму в лицо электронный билет на самолëт. С его именем и паспортными данными. В его мире то ли что-то перевернулось, то ли он остановился в развитии, сбросив настройки до нуля. Он всë ещë непонимающе смотрел то на неë, то на Леверетта, который пока что не произнëс ни слова, но упорно стоял с довольным лицом. — Чë? — Короче, полетим отдыхать втроëм на целых две недели, будем кататься на сноубордах и пить какао. Как тебе такое? — Леверетт улыбался, хлопая Абрама по плечу. А его как током прошибло. Ему всë ещë казалось, что друзья над ним просто шутят. Не может быть такого, что вдруг, до этого никогда никуда не ездивший, он полетит на курорт. Впервые будет отмечать Новый год не один. — У моей любимой мамулечки появилась недвижка в Красной Поляне и она предложила мне полететь с кем-нибудь. Ух-ты. Просто скажите Абраму, что это сон, иначе он сойдëт с ума от радости. Он всë ещë хлопал глазами, смотря на подругу из-под козырька фуражки и вообще пытался понять, как ему реагировать на эту новость. Совсем непривычно, что его ставят перед фактом, что он куда-то поедет не ради соревнований, а просто отдохнуть. На душе вдруг тепло стало. Абрам совсем немного улыбнулся и тихое "спасибо" утонуло в шуме класса. Он посмотрел на подругу самыми добрыми и благодарными глазами, как никогда, наверное, не умел. Полторы недели до заветного двадцать девятого декабря были, наверное, самым лучшим временем. Такой радостный он никогда не приходил в школу, никогда не старался учиться, ни с кем не здоровался и вообще не ловил ту новогоднюю атмосферу вместе со всеми. В этом году всë изменилось. Эта традиция ездить в Красную Поляну на каждые новогодние каникулы и всë-таки отмечать праздник заложилась именно в десятом классе и, наверное, Абрам — это самый радостный человек на планете сейчас. Неделя лучше некуда — это точно. Даже как-то и тонны мандаринов с оливье не жалко было съесть. ☆☆☆ — Ну что, отбросы врачевания, сегодня у вас новый день выживания, потому что вы все остаëтесь на ночное дежурство! — недовольное «у-у-у» отразилось от стен. Четыре ординатора, как по команде, расстроились от озвученной новости. Они итак работают без выходных, куда дежурства? — А те, кто будет лучше всего выделяться хоть кубом знаний, могут избежать этой участи... — довольное «о-о-о» прокатилось по ординаторской, — но один из вас всë равно должен остаться. Только развеселëнные, ординаторы опять поникли. Что за эмоциональные качели? Сегодня у Абрама настроения «остаться на дежурство» не было вот вообще. Но видимо в головах друзей он был тем самым трудоголиком, по этому три указательных пальца ткнули в него. Он, закатив глаза, цокнул, а потом задался в слух вопросом «Да почему я?». — Какие вы все дружные, я не могу! Но так не работает. Карты пациентов возьмите на стойке медсестры и шуршите по палатам, капельницы недоразвитые. Сказано — сделано. Абрам взял две папки, потому что ему опять досталось больше остальных, и пошëл знакомиться с маленькими пациентами. В целом поступили относительно не сложные дети — один с аллергией и один после тяжëлой операции. Кайф, можно расслабиться. Параллельно он сделал обход тех, кто лежал здесь уже достаточно и, отметив все показания, какие были, успешно побежал на плановую операцию. Туда он бегает посидеть в телефончике и потыкать пальчиком на изменения давления и сердцебиения. Хороший день, не кричит никто. На операции пообщался со всем операционным блоком, шутки пошутил, сделал наркоз... Всë как всегда. А потом разбор полëтов с заведующим отделения. — Так, дауны, я просмотрел всë то, что вы понаделали и, если честно, отправил бы на дежурство вас всех. Абрам уже отчаялся, как и все. Видимо сегодня он не полежит в родной кровати. — Но некоторые из вас блеснули знаниями. Ну, наверное не он, потому что пациенты ему достались относительно лëгкие. За такое отдых не дают. — Те, кто сегодня не остаются на дежурство... — Кажется, все ребята задержали дыхание и следили за поднимающимся пальцем заведующего. Абрам чуть ли в обморок не упал. — Ты и ты. — Слава богу. Жребий упал не на него, никакой бессонной ночи, господи! Его отпустили, какая радость. Заведующий ткнул в двух друзей — парня и девушку, — начиная разбирать, что они сделали в этой жизни не так. — А вы двое у них учитесь. — Абрам с Ромкой просто глазели на это и, увидев гнев врачебный, мысленно перекрестились. — А вы чë сидите?! Сейчас останетесь оба! Быстро, быстро, быстро! Абрама тут же унесло. Он, быстро переодевшись в гардеробной, забрал вещи и, пожелав несчастным счастья, смылся из больницы. Интересно, а что будет, если опять зайти к Леверетту? Каков процент вероятности, что он опять кувыркается в постели со своим... Господи, он даже не любовник, как вообще его можно назвать... То ли бойфренд, то ли бывший. Не важно, в общем. Абраму настолько стало интересно, что аж вкус к жизни вернулся. Он, пока продумывал план, гаденько улыбался и ехидно смотрел вокруг себя в вагоне метро. Всë-таки какая-то сука внутри него проснулась, чтобы справедливость восторжествовала. Абрам, заинтересованный в своей же авантюре, до дома Леверетта старался не бежать, а идти прогулочным шагом. Ну, мол, вдруг там и правда ничего, а он так сильно надеется. Зачем, правда, он и сам не знал — то ли позлорадствовать, то ли убедиться в том, какой же Леверетт мерзкий. И всë равно красивый, сволочь. М-да, в процессе ночных раздумий всë-таки пришлось принять, что к нему он относится совсем не как к другу, но активно давить в себе это. Ни на что не надеяться и быть одиноким. Дрочить и плакать от невзаимной любви, что уж тут. Абрам, написав предупредительное сообщение, снова не получил ответа. Дома у Леверетта опять горел свет — ну конечно, он же не Абрам, чтобы до поздней ночи не возвращаться домой. Абрам снова пять минут пошастал по аллее в надежде, что ему всë-таки ответят, но всë тщетно. Что ж, сам виноват. Абрам, открыв калитку ключом, зашëл во двор, привычно осмотрел его и, подойдя к входной двери проверил, открыта ли она. Открыта. Абрам зашëл, сказал тихое "привет, Цезарь" псу и, сняв обувь, прошëл вглубь квартиры, уже улавливая знакомые звуки. Класс, ничего не скажешь. Он поднялся по лестнице, шурша сумкой. снова застал парочку трахающимися с открытой дверью. Без слëз не взглянешь на это. Если в первый раз это ещë было приемлемо, то сейчас Леверетт вообще был в какой-то дико странной извращëнной позе, стонал и рычал, пока в него вдалбливались резиновым членом. Гадость редкостная. Ему только кляпа во рту не хватало и рук в наручниках. Абрам на это смотрел осуждающе, остановившись в проходе. В целом его поведение от первого раза не отличилось ничем. Он, пока ждал, когда его заметят, успел посидеть в ТикТоке, опять записать парочку видео-сообщений другу с обречëнным видом и даже покурить так, что его не заметили. Ну ещë б его заметили, с такими-то криками. Там и не до Абрама вовсе. Спустя три оргазма, полсотни видео и ещë десять затяжек парочка вроде бы замолкла. Абрам даже не сразу заметил, отвлечëнно строча что-то в телеграме. Только не услышав похабных звуков он поднял голову — любовнички тихо целовались, нашëптывая друг другу какую-то пошлую речь. Мрази, уже сорок минут прошло. Как за такое время вообще можно было не заметить, что вы не одни? Тут Нэйтан засунул в Леверетта пальцы — куда именно, Абрам даже не пытался разглядеть, ему это незачем. Тут его терпение лопнуло — он, скрестив руки, опëрся головой о косяк. — Нет повести печальнее на свете, чем гей, которого ебут при лишнем третьем. Кхм-кхм. — Он осуждающе смотрел на Нэйтана и Леверетта, сжимая губы. — Ах-ха.. Абра-ам... — Абрам почувствовал себя так, как будто участвует в групповом половом акте. Странно слышать своë имя вперемешку со стонами. Если бы он хотел, то вообще бы не слышал, но объяснения, какого хрена его уже второй раз не замечают, услышать хотелось. — Что ты... Мгнх... Тут делаешь? На вас ебущихся посмотреть пришëл, а что. — Поговорить с тобой на тему того, что ты творишь, но у тебя рот другим занят. Жалко. — Ах, что ты там говорил? Что ты лучше трахаешь? — Объявился герой-любовник. У Абрама глаз дëрнулся от его противного голоса. Его чуть ли не тошнило от вида этого Нэйтана, а тут он ещë и рот открывал. — После тебя не буду. Вот если Леверетт с хлоркой помоется, дополнительно сбрызнув себя спиртом и ещë тридцать раз перетрëт кожу гелем для душа, тогда да. А то вдруг Нэйтан переносчик какого-нибудь лишая, ВИЧ и прочей опасной дичи. Надо ещë у Леверетта спросить его справку с полным обследованием, а то вдруг он подхватил что-то, что передаëтся воздушно-капельным путём. Стоит ли отметить, что во время этого диалога Леверетта непрерывно вдалбливали в кровать? А он и не против был, выгибая спину навстречу этому мудаку. У Абрама складывалось впечатление, что Леверетт не против быть давалкой для конкретного отброса общества. Какое ужасное комбо. И всë равно в мыслях Абрам думал, что на месте Нэйтана он будет смотреться лучше. Будет нежнее с Левереттом, не причинит вреда. Будет и правда любить, а не видеть в нëм лишь сексуальный объект. Абрам сразу заметил — Нэйтан не смотрел на него влюблëнно, он смотрел на него с равнодушием. Ему нужно было только потрахать кого-нибудь и выставить себя выëбистым, чтобы все завидовали тому, какой он альфач. Мразь. Так и хотелось вписать ему затрещину, но Абрам сдержался, так и смотря на парочку с осуждением. — Бля, вы, может, остановитесь?! — А ему нравится, когда его трахают и кто-то на него смотрит. — Затем Нэйтан обернулся к Леверетту и зашептал на ухо своим ядовитым голоском. — Да, сучка? Ему в ответ согласно простонали. Мерзость. Ужасная, очень извращëнная грязь. Какая пошлость. Абрам аж скривился, откидывая голову назад. Чтобы это пережить, надо посильнее затянуться, что он и сделал. Господи, его мир, выстроенный по кирпичикам, к чертям рухнул. Его разбили, как стену в клипе Майли Сайрус. Зачем он это вообще вспомнил, мир стал ещë более мерзким. Блевать хотелось. Спустя ещë пару оскорблений Абрам не выдержал — отлип от косяка и, медленно подойдя к кровати, дëрнул Нэйтана за руку так, что он улетел куда-то к краю. На вид смазливый и не примечательный, Абрам имел какое-то сумасшедшее количество сил. Ну, а вы как думали, делать СЛР — это просто? Многих за минуту уже самих откачивать надо, а он может целых сорок, а то и больше. Столько, сколько понадобится, чтобы спасти чью-то жизнь. — Дегенерат, уже совсем все клетки в твоëм мозге вымерли, что ты не функционируешь нормально? — Какого хера ты вообще в нашу жизнь вмешиваешься? И правда, зачем? Захотелось. Абрам его успешно проигнорировал, отвернувшись к Леверетту. Старался не смотреть ниже груди. Он же это прекрасно умеет... — Слушай, я понимаю возвращаться к бывшим, но явно не к тем, кто твои честь и достоинство не воспринимает в серьëз. — Леверетт смотрел в сторону Нэйтана и никак не реагировал на Абрама, ну конечно. Он же у него самый любимый. И до психоза доведëт, и до оргазма, ещë и унизить сможет. — Леверетт. Абрам так и не дождался ответа. Ни в сообщениях, ни стоя перед ним. В глазах почему-то защипало. Абрам с тихим "ну ладно, развлекайтесь" ушëл. Разбитый и брошенный. И правда, что он творит сам? Зачем? У Леверетта давно другая жизнь, он давно забыл Абрама. Зачем тогда за ним бегать, предупреждать о чëм-то? Надеяться на разбор полëтов. Несмотря на обиду он уже настроился на разговор. В процессе этой сценки подготовился, пока шëл до дома. Но ему, видимо, и правда в этом доме рад только пëс, который лежал рядом с его ботинками. Он, увидев расстроенного Абрама, тут же начал бегать вокруг. Парень, присев на корточки, начал гладить Цезаря. —Цез, тебя вообще выгуливают? — Пëс наклонил голову. Абрам ему тут же улыбнулся, начиная тараторить слова, от которых Цезарь, видимо, совсем сошëл с ума от счастья. — Пойдëшь гулять? Гулять пойдëшь? Гулять? Давай, во дворе побегаешь. Абрам встал, надел берцы и, открыв дверь, пропустил собаку. Удивительно, как спустя целых семь лет он всë ещë помнил парня и так охотно отзывался на его голос. Цезарь убежал куда-то вперëд, пока Абрам неспеша шагал по двору с расстроенным лицом. Глупо вышло, не надо было сюда идти. Только себя опозорил. Единственное — выгулял Цезаря. Пëс, до этого отвлëкшийся на снегопад, вдруг подбежал к Абраму, чуть ли не сбивая его с ног. — Ну ты чего? — Он всë вился то в одну, то в другую сторону, оббегал Абрама, пролетал рысью между ног. Абрам даже немного улыбнулся, а потом опять скис. — Знаешь, Цезарь, мне и правда обидно. Он сначала бегал за мной, страдал даже, а сейчас... Даже напоминать себе не хочу. Абрам, присев на корточки, коротко обнял собаку. До того тоскливо на душе было, что аж тошно. Винил себя во всëм содеянном, что согласился три месяца назад сесть в машину, за поцелуй, за чьи-то истерики, за то, что так резко приходил и разрушал то, что, наверное, по душе Леверетту. Лучше бы сегодня на дежурство оставили. Пëс уткнулся в нос Абрама, своими чëрными глазами-бусинками смотря на него с добротой и наивностью. Парню хотелось бы думать, что у него такие же. Просто наивные и добрые. — Ты сам-то рад с ними жить? — Цезарь всë понимал. По его любопытным глазкам это можно было проследить. На вопрос Абрама он издал какой-то звук, больше похожий на недовольный чих. Видимо, не нравится. — А со мной ты рад гулять? —Пëс лизнул его в щëку, на что Абрам вдруг рассмеялся. Щекотно. — Ай, ну не надо! Как я люблю тебя. Абрам прижал его поближе к себе, утонув носом в большом количестве шерсти. Просидел так немного — пëс не был против. Смиренно ждал, пока парень придëт в себя. Тут он неспеша поднялся, и, сказав "гуляй", направился к фонтану. Пëс быстро понëсся в дальнюю часть двора. Абрам присел на край фонтана, и посмотрел вверх — там в окне было видно два силуэта. Он поджал губы. С неба порошил крупный снег. Он покрыл собой всë, что только можно. Ложился белой шапкой на голые кусты, опускался на асфальт, на крыши. В свете фонарей падал и, немного закручиваясь, летел в неизвестном направлении. Опускался на капюшон Абрама, на шерсть Цезаря. Столько времени прошло, пока Абрам думал обо всëм. И о больнице, и о музыке, и о сволочах в окне. Думал и расстраивался, что вообще влез во всë это. Три месяца назад было спокойнее, было хорошо и никто его, кроме пациентов, не беспокоил. Пëс, вдоволь набегавшись, лëг у ног Абрама, а в злосчастном окне ничего не изменилось. Хоть и было холодно, но вставать не хотелось. Абрам какими-то конскими силами заставил себя отлипнуть наконец от края и в сопровождении большого чëрного пса наконец пошëл запустить его домой. Погладил на последок, открыл дверь — Цезарь юркнул в проëм. Абрам, закрыв за собой всë, ушëл. Под покровом ночи возвращаться домой, чтобы вылить всю горечь и обиду в нотах было тоскливо. Ему хотелось только раствориться в музыке, чтобы снова ничего не чувствовать.