ДУРНАЯ КРОВЬ!

Питер — город поэзии, белых ночей. Дождей. Домов-колодцев. Мостов и каналов. Культуры. Это город любви. Это город, в который влюбляется каждый, даже не побывавший в нëм ни разу. Это город спокойствия и в то же время душевной тоски. Город-герой, переживший блокаду, голод и страдания. Вечно серый, он всë равно отзывается в душе каждого симфонией эмоций. Петербург, несомненно, любят все. В Питере — любить! Так почему Абрам этого не чувствует? ☆☆☆ Петербург погрузился во тьму, но его обильно освещали фонари, вывески и свет из зданий. По улицам спешно бежали люди — желали поскорее оказаться дома, а не шастать по холоду. Абрам — не исключение. Он залетает в серебряный «Роллс-Ройс» на переднее сидение прямиком с мороза, принося зимнюю свежесть с собой в салон. Уставший до жути, аж смотреть страшно. Тëмные синяки под глазами, растрëпанные волосы, поникший взгляд. Он пришëл на полтора часа позже. Задержался, наверное — Леверетт попытался спросить, но Абрам махнул рукой, не проронив ни слова. Он уставился в окно, осматривая дома Васильевского острова. Удивительно. Ещë утром он был счастлив, а сейчас... Сейчас он пережил оскорбления. Пережил ещë один трудный день, наполненный стрессом, слезами и переживаниями. Пережил смерть маленького пациента. Тяжело было отключать ребëнка от всех аппаратов, собирать провода и провожать в рай. Особенно звонить родителям, говоря, что их дочери больше нет. Слышать тишину, а потом крик боли, представлять чужие слëзы, говоря в трубку эти кошмарные слова, и самому начать плакать, но стараться сдержать дрожащий голос. Сегодня Абрам первый научился сообщать родителям о смерти. По неудачному стечению обстоятельств это была первая смерть на его руках. Сегодня, после одной спасённой жизни, не хотелось ничего, но жизнь решила разбить его полностью. Она вжала его в стенку, влепила пощëчину, всадила нож в самое сердце. Он не должен был этому учиться так быстро. Не перед праздниками. Не за день до Нового года. Но сегодня, уже уходя с работы, врачей вызвали в одну из палат. Заведующего не было, он ушëл пораньше, заодно и отпустил всех ординаторов. Только Абрам снова задержался. Дежурный реаниматолог снимал смену, Абрам остался свободен. Он уже собирался переодеваться, сидя один в ординаторской, как услышал срочный вызов. Так быстро он не бежал никогда — палата с вызовом находилась на том же этаже. Звон о помощи был экстренным, требовал незамедлительно начать реанимацию несмотря на то, что бригада реаниматологов бежала с разных этажей. Абрам первый прилетел в комнату, пытаясь помочь маленькой девочке снова почувствовать жизнь, снова выздороветь. Реанимация не была успешной. Не от Абрама зависело — он всë сделал правильно, но в этот раз смерть забрала ребëнка. Девочка, совсем юная, умерла из-за инфекционного миокардита — воспаления сердечной мыщцы, которое возникает на фоне или после перенесëнной инфекции. Но ведь дети не должны умирать раньше своих родителей? Дети вообще не должны умирать, не пожив на этом свете. Никто в этом мире не должен умирать, когда молод. Абрам, сообщив о смерти, не сдержался. Конечно, к концу вся бригада принеслась в палату, срываясь как можно быстрее, но никто из них не успел. Ни Абрам, ни опытный реаниматолог, ни медсëстры. Никто. Все с тяжëлыми лицами остались в палате — только Абрам вышел и, присев на корточки, прижался головой к коленкам. Заплакал. Сначала потихоньку, только плечи дрожали, а потом уже не мог остановиться, истерично заглятывая воздух, которого не хватало. Ни на секунду не поднялся — наоборот, совсем сел на пол, так и не оторвавшись от мокрых коленок. Он совсем отчаялся. От одной мысли, что из-за него умер ребëнок, он плакал только сильнее. Уже все вышли из палаты, слабо обращая на него внимание, сидели рядом с пустыми лицами. Перебирали пальцы. Абрам винил себя в содеянном мысленно. Он не успокоился, но попросил у дежурного реаниматолога сделать звонок родителям самостоятельно. Он ответственный за смерть, он и должен звонить. Тот увидел стеклянные глаза подопечного, согласившись на этот тяжёлый шаг с болью в груди. По началу пытался отговорить ординатора, но Абрам был настойчив. Он взял телефон, открыл карту пациента. В полной тишине послышался звук набора цифр. Три гудка. Трубку поднимают. — Здравствуйте, вас беспокоят из больницы Святой Марии Магдалины. Я лечащий врач вашей дочери, Нистор Абрам. — Он сделал паузу. Пытался сдержаться, озвучить то страшное, что увидел сам. Голос не поддавался. Женщина на той стороне встревоженно, но тихо спросила "что с моей доченькой..?". От этого Абраму стало ещë больнее. Он скривился и по его щекам стали скатываться крупные слëзы. Он наконец произнëс то, что сильно ранило всех. — Вашей дочери... Не стало. Мне очень жаль. Мы старались сделать всë возможное. Такими лживыми показались слова, но они были чистой правдой. Абрам и правда пытался сделать всë возможное, только чтобы не потерять крошечного героя. В стенах больницы стало холодно. Свет был приглушëн. Белый коридор с рисунками животных сдавливал, не успокаивал. Молчание на том конце было до жути болезненным. Женщина молчала очень долго, слышались только всхлипы. Абрам плакал вместе с ней, стоя рядом с диванчиком в углублении коридора. Губы тряслись, он тяжело дышал. Затем женщина громко закричала. Абрам не сбросил трубку. Он слушал этот крик и его сердце разрывалось всë больше. Слёзы уже текли ручьями, его накрывала истерика. Женщина кричала долго — так, что сорвала голос. Сегодня она потеряла свою единственную дочь, за которую переживала каждый божий день. Она пыталась что-то сказать, захлëбывалась в своих же слезах. Ей тоже не хватало воздуха, как и Абраму, который опустился на пол рядом с диванчиком. Он плакал вместе с ней и старался быть рядом, будучи на расстоянии в несколько километров. Он должен быть поддержкой, даже если сам не в состоянии успокоиться. — Доктор, спасибо... Спасибо, что... Что сообщили. — Она выговаривала каждое слово через боль, выдавливала из себя, несмотря на громкий плач. Хрипела, со всхлипами вдыхала. — Вы всë равно останетесь ангелом. Вы сделали... Вы... Вы всë для неë сделали... — Она не перестала плакать — Абрам услышал. Но она сбросила трубки и только гудки слышались в тишине коридора. Абрам лëг на пол в самом дальнем углу, закрытым мебелью. Закрылся руками и крупно дрожал. Плакал, сжавшись в беззащитный комочек. Никто не смог бы ему сейчас помочь. Никто и ничто. Он остался совсем один со своим грузом и горем без попытки спасения. Тяжело, когда теряешь на своих руках пациента, но сообщать о потере родственникам ещë тяжелее. Тут плачут все. Абраму сегодня не хотелось уходить из больницы — только плакать, закрывшись в углу, хоть и слëз уже не осталось. Остались только громкие вдохи кислорода, которым не надышалась маленькая девочка, переодически вылетающие из его рта, когда он уже просто лежал, не в силах подняться. Старался ещë больше поистерить, только чтобы перестать всë чувствовать. Его кто-то поднял, чуть ли не самостоятельно сменил ему одежду, обнял, попытался успокоить. Потом отправил вон из отделения. Абрам не помнил, кто это был, но вышел полностью пустым из больницы, направляясь к машине уже скорее по привычке. Всë ещë сдерживался, потому что чувствовал — если что-то случится, то у него начнëтся полная истерика. Домой доехали в молчании. Абрам всë думал о своëм печальном завершении смены. Думал так, что, выходя из машины, не сказал пока, да и не хотелось. Губы опять тряслись, по щекам снова покатились слëзы. Он буквально побежал домой, а в прихожей, сняв куртку и обувь, лëг на пол. Снова сжался, снова плакал навзрыд, глубоко вдыхая воздух, резко ставший каким-то тяжëлым. Чуть ли не выл от отчаяния и снова винил себя в смерти. Это он не уследил, он не сделал правильно, он не докачал. Он во всëм виноват. Реанимация не для него, если от его рук гибнут дети. От этой мысли было ещë больнее. Абрам, не в силах подняться, так и пролежал до утра. Сначала лил слëзы, потом справлялся с истерикой, кричал. Лежал в молчании, обдумывая всë — сам вызов, смерть, разговор с родительницей. Свою истерику в отделении. В четыре утра снова начал плакать. Дрожал, рвано дышал, скулил. Обнимал себя, потому больше ему никто не мог помочь. Никто и ничто. Он чувствовал себя слишком разбито. Чувствовал себя уже умершим, как тогда. ☆☆☆ Январь. Совсем недавно закончились зимние каникулы, пришла пора школы, ранних подъëмов (которым, в целом, Абрам не изменял никогда) и бесконечных уроков. Он проснулся как обычно — в шесть утра. Какой-то странный звук раздавался снизу, но Абрам не обратил на это внимания. Спустился вниз, на кухне сделал чай, успешно выпил кружку вприкуску с какой-то выпечкой, которую купил вчера по дороге в школу. По дороге в ванную, располагавшуюся рядом с входной дверью услышал, как настойчиво разрывается звонок и кто-то долбит в дверь с железной силой. В непроснувшемся мозге всплыла мысль, что, возможно, это просто Леверетт, который опять поссорился с родителями и прибежал к нему. Абрам неспеша подошëл к двери и, не посмотрев в глазок, открыл замок, чтобы дать другу войти. —Опять ты... По голове прилетел тяжëлый удар. Затылок отозвался жуткой болью так, что Абрам нагнулся, уперев руки в коленки. Ещë один удар располосил щëку, которая загорелась от нанесëнного увечья. У парня в глазах поплыло — несмотря на это он остался стоять, надеясь, что, когда прояснится взгляд, он вышвырнет вошедшую мразь за дверь. Раньше, чем он успел что-то предпринять, он услышал голос, от которого пальцы похолодели, а по спине пробежался такой холод, что стало страшно. — Ты, сволочь, какого хуя вмешиваешься в мою жизнь? Прям как твоя мамаша, полная шлюха... Отца тебе явно не хватало. Отец. Отец. Та мразь, из-за которой Абрам так и не стал кем-то хорошим в этой жизни. Та мразь, голоса которой Абрам до кома в горле боялся. Боялся так, что не смог пошевелиться и только крепче вцепился в колени, не смея смотреть вверх — только вниз. Тяжëлый взгляд морально давил. Абрам знал — посмотрит в его глаза, и можно будет уходить в мир иной. Он боялся его до дрожащего голоса, до подогнувшихся коленок и беспрекословного подчинения. Страх сковал его целиком и полностью, сдавил грудную клетку, выбил весь воздух из лëгких и, кажется, остановил пульс. Стало ещë страшнее, когда Абрам услышал звук закрывающейся щеколды. Кажется, друзья его больше не увидят живым, если вообще увидят. Абрама пихнули ладонью в спину — самая добрая просьба от отца встать на колени. Абрам буквально упал на них, не смея поднимать глаза. Ему ещë раз прилетело по затылку — кажется, даже в ушах зазвенело. В глазах поплыло. Мужчина небрежно взял его за подбородок, подняв голову так, чтобы он смотрел на него. Абрам внутренне задрожал — чëрные глаза, такие же как у него, в которых не было ничего, кроме желания убивать. Брови, смещëнные ближе к переносице, стремились вверх, уже показывая ненависть к сыну-отбросу. Рот, искривлëнный в сумасшедшей улыбке. Страх забрался в каждую клеточку организма, пробрал все органы. Сдавил Абрама полностью. — Забыл разве, как нужно себя вести?! «Забыл разве...» — чëрт, нет, нет, нет, НЕТ, НЕТ! Только не это! — Нет! Пожалуйста, не нужно! — отчаяние. В глазах уже мутно, но он всë ещë смотрит на отца умоляюще. Просит пощадить. Удар снова пришелся на щеку, но Абрам слабо почувствовал боль. Часть лица онемела. Вторую ждала та же участь. Отец скривил лицо, видимо, недовольный мольбой. — Ты такой жалкий. Такой слабый. Такой... Такой противный. Я в тебе воспитывал не слабохарактерность, гниль. Во что ты превратился, дегрод? Хотел бы Абрам знать. Все его надежды порушили. За пару секунд его полностью разбили, раскромсали на тысячи осколков и втоптали в землю. Отец опять замахнулся — Абрам зажмурился. По лицу снова прилетела пощëчина намного сильнее, чем в прошлые разы. Он тут же болезненно скривился, опустив голову. Знал, что это фатальная ошибка, и всë равно опустился ещë ниже в глазах отца. Единственным желанием было побыстрее отключиться, чтобы ничего не чувствовать. В глазах от тяжëлых побоев плыло, темнело. Абрам сжал челюсть после очередного удара — всë лицо прошибло адской болью так, что парень откинул голову назад. Стало только хуже — затылок заныл. — Тобой только кровь из-под трупов убирать. Тряпка. По голосу Абрам понял — у отца от злости лицо перекосило. Резко в голове вспыхнули воспоминания одиннадцатилетней давности. Перед помутневшим взглядом они летали как бабочки, стремились вверх и нагоняли ещë больше ужаса. Кажется, в детстве это было менее больно. Если с ним так обходятся, то что будет дальше. От этой мысли стало ещë страшнее. Несмотря на ужас всей ситуации, Абрам даже не пытался противостоять отцу — знал, что это бесполезно. Знал, что для него это закончится худшим исходом. Закончится смертью. Хотя лучше умереть, чем жить дальше. Со всеми травмами, в том числе моральными, жить будет тяжело. У него не будет смысла стараться сохранить себе жизнь, если еë уже разрушили. Его больно пнули в бок — Абрам упал, как тряпичная кукла, стукнувшись виском об пол. Все места, получившие увечья до этого, вспыхнули болью. В голове осталась одна мысль — побыстрее потерять сознание. Побыстрее не видеть и не чувствовать того, что с ним делают. Как наносят травмы, как его ломают. Медленно рушат всë то, что было выстроено по кирпичикам. Заставляют задуматься о суициде и подводят за руку к самому краю крыши, с силой толкая вперëд. Только он почему-то не летит, но чувствует сильный удар в живот и сжимается больше. Кулак прилетает в грудную клетку. Чувствует, как вспыхнула от боли нога, на которую встала огромная туша в два раза больше Абрама по всем параметрам. Чувствует боль по всему телу, чувствует все удары то в голову, то в тело. Чувствует, как по лицу уже стекает тëплая кровь — она заполняет глаз так, что он уже не видит себя избитого в зеркале. Не видит того, как его избивают, и слава богу. Контрольный удар приходится в тот же самый висок. В глазах потемнело. Абрам потерял сознание. ☆☆☆ Голова жуть какая тяжëлая — нет сил не то что еë поднять, а даже открыть глаза. Абраму удаëтся это с трудом. Он обнаруживает себя лежащим на диване, чувствует запах запëкшейся крови. Обстановка плывëт — лестница в его глазах покосилась, вторая часть дивана вообще улетела куда-то в бок. Кривая фигура отца, медленно расхаживающая по квартире, тут же отрезвила сознание. Все надежды на то, что это просто был ужасный сон, разбились. Растëрлись в стекольную крошку, осколки которой больно вонзились в мозг. Отец смотрел прямо на него. Вот его фигура медленно плывëт в его сторону — он присаживается перед ним на корточки с каким-то обезумевшим взглядом и всë такой же жестокой улыбкой. — Давай папа научит тебя, как нужно вести себя с ним правильно? Что-то это Абраму напоминает, но он не понимает, что конкретно. Со страхом в глазах смотрит на отца, пока тот слишком медленно поднимает руку, но не для того, чтобы замахнуться. Он, приподняв футболку, ложит еë на поясницу Абрама, придавливая его к дивану. Глаза мальчишки — сейчас он не парень, он беззащитный семилетний ребëнок, подвергающийся насилию, — раскрываются в ужасе. Нет, только не это. "Папа" водит большим пальцем по его коже, забирается пальцами под резинку нижнего белья. "Папа" смотрит на него, наслаждаясь полученной реакцией. Он, достав руку из под одежды сына, поднимает его за шею так, чтобы он опустился на колени рядом с диваном. Сам присаживается на него, расстëгивая молнию на штанах. Абрама дëргает в сторону. Блять, нет! Он рыдать готов. Готов молить о том, чтобы отец не делал его шлюхой. Но было поздно. Он, разлëгшись в вальяжной позе, достал член из трусов. Мерзко. Противно. Абрам уже чувствует себя грязным. И свой рот тоже грязным. Сожрать после этого кусок мыла не поможет. Глотнуть хлорки тоже. — Давай, сделай папе приятно. Научись себя с ним вести правильно. Абрам противится — отклоняется назад, подальше. Отец, недовольно вздохнув, подаëтся вперëд — накрывает голову беззащитного Абрам рукой, двигая его ближе. Другой рукой берëт свой член, поднося головку ко рту сына. Абрам крепко сжимает челюсть — всë лицо прошибает болью. Он готов терпеть, только чтобы не делать "папе" "приятно". Отец тут же взбесился — руку, до этого лежащую на затылке, перенëс на подбородок сына. Надавил на него, силой разжимая челюсть. Член оказался во рту Абрама, и он готов поклясться, что это самое мерзкое, что вообще могло там быть. Отец перенëс руку с члена на затылок, самостоятельно двигая голову Абрама то вперëд, то назад. Абрам упирался — проезжал зубами по напряжëнному органу, сжимал челюсть, стараясь сделать хоть немного больно. Отец кривился. Жутко кривился от боли, стараясь рукой разжать чужой рот. Бесполезно, его сын непрошибаем. Он всë ещë упирался, видимо, не усвоив урок. — Хорошо. Ты, походу, меня не понял. Неудачная попытка минета закончилась. Во рту Абрама стало свободно. Вроде облегчение наступило... До того момента, пока отец не встал, снова за шею отправив сына на диван. Резким движением рук снял с Абрама шорты и нижнее бельë. Проклятье. Абрам услышал звук ремня, выезжающего из шлëвок. Кажется, у него началась истерика ещë до того, как первый удар пришëлся на какую-то из частей тела. Из глаз невольно потекли слëзы, Абрам истерично скривился, когда спину прожгло ударом от ремня. Затем ягодицы, опять спину. Отец жестоко избивал его ремнëм, не жалея силы. Выкладывал еë всю на удары. Полосил по ноющим ягодицам так, что они, по ощущениям, уже были бордовыми. Абрам выгибался от боли, скрывал истеричный смех, пока из глаз искрами летели капли слëз. — Вот так, послушный мальчик. Отец бил так, что заднюю часть тела Абрам уже не чувствовал. Первое время пытался кричать, но всë тщетно. К концу издевательств уже молчал, задыхаясь от боли и истерики. Отец, довольный своим художеством, откинул ремень — он пролетел мимо глаз Абрама. Затем пару секунд переводил дыхание и, собравшись с силами, вставил член. Абрама прошибло болью — он сам сошëл с ума, то ли ухохатываясь, то ли воя от того, насколько же нестерпимо горел зад. Адское пламя, не иначе. Такого ужаса даже в детстве не было. Он, конечно, будучи семилеткой, дрочил отцу, пока тот пихал в него пальцы, но чтобы в него так сильно вдалбливались... Это был кошмар. Отец всë сильнее толкался, да так, что у Абрама потекла кровь. Он сжал руку на затылке сына, приподнимая его голову навстречу себе, всë глубже входил, пока Абрам нервно глотал воздух, захлëбываясь в собственных слезах. Надежд ни на что не было — ни на светлое будущее, ни на завтрашний день. Даже на своë спасение надежды не осталось. Ему оставалось только между вторым кругом истерики молить отца прекратить, но тот даже слушать не хотел, нанося ещë больше боли сыну. Абрам потерял всë. Потерял себя, всю свою жизнь и тело. Он потерял музыку, потерял кадетский класс, потерял Надю и потерял Леверетта. Потерял сознание, пока кричал от боли. ☆☆☆ Было больно. Все тело ломало, зад горел, а били с каждым разом еще сильнее. Били в грудную клетку так, что раздавался хруст. Били по голове, по ногам, в живот. Главное, чтобы не повредили органы, хотя... Плевать уже. Легче умереть. Единственное, что не делали —не резали... Кажется, и такие практики были в пять лет. Отец ненадолго отлучился — боль не прекращалась даже после его перерыва. Как он сказал: "нужно перекусить, все-таки воспитывать уже взрослого ребëнка слишком тяжело". Абрам уже во второй раз лежал на полу, смотрел, точнее, пытался смотреть в одну точку. Взгляд судорожно бегал по окружающим предметам, цепляя лишь их часть. Крошечными остатками сознания начала обретать фигуру мысль выпилиться хоть чем-нибудь, даже если это будет чертова ручка. Отец подошёл, сверху посмотрел на сына, скривил лицо и кинул тарелку рядом с его головой. Пара осколков отлетела в щеки, пара задела руку. В целом, это совсем неважно. Всë тело болело так сильно, что уже и всë равно было, что повреждено больше. Абрам ничего не чувствовал кроме жгучей боли. В черепе вместо мозгов была, по ощущениям, жижа, а из мыслей была только картинка перед собой. Жалкое зрелище из осколков его любимой тарелки, испачканной в еде. Кажется, он был таким же, как она — разбитым и чертовски грязным. Ему уже ничего не могло помочь. Даже если склеить, он всë равно развалится. Такую только в мусорку. И Абрама тоже в мусорку. Отец смотрел сверху, поливая его оскорблениями. Параллельно пинал. Называл шлюхой, шмалью, гнидой, сволочью. Желал, чтобы сын умер. Доводил морально, потому что физически на теле Абрама не осталось живого места. Он чудом жил, переживая уже десятую истерику. Откашливался кровью, пока чувствовал удары. Он не знал, сколько время, не знал, как долго продлятся мучения, и заново готовился к худшему. А готовиться-то было к чему. Отец, видимо, недовольный результатом, снова отошëл на кухню — Абрам только услышал звук открывающихся ящичков. Открыв, походу, нужный, Абрам услышал звук переливающегося метала. Отец подошëл к нему и, не видя реакции, пнул его в живот, переворачивая с бока на спину. В его руке блестел недавно заточенный нож. Острый, как стекольный осколок. Абрам, до этого обессиленный, снова почувствовал, как глаза наполняются ужасом. Голоса, до этого звонкого и певучего, уже не осталось. Абрам одними губами шептал "не надо, пожалуйста!". Отец, наслаждаясь чужими мучениями, присел на корточки. Довольно осмотрел сверкающий кухонный нож, и поднëс его к лицу. Щеку рассекло лезвием. Тут же по ней посочилась алая кровь. Ровно два пореза остались на щеке Абрама — шли от самого яблочка щеки к концу челюсти. Отец желал большего — разукрасив лицо , поднял футболку. — Какое красивое у тебя тело. Стройное, как у последней шлюхи, стоящей на трассе. Кажется, между рëбрами рассекли кожу. Потом под ключицами. Рисовали какой-то неизвестный рисунок, который был понятен только отцу-маньяку. Он видел в этом какое-то особое восхищение, увлечëнно проводя металлом по нежной подростковой коже. Абрам чувствовал только боль, вздрагивая с каждым новым порезом. Снова потерял сознание, только в этот раз от того, что истекал кровью. Закончилась музыка, закончился Абрам. ☆☆☆ В больнице подростковое сердце не выдержало. Остановка из-за травматического шока. Врачи боролись за жизнь подростка всеми силами. Ломали рëбра, надавливая на грудную клетку, стирали кровоподтеки, вводили кислород. Отдавали себя взамен на жизнь. Пульс с каждым новым подходом увеличивался, а потом скакал как бешенный. Его восстанавливали дефибриллятором. Приводили Абрама в чувства, возвращали на этот свет, забирая его из рук смерти. Нежно обнимали, трогая лоб наконец-то задышавшего Абрама. Переживали. Абрам лично видел рай. Лично побывал там, посмотрел на себя — избитого, не дышащего больше со стороны, когда над ним метались врачи. Поговорил с любимым дедушкой. Тот запретил ему умирать — сказал, что, когда время Абрама придëт, он заберëт его. Избавит от всех страданий, а пока дал второй шанс. Отправил обратно — жить, найти смысл жизни, снова задышать. Звучит как бред, но для Абрама, разбитого вдребезги, это стало шагом через себя. Закрыв глаза он очнулся уже один в палате. Вокруг — миллион проводов и трубок, все они издают ужасный пищащий звук, который отзывается в голове нестерпимой болью. Хочется пробить себе уши, но он лежит, не в силах даже пошевелить конечностями. Лëжа в больнице без телефона и пребывая в истерике каждые пять минут и переодически дëргаясь, он желал выпилиться. Всем врачам говорил, что хочет умереть. Хочет сброситься с крыши, рассечь вены несчастным осколком тарелки. Залезть в петлю, утонуть. Засунуть пальцы в розетку, в конце концов, заказать киллера на себя же. Молил всех о смерти, видя перед глазами лицо отца. Он не видел больше жизни. Он видел только собственные страдания, чувствовал боль собственного тела, пару раз отключая себя от аппарата искусственной вентиляции лёгких. Шугался всех, кто подходил к нему ближе, чем на пятнадцать метров. Ни с кем не говорил, даже с психиатром, которая ежедневно посещала его палату. Абрам всë ещë не восстановился, но спустя месяц, проведëнный в больнице, нашëл остатки себя. Постепенно воскрешался из пепла, как феникс. Бессонными ночами думал, что ему делать помимо, конечно, самоубийства. Видел реаниматологов и, хоть боялся их подпустить к себе, находил в них своих героев. Нашëл себя. На выписке, со сломанными костями, смотрел на героев в халатах без искры в глазах, но с восхищением. Тогда появилась первая мысль о том, что он хотел бы быть реаниматологом. Спасать таких же, как он. Разбитых, желающих не жить больше, чтобы получить второй шанс. Держа человека за руку, бежать наперегонки со смертью, чтобы вытащить его с того света. Музыка снова зазвучала. Абрам потерял всë, но ослабший, со сломанными пальцами он снова учился есть самостоятельно, играть на инструментах, писать. Учился заново жить. Тот ад, который он пережил, он не забудет никогда. Он будет в каждом его шаге. Будет преследовать попятам, будет присутствовать в каждой вещи, в каждом взгляде. Он будет везде, и Абрам будет вспоминать его каждый день, чтобы снова найти в себе силы жить.