ДУРНАЯ КРОВЬ!

Снова тот ад, пережитый шестнадцатилетним им, вернулся. Абрам достал телефон, пока неотрывно смотрел на себя в зеркало. Он нашëл в себе силы заглянуть в загоревшийся в его руке экран. На нëм висело сообщение — пропущенный от мамы. Мамы. В семь вечера. Кажется, четыре утра — не самое лучшее время, чтобы звонить, но Абраму плевать. Позвонить бы уже хоть кому-нибудь, чтобы заглушить всю боль, отбивающую в сердце. Он набрал номер. Гудки тянулись бесконечно долго. Абрам уже хотел отчаяться, как вдруг трубку подняли. — Абрам? Абрам, что-то случилось?! — Почему звонила? — а в голосе столько боли, столько пролитых слëз. Наверное, материнское сердце сделало сальто, тут же начиная ныть от боли. — Я... Спросить хотела, поедешь к бабушке, чтобы отметить с нами Новый год? Абрам метался. Выходить никуда не хотелось, хотелось только страдать, желая умереть. Не быть больше врачом, чтобы только не терять пациентов. Для него смерть была полным потрясением. Он был собственным разочарованием, утопая в бесконечной вине. Но к бабушке... К бабушке поедет. Бабушка была единственной, с кем он общался после прерывания всех связей с семьëй. Была единственным человеком, кто знал о его диагнозе. Когда он учился в университете, то часто ездил к ней в гости на чай, играл ей на пианино, рассказывал все накопленные переживания, когда было тяжело. Он очень, очень любил бабушку. Жаль только, что из-за ординатуры никак не получалось поехать в Москву. Он долго молчал, мама даже несколько раз спрашивала, всë ли хорошо, пока Абрам не сказал тихое "поеду". — Отлично, будешь жить у бабушки. Я ей днëм позвоню, скажу, что ты приедешь. Абрам, у тебя точно всë в порядке? Он не выдержал. Излил всю душу, снова начиная плакать. Чуть ли не кричал, виня себя в смерти ребëнка, говорил, что не достоин быть врачом. Захлëбывался, пока рассказывал о недокаченном сердце, о звонке маме девочки. О том, как ему было больно, как он снова хотел умереть. Рассказал о боли, нанесëнной Левереттом, много повторял слово "мама". Просил маму помочь, утопая в собственном несчастье. — Мам, я плохой врач. Я ужасный, ужаснейший человек. Мам, я просто... Скажи, я правда не достоин жизни? — Абрам, сынок. Ты хороший врач. Ты отдаëшь себя профессии. Ты даришь детям билет в жизнь. То, что люди делают тебе больно — не твоя вина. Прости и меня за то, что меня столько лет не было рядом с тобой. Мне больно слышать, как ты винишь себя в том, что от тебя не зависело. Я горжусь тем, что у меня вырос такой хороший сын. Такой трудолюбивый, искренний. Дедушка тобой гордился бы. Он всегда хотел, чтобы ты дарил людям счастье. — Она говорила тихо. Скорее всего в доме все спят и она вышла куда-то. Еë голос звучал в ушах Абрама, он внимал каждому слову, которое она скажет и только больше захлëбывался в своëм несчастье. — Знаешь, даже на расстоянии, даже не общаясь с тобой... Я слышала о тебе только хорошее. Ты хорошо учился в школе, ты хорошо учился в университете, от твоего заведующего, от Илюши я слышала только то, что ты хороший врач. Лучший ординатор, даришь всем любовь. Ты опора для стольких людей. Ты самый любимый мой сын. Самый, самый. Мой сынишка, всë ещë маленький мальчик, который всегда старается быть во всëм лучшим. Я очень тебя люблю. Столько слов от неë Абрам не слышал никогда. Он снова плакал, но уже от того, как сильно она его любила. Как бы он еë не ненавидел, как бы не презирал еë за то, что она его бросила, но сегодня, в четыре утра, ему очень, очень нужна была мама. Мама, самая любимая, самая близкая. — Мам... — Хочешь, я приеду? — Она, не дожидаясь ответа, тут же его перебила. — Я приеду. Ты всë ещë живешь на Крестовском? Он смог сказать только "Да". Мама тут же отключилась. Абрам не знает, сколько так пролежал. Пять, десять минут, полчаса. В дверь позвонили. Он с трудом поднялся впервые за несколько часов беспрерывной истерики. Всë ещë во вчерашней одежде, отпечатавшей на себе чужую смерть. От резкой смены положения в глазах потемнело. В коридоре, окутанном тьмой, он еле нащупал щеколду, проворачивая замок пару раз. Мама залетела в квартиру, крепко прижимая к себе сына. — Мой любимый Абрамка, мой сынок... Господи, ты чего тут, совсем отчаялся..? — Мам, а кто-нибудь знает, что я, ну... — Лëша. Муж. Пока я с тобой говорила, он проснулся, услышал, как называю тебя сыном. Пока собиралась, объясняла, что и как. Он, конечно, сначала не поверил, потом в шоке был, согласился отвезти. — Она, немного отвлëкшись, нащупала рукой выключатель и включила свет. Отодвинув Абрама за плечи, посмотрела в его глаза и ахнула. — Господи, Абрам. А глаза-то какие красные... Сколько ты плакал, солнце моë? — Много. И долго. — Нэйтана я за шкирку вышвырну, никогда больше в доме моëм не появится. Никогда мне не нравился. Давай, пошли, попьëм чай. Абрам наконец отлип от маминых рук и прошëл на кухню. Наконец включил свет в доме. Мама шла за ним — приговаривала, какой хороший у Абрама ремонт. Спокойный, стильный, хвалила сына за то, что он хорошо постарался. Абрам помнил — мама, кажется, любит чай с малиной, по этому, быстро достав из морозилки замороженную малину, щедро всыпал в кружку с фигуркой дельфина на дне. Включил чайник, налил в обе кружки заварки. Молчал много — сил говорить не было. В основном говорила мама, и всë по поводу квартиры. Не отвлекалась почти. — Так, семь утра будет, надо будет Лëве позвонить и бабушке... Вещи пока соберëшь. — А чë мне собирать? В сумку покидать что-нибудь да и всë... — А два костюма? На новогодний вечер и Рождество. Ты чего, все родственники будут! И тëтя Лаура приедет, и дядя Рустам. И двоюродные... И ещë миллион каких-то родственных связей, от мысли о которых у Абрама уже кругом голова пошла. Ну вот чëрт его дëрнул сесть в машину к Леверетту... Лучше бы жил и ни с кем не общался дальше, чем теперь расплачивался за свои ошибки таким количеством общения. У него аж глаз начало косить, точнее веко, пока щелчок электрического чайника не отвлëк его. Он налил ещë кипящую воду в две кружки и поставил их на стол — одну прямо перед мамой, вторую перед собой и сел рядом с ней. — А вообще знаешь, может и хорошо, что ты первый. Остальным только придëтся столкнуться, а ты уже. Главное — не потерять сострадание. Это точно. Может, она и права. Может, для Абрама во второй раз это не будет так... Так больно. А может, и будет, потому что он сам знает, что такое смерть. Пережил уже две. Душа, конечно, обретает наконец покой, но это всë ещë разбивает вдребезги. Это всë ещë дико ломает. От одной мысли Абрам готов снова плакать, но упорно сдерживается. — Почему ты вообще решил ремонт сделать? Хороший вопрос. Надо хорошенько подумать, чтобы не проболтаться о том, что произошло, когда был старый ремонт. Как объяснить маме, что он хотел бы стереть квартиру вообще с лица земли, потому что всë ещë, несмотря на совсем другую мебель и покрытие, он ходил по собственной крови? Да никак, в общем-то. В пять утра уже мозг не варил, чтобы придумывать что-то заумное. — Старый приелся. Красок в жизни захотелось. Мама и сын просидели так до семи утра — за разговорами, за совместными сборами сумки на две недели. Абрам спустя два часа лежал на диване, на маминых коленях, и смотрел в потолок. Смешно, конечно, выглядело — он, здоровый лоб под метр девяносто, лежит на коленях хрупкой маленькой женщины. Лежит и просто расслабляется, пока она непринуждëнно с ним болтает. Почему он так соскучился по ней? Почему не презирает, как раньше? Мама набирала номер бабушки, чтобы предупредить еë о приезде сегодня в три, и Абрам будет жить у неë. Она, походу, была только за, потому что весь разговор не продлился больше, чем минуты полторы. Затем она набрала номер Леверетта. — Лëва, чтобы в этот раз Нэйтана не брал. Нет, я сказала. Вот хоть в цифру восемь свернись — нет! Да что ж ты... Слушай, я всë понимаю, но давай как-нибудь без него. Меня беспокоит твой внешний вид постоянно, когда ты с ним приезжаешь. Бледный весь, худой. — Она, немного выслушав его, молчала. Потом опять заговорила, но уже намного строже. — Нет, мне вот его истерики совсем не нужны, особенно в Новый год! Ой, Абрам это вообще другое, ты сам его мучаешь своими горячо-холодно! Всë, билеты куплены, ты поедешь. Хоть плачь, хоть истери, в своëм доме, но в доме моей мамы я его не потерплю. На вокзале встретимся. Она отключилась, откинув голову на спинку. Начала недовольно говорить, что, мол, вот никогда Лëва никого не слушает и делает себе хуже. И другим тоже. Сильно возмущалась с его поступков. Потом начала беспокоиться, как крестный переживëт поездку без своего любимого. Абрам на это только хихикал — немного злорадствовал, конечно. Всë-таки их родство с мамой не оспоришь — она соглашалась и со стилем квартиры, и с мнением сына об отношениях Леверетта. В общем, невольно поддерживала Абрама во всëм. Он, немного поболтав с ней, вдруг очнулся — блин, заведующего предупредить! Пришлось встать, найти брошенный на полу телефон и, вернувшись в гостиную, набрать Евгения Анатольевича. На звонок ответили почти сразу. — Здравия желаю, товарищ заведующий отделением. У меня в общем тут такое дело... —Абрам уже собирался с мыслями, чтобы сказать новость, как его перебили. — Можешь не приходить сегодня. И завтра. И всю неделю. — Новогодний сюрприз, ëпта. Заведующий разрешил всë, ещë и таким сочувствующим тоном, при чëм даже не выслушав. Рассказали уже, что ли? — А можно две...? Я просто в Москву уеду на каникулы... —Вообще-то через две недели у него был запланирован отдых кое-где в другом месте, но просить отдохнуть целый месяц это как-то слишком. Между Москвой и горнолыжкой он выбрал Москву. —Можно хоть три, тебе всë можно. Мне тут сказали, что ты полтора часа как при смерти лежал. Ну здрасте приехали. Да, правда. Как там, "у каждого врача бывает первая смерть"..? —Ну... Да... — Всë, отдыхаешь, о реанимации даже не думай. Знай, смерти всегда бывают, тут уж ничего не поделаешь. Плакать будем из-за этого все всегда. — Что-то совсем не обнадëживает. Абрам аж сделал грустную мордашку, начиная бегать взглядом по окружающим предметам. Заведующий, впрочем, не собираясь развивать эту тему, переключился. — Ужасных каникул тебе, Абрамка! — И вам кошмарной смены и кошмарных каникул. Чтоб всë у вас в жизни плохо было! Мило. Любовь врачей — буллить друг друга, но в этом случае желать лучшего. Ах, как Абраму это нравилось. Он сбросил трубку, ложась обратно на мамины колени. — Всë, я свободен аки ветер. — Это у вас принято так — желать плохого? — Она немного шокированно на него посмотрела, подняв вверх брови. — Мам, ну ты чего. Если спокойной смены пожелать, то это будет кошмар для всех. То пациент опять скончается, то тяжëлые случаи будут. — Ужас какой! — А то. Во сколько у нас элка? — В девять утра. За билеты не беспокойся, я купила. — Абрам, не спавший, сразу и не понял, каким образом, по этому задал соответствующий вопрос. Чего он не знает о своей маме? — Откуда у тебя мой паспорт. — Я же мама, у меня всë есть. Конечно, твой первый, но всë-таки есть... —А, точно. Ей эти копии нужны были для работы. Отлично, заботой меньше — оно и лучше. Можно ни о чëм не беспокоиться. Главное пару тетрадей с лекциями взять, чтобы убить время в Сапсане. Как раз есть парочка лекций, которые нужно написать. ☆☆☆ Абрам стоял на вокзале и, пока мама отошла, курил. Не хотелось, чтобы кто-то знал о его плохой привычке, тем более она. Его задача на следующие две недели — не спалиться. Ему вроде двадцать пять, а вроде и четырнадцать, когда страшно, что кто-то из родных узнает о том, что он курит, даже если всю жизнь прятаться ему было не от кого. Плевать, главное никого не разочаровать, не показать детям плохой пример. Он только спрятал под в карман, как сзади подлетела целая толпа — радостная Вероника, летящий к Абраму на всех порах Илья, спокойно идущий с какой-то недовольной миной Леверетт, ведущий собаку за поводок. Побритый. Красивый такой сразу стал, помолодел лет на двадцать, что Абрам даже на нëм взгляд задержал. За всеми ними шëл мужчина с ровным лицом. Просто ровный мужик, у которого ни один мускул, по ощущениям, в этой жизни не двигался. Всю эту свиту закрывала мама, быстро бегущая на своих каблучках. Идиллия. Прекрасная семья. При виде всего состава Абрам подумал, что он, наверное, вообще не вписывается. Выше всех, с помотанным от бессонной ночи лицом, ещë весь в белом, как из больницы. Вся свита была, как ни странно, в чëрном. Илюша, хоть и был маленьким, чуть ли не снëс Абрама с ног, и он чудом устоял на своих двоих, затем присев на корточки, чтобы обнять мелкого. — Приве-ет, солнце! — Абрам, я скучал! Кажется, где-то он эту фразу слышал. Три месяца назад, затем два. Опять, что ли...? — А я-то как скучал, радость моя. Как ты? — Хорошо! Мы с тобой к бабушке едем, я тебя с ней познакомлю, она хорошая. Ох, знал бы ты, Илюша, что Абрам уже с ней знаком. Очень хорошо знаком. Настолько, что только она знает о всех скелетах в шкафу у Абрама. Любит его больше, чем собственную дочь. Единственная знает о любви Абрама, хоть и школьной. Единственная знает, что Абрам всë ещë занимается музыкой, потому что в университетские годы обязательно на чаепитии играл ей на рояле. Единственная знает обо всех его переживаниях. Он в последний раз писал ей месяц назад, рассказывал, как живëт. Отправил ей видео, как играет на своëм антикварном рояле, стоящем в комнате. Спрашивал, как она, а потом... Потом затих. Потом Леверетт, потом страдания. Так забыл обо всех, что даже не вспоминал о себе, а тут... Отметит с ней Новый год. Прямо как в детстве. — Да что ты, мне мама твоя уже рассказала. — Вообще-то и его мама, но Илюше это пока что знать не обязательно. Он с ней договорился, чтобы она это объявила потом, в новогоднюю ночь. Абрам это пока трепетно хранил в секрете, в глубине души желая, чтобы Илья с Вероникой вообще не знали о том, что он — их старший брат. Но и маму называть по имени было как-то непривычно. Особенно после пяти часов, когда он называл еë беспрерывно то "ма", то "мам". — Всë, скоро элка приедет, давай, отлипай от меня! — Ну А-абра-ам... — Я ещë не со всеми поздоровался. Илья, наконец, отошëл. Абрам поднялся с корточек, подошëл к Веронике, отбивая ей "пять", пожал руку Алексею. Он спокойным тоном сказал " Здравствуй, Абрам", выделив его имя. Че за выкид? Абрам вот даже думать об этом не хотел, быстро переключившись на Леверетта. — Хуху, чирик. Ты чë такой кислый? — Ничë. Отстань, рожа, всю малину мне попортил. Это ещë что такое. Даже привет не сказал, а уже выкатил обвинения. Абрам посмотрел на него сверху с тупым лицом, вообще отказываясь воспринимать этот выкид друга в его сторону. — Слушай, попроще будь, ты потом прекрасно развлекался. — Да-а, конечно, мне ж так классно думать, что ты ходишь мучаешься. — Оу, как мило. — Абрам прикусил указательный палец и вдобавок подмигнул другу для пущего эффекта. Затем похлопал Леверетта по плечу, мол, не парься и вообще об этом не думай. Соврал, конечно, потому что отношение друга к нему его сильно беспокоило, периодически отвлекая от работы. Он старался не обращать на ту ситуацию внимания, а всë равно мысленно возвращался к ней. Выплëскивал весь свой гнев и обиду на бедном рояле по ночам и ложился спать с опустевшей головой, с утра обновляясь до «заводских настроек» — опять думал о перетрахах друга и игноре от него. Электричка остановилась у перрона — двери открылись. Что ж, пора переключать тему. — Пошли, урод, потом обсудим, в следующем году. Абрам, немного отойдя, поднял свою сумку и забежал вслед за семьëй в вагон. Он тут же осмотрелся — мама окликнула его, указывая на место, где он будет сидеть. У окна дети, рядом с ними — Абрам и Леверетт, родители купили себе места у другого края и, уже расположившись, ворковали между собой. Мило. Плюсом было то, что мама купила места, где был столик, по этому Абрам, как только сел, достал тетрадь по анестезиологии и реаниматологии, раскрыл планшет и сел писать конспект, не дописанный ранее. Часто хмурился, в шуме вагона перечитывая текст по нескольку раз, быстро записывал слова ровно полтора часа, пока не решил сделать перерыв. Тут Вероника рядом с ним отвлеклась от телефона, заглядывая в тетрадь. Присвистнула, мол, вот это да. Попыталась прочитать, узнавая только слово "кровь" и, так и ничего не расшифровав, откинула тетрадку со словами "как ты вообще это понимаешь" — Да обычно. "Кровь - суспензия клеток и частиц, взвешенный в коллоидах плазмы" — ну, чего тут не понятного? — Всë! Боже, медицина это так сложно... — Зато интересно. Абрам, надо сказать, получил после клинической смерти новые навыки — быстрое усвоение информации, феноменальную память и хорошее абстрактное мышление. С этими умениями стало намного проще учиться как в школе, так и в университете. Хватало пару раз прочитать текст по анатомии или латинскому — и он уже всë запомнил. Быстро учился, летал по программе как электровеник и ни в чëм не напрягался. При чëм запоминал всë так, что даже на шестом курсе прекрасно помнил теорию с первого. Его мозг был целой кладовой информации, которую бы типичный студент-медик забыл бы на третьем курсе. Он помнил каждое сыгранное произведение, мог воспроизводить любое, услышав его два раза. Сам сочинял музыку, когда сидел за инструментом. Быстро обучался новому — всего за шесть месяцев после пыток отца он восстановил свои музыкальные навыки, придя к ещë более лучшему результату. Стал пианистом-виртуозом, лучшим студентом. Он во всëм был лучшим, сам того не осознавая. Бегал от себя же, с каждым днём всë больше сомневаясь, что он на что-то способен. ☆☆☆ Электричка неслась с бешеной скоростью мимо бесконечных лесов, сметала всех птиц на пути, оставляя за собой лишь ветер. Беспечно гнала по рельсам, чтобы довезти пассажиров до конечной точки. За еë бортом была на удивление солнечная, хоть и морозная погода. Снег сверкал и искрился, закручиваясь немного, когда мимо пролетал Сапсан. Совсем скоро пейзаж сменился на частный сектор какой-то деревни, затем перешëл на многоэтажки. Скорость немного снизилась, когда за окном появились первые очертания московских домов. Бесконечных многоэтажек, которые перешли в маленькие дома, оставшиеся от исторической части города. Электричка прибыла на Ленинградский вокзал, окончательно остановившись. Абрам снова в Москве, в этот раз не один выходит из вагона, а в сопровождении целой семьи. Идëт сзади, незаметно делая затяжки. Леверетт, быстро уловив его темп, взял с ним один уровень. Теперь они уже оба шли вместе — другу в лицо летел полупрозрачный пар. Они изредка переговаривались между собой на тему того, что произошло в доме Леверетта, по дороге до метро разрешив все недопонимания. Удивительно, как легко оказалось решить всë то, что больным грузом лежало на душе у обоих столько времени. — Короче, я не очень рад, что он тебя типа... Ебëт, хотя по его взгляду вообще не видно, что он это делает из любви. Ещë и так жëстко. — Вообще-то это было немного по-извращенски, не думаешь? Вот ты стоишь так сорок минут и смотришь, как меня в любых позах. — Он посмотрел на Абрама с противной улыбочкой, тут же начиная хлопать его по плечу, мол, не сердись. Абрам уже завëлся, начиная свою недовольную тираду. — Леверетт, я врач. Мне насрать, в каком ты виде. Я просто ждал, пока меня хоть кто-то из вас заметит. Мне всë это ваше... — он шëл с таким лицом, как будто съел лимон, — короче мне до ваших, и в целом любых половых актов дела нет. Фу, секс. — Да ладно, тебе сколько лет? Вроде старше меня, а ведëшь себя как девственник. — Ага, на пол года, ебать разница! То, что мне не хочется кого-то трахать — это достижение? Тут Леверетт выдал то, от чего Абрам закашлялся дымом, делая глаза по пять копеек. Ну и умеет же удивлять, урод. — Ну раз тебе не нравится, что он меня ебëт, так сам сделай как тебе будет по душе. "Да мне по душе только тебя трахать не хватало" — Абрам выпал, так и не в силах ничего ответить. Собаки под ногами не было — Цезаря за поводок вела Вероника, по этому Абрам, видимо, сойдя с ума, тоже решил сделать внезапный мув. Он чуть обогнал Леверетта и поднял его на плечо, придерживая за ноги. Леверетт тут же начал истошно орать что-то в духе "опусти меня, мразота". А Абраму было хоть бы хны — Леверетт был совсем не тяжëлым (или это Абрам так много качался в зале?), по этому он даже не обращал внимания на чужие крики, подходя к семье. Вот с этого выпали все — Вероника охреневше хлопала глазами, раскрыв рот, Илья голосил о том, что Абрам очень сильный. Мама смеялась, и только отец семейства опять шëл с серьëзным лицом. — Сволочь, опусти меня! — Лежи и радуйся. — через несколько попыток Леверетт сдался — обмяк, смотря на уходящую вдаль дорогу с кислым лицо и приобнял Абрама за плечи, чтобы не свалиться. В целом в этом не было нужды, потому что Абрам, по ощущениям, как будто пушинку нëс и даже глазом не моргнул. Леверетт вообще-то был на десять сантиметров ниже, соответственно и весил меньше Абрама. Тот в зале поднимал в три раза больше своего веса, килограмм сто пятьдесят, по этому друг для него был лëгкой разминкой. Леверетт, не понимая, откуда у него такая сила богатырская, вслух задал интересующий вопрос. — Откуда в тебе столько силы? — А ты думаешь, СЛР — это легко? Да таких, как ты, через пять минут самих надо будет с того света вытаскивать, а я и сорок могу. И пятьдесят, и час, если понадобится. — Ох, тоже мне, прям так сложно? — было произнесено с издëвкой, как будто Леверетт не верил, что сердечно-лëгочная реанимация — это и правда тяжело. Абрам на это только глаза закатил. — Пф, я тебе дам подушку покачать и посмотрю, как ты справишься. Ну ты главное держи в уме, что подушка — не кости с лëгкими, и конечно, будет проще, по этому результат дели на два. — Да я лучше тебя справлюсь, сволочь. — Ага, конечно... —Абрам засмеялся про себя, на виду лишь усмехнувшись. Мимо них прошла бабулька, вслед крикнув "педики несчастные!", на что оба парня истошно начали орать со смеху. Абрам ржал, как не нормальный, пока Леверетт на его плече трясся, ещë крепче удерживаясь за чужую шею. В метро пришлось опустить Леверетта на землю — он аж расстроился, что теперь нужно будет передвигаться на своих двоих. Вагон был битком забит пассажирами, спешащими кто домой, кто на работу. Абрам вдохнул — он уехал из Питера, но Питер не уехал из него, и он тут же почувствовал, как будто снова едет на работу. Незабываемое чувство. В мыслях проскочила мысль о том, что "вот бы сейчас сесть в машину Леверетта и добраться без этого огромного количества людей домой". В этот раз домой к бабушке. Что ж, жди, бабуля, мы уже скоро. ☆☆☆ — Ай-яй, мои золотые наконец приехали! — первое, что раздалось с порога, как только открылась дверь в бабушкину квартиру. Бабушка обняла каждого, потому что не видела родных с самого лета. Зажержалась на Абраме подольше, покачав его в объятиях в разные стороны, и приговаривала, что давно его не видела. Говорила, как он вырос, как взгляд взрослее стал. Абрам на это только с довольной улыбкой хихикал, подмигивая маленькому Илюше. — Абрамка, ну что, как ты там на работе, как жизнь? Играешь ещë? — Бабуль, ну тихо, тихо... Никто ж не знает. В больнице нормально всë, мне в ординатуре нравится. — Абрам тут же засмущался и опустил взгляд куда-то в пол. — А, всë, поняла, поняла... — Она тут же стушевалась, тыкая пальцем прямо в Абрама, а потом посмотрела на всю семью. — Ну что вы в дверях стоите-то? Проходите, кровати все застелены, вам только вещи разложить осталось. Абрам скинул обувь в огромной прихожей, поставив еë на полочку, и этим жестом привлëк Веронику. —А ты откуда знаешь, что туда ложить надо? Ëпта, и что ответить? Абрам аж заметался, начиная тянуть то бэ, то мэ и бегал взглядом по окружающей мебели. — Так я с Левереттом тут был! О, нашлась одна хорошая мысль. При каких обстоятельствах — Абрам решил не уточнять, чтобы лишний раз не спалиться, что это вообще-то квартира и его бабушки тоже. Девушка лишь протянула что-то вроде "поня-ятно", и ушла вглубь квартиры. Абрам упорно делал вид, что был в этой квартире в первый раз, а не в сотый и, пока вокруг никого не было, объяснил бабушке, почему лучше не подавать виду, что они знакомы. Она согласилась и, похлопав его по плечу, повела в комнату, чтобы как бы показать, где он будет жить. Абрам всë это время глазел на всю окружающую обстановку с удивлëнными глазами, пока поднимался по лестнице, — у бабушки была двухуровневая квартира,— уловил взглядом чëрный закрытый рояль. Прошëл к комнате, где уже кто-то раскидывал шмотки и носился как угорелый. Затем, войдя в комнату с сумкой на плече, обнаружилось, что он будет жить в комнате с Левереттом. И будет спать с ним на одной кровати. Бля.