Пока горит пламя

      Утро пришло серое и холодное — как будто город решил не просыпаться полностью, а только приоткрыть один глаз и посмотреть, что будет дальше. Свет пробивался сквозь тонкие занавески полосами, ложился на смятую простыню и на её плечо, которое лежало на моей груди. Вики ещё спала — дыхание ровное, глубокое, ресницы чуть дрожали во сне. Я не шевелился, чтобы не разбудить. Просто лежал и слушал, как за окном медленно оживает улица: далёкий гудок машины, шаги по тротуару, скрип открывающейся двери внизу.       Прошло минут двадцать, прежде чем она пошевелилась. Глаза открылись медленно, взгляд сначала расфокусированный, потом нашёл меня и стал теплее. — Доброе утро, — прошептала она хрипловато, не поднимая головы. — Доброе, — ответил я тихо, провёл пальцами по её спине — от лопаток вниз, медленно, почти лениво.       Она потянулась, как кошка, прижалась ближе, зарываясь носом мне в шею. — Сколько времени? — Почти девять. Ещё есть пара часов до того, как она обычно выходит.       Вики помолчала, потом вздохнула — не тяжело, а как будто сбрасывая остатки сна. — Тогда давай не торопиться. Ещё десять минут полежим. Просто так.       Я кивнул. Обнял её крепче. Её кожа была тёплой, мягкой, пахла мной и немного её шампунем. В эти минуты всё остальное — Моника, папка с записями, Винчесто в камере, чьи-то чужие планы — отодвигалось куда-то далеко. Не исчезало, просто становилось тише.       Десять минут растянулись почти на двадцать. Потом она всё-таки села, потянулась за телефоном на тумбочке. Я тоже поднялся, прошёл к окну, чуть отодвинул занавеску. Улица внизу выглядела обыденно: люди с пакетами, собака на поводке, доставщик на электросамокате. Ничего подозрительного. Пока. — Кофе? — спросил я. — Да.       Мы спустились в маленькую столовую на первом этаже. Там пахло подгоревшими тостами и свежим хлебом. Взял два больших стакана кофе в бумажных стаканах, пару круассанов. Сели у окна — не слишком близко к стеклу, но так, чтобы видеть вход в подъезд напротив. Вики сделала глоток, поморщилась — кофе был так себе. — План на сегодня? — спросила она, глядя в окно. — С девяти тридцати до двенадцати — наблюдение с той же крыши. Смотрим, выходит ли она, куда идёт, с кем. Если повезёт — увидим, куда она ходит по утрам. Потом решаем, как подойти. Вариантов три: случайная встреча в кафе, где она берёт кофе; подойти прямо у подъезда; или дождаться, пока она останется одна вечером. Последний — самый рискованный.       Вики кивнула, задумчиво крутя стакан в руках. — Я за первый. Кафе — нейтральная территория. Она не сразу поймёт, что мы не случайные люди. Можно начать разговор издалека. — Согласен. Но если она дёрнется — сразу уходим. Без преследования. Не хотим её спугнуть насовсем.       Она посмотрела на меня серьёзно. — Люци… а если она не захочет говорить? Если скажет, что ничего не знает, или просто уйдёт? — Тогда будем давить дальше. У нас есть записи, переводы, её старое имя. Она поймёт, что бежать уже поздно. Но сначала попробуем по-хорошему.       Вики медленно кивнула. Потом протянула руку через стол и сжала мою ладонь — коротко, сильно. — Спасибо, что не отговариваешь меня. — Потому что знаю: отговаривать бесполезно. И потому что ты права — это наш лучший шанс.       Мы допили кофе молча. Потом поднялись обратно в номер.

***

      Через час мы уже были на крыше заброшенного офиса напротив её дома. Тот же плед, тот же бинокль, тот же термос. Только теперь свет был дневной, резкий, и ждать было сложнее.       Я настроил бинокль. Вики села рядом, прижавшись плечом. — Началось, — тихо сказала она.       Я кивнул. В окне на шестом этаже мелькнула тень. Потом занавеска отодвинулась. Моника стояла у окна — сигарета в руке, взгляд скользнул вниз, по улице, будто она тоже кого-то ждала. Или чувствовала, что за ней уже смотрят. Мы молчали. Только дыхание — ровное, синхронное. Что бы ни случилось сегодня — назад дороги уже не будет.       Мы просидели на крыше почти три часа. Дождь прекратился, но воздух остался сырым, тяжёлым — от него волосы Вики начали завиваться мелкими завитками у висков. Она не жаловалась. Просто сидела, подтянув колени к груди, и по очереди смотрела то в бинокль, то на экран телефона, где я настроил трансляцию с одной из старых уличных камер, которую когда-то поставил один из наших людей в этом районе.       Моника вышла в одиннадцать сорок два. Тёмные волосы собраны в низкий хвост, чёрная куртка с капюшоном, в руках — маленькая сумка через плечо и одноразовый стаканчик кофе. Она шла быстро, но не суетливо — привычка человека, который знает, что за ним могут наблюдать, но пока не уверен, что именно сейчас наблюдают. Я передал бинокль Вики. — Смотри. Прямо на нас не смотрит, но голову поворачивает чаще, чем нужно.       Вики прильнула к окулярам. Её дыхание стало чуть чаще. — Куда она идёт? — Судя по направлению — в сторону той маленькой кофейни на углу Лесной и восьмой. Она берёт там кофе каждое утро уже две недели. Раньше ходила в другую, но после того, как в старой сменили персонал, перешла сюда.       Вики опустила бинокль, посмотрела на меня: — Ждём.       Мы дождались, пока Моника выйдет из кофейни и пройдёт метров пятьдесят по улице, прежде чем тронулись следом. Дистанция — ровно такая, чтобы она чувствовала наше присутствие, но не могла обвинить в прямой слежке. Если она обернётся — увидит просто пару людей, идущих в ту же сторону. Обычное дело.       Вики шла рядом, чуть ближе, чем обычно. Её рука лежала в кармане моей куртки — не для тепла, а чтобы в любой момент могла сжать мне пальцы сигналом. Я чувствовал её напряжение через ткань: ладонь чуть влажная, дыхание ровное, но поверхностное.       Моника не оглядывалась. Шла уверенно, но не быстро — будто специально давала нам возможность не отставать. Свернула налево, в тихий двор между двумя длинными панельками. Здесь уже почти не было машин, только старые «жигули» и велосипеды у подъездов. Фонари ещё не горели, но небо уже потемнело до грязно-серого, и тени от деревьев ложились длинно и густо.       Она остановилась у третьего подъезда. Достала ключ из кармана куртки, открыла тяжёлую металлическую дверь. Та скрипнула знакомо — ржавые петли. Моника вошла, но дверь не закрыла за собой полностью — оставила щель шириной в ладонь. Приглашение без слов. Мы подошли следом.       Я первым шагнул внутрь, придержав дверь рукой. Вики вошла за мной. В подъезде пахло сыростью, старой краской и чем-то кисло-сладким — наверное, чьей-то кошачьей миской на подоконнике. Лифт стоял на первом этаже с открытыми дверями, но Моника даже не посмотрела в его сторону. — Шестой, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Лифт мёртв уже месяц.       Мы начали подниматься пешком. Она шла впереди, ступенька за ступенькой, не ускоряясь и не замедляясь. Мы следовали на расстоянии четырёх-пяти ступенек — достаточно близко, чтобы слышать её дыхание, достаточно далеко, чтобы не создавать ощущения давления. Лестничные площадки были пустыми, только на третьем этаже кто-то оставил пакет с мусором у двери. Запах ударил в нос, но никто не вышел. На пятом этаже Моника наконец замедлилась. Положила ладонь на перила, чуть повернула голову вполоборота. — Я не вооружена, — сказала она ровно, будто отвечая на невысказанный вопрос. — И дома никого нет. Если вы за этим пришли — можете обыскать. — Мы не за этим, — ответил я спокойно.  — Мы за правдой.       Она коротко хмыкнула — не насмешливо, скорее устало. — Правда… всегда дороже, чем кажется.       Последние ступеньки она преодолела молча. На шестом этаже коридор был узким, освещённым только одной тусклой лампочкой без плафона. Двери квартир облупленные, номера выцветшие. Она остановилась у двадцать седьмой — железная дверь, покрашенная тёмно-зелёной краской, глазок, два замка.       Достала ключи. Первый замок щёлкнул, второй — громче. Дверь открылась внутрь. Моника вошла первой, включила свет в прихожей. Мы с Вики переглянулись — коротко, без слов — и шагнули следом.       Квартира оказалась неожиданно аккуратной. Маленькая прихожая, светлые обои, вешалка с одной курткой и парой шарфов. На полу — коврик с геометрическим узором. Запах кофе и чего-то травяного — может, чая или свечки. Моника сняла куртку, повесила на крючок. Потом повернулась к нам. — Проходите. В гостиной. Там говорить удобнее.       Она прошла вперёд, не оборачиваясь. Мы сняли обувь — не потому что нас просили, а потому что так было правильно. Вики поставила кроссовки аккуратно рядом с её ботинками. Я просто стянул свои и оставил у порога.       Гостиная оказалась небольшой: диван, журнальный столик, книжный шкаф, телевизор на тумбе. На подоконнике — пара кактусов и пачка сигарет. Окно выходило во двор — отсюда было видно нашу машину, припаркованную через два дома. Моника указала на диван. — Садитесь. Я сейчас принесу воды.       Она ушла на кухню. Мы услышали, как открывается холодильник, звякают стаканы.       Вики села первой — на край дивана, спина прямая. Я остался стоять — у окна, спиной к подоконнику, чтобы видеть и дверь, и её. Моника вернулась с тремя стаканами воды на подносе. Поставила на стол. Себе взяла один, сделала глоток и только потом села в кресло напротив. — Говорите, — сказала она тихо. — Я слушаю.       В комнате повисла пауза — тяжёлая, как мокрый воздух перед грозой. Только тикали настенные часы на кухне да где-то вдалеке проехала машина. Вики первой нарушила тишину. Голос у неё был тихий, но ясный. — Вы… знали Равена Бельмонта?       Моника чуть прищурилась, потом медленно кивнула. — Можно на ты. Да, знала.       Вики сглотнула. Пальцы на коленях сжались ещё сильнее. — Он… вы встречались?       Моника коротко усмехнулась — горько, безрадостно. — Да, встречались. Но потом он меня кинул. Оставил, не сказав ни слова.       Вики моргнула. Её плечи чуть дёрнулись вперёд — будто она хотела что-то возразить, но сдержалась. — Как… как это? Вы же должны были вместе… сбежать.       Моника нахмурилась. Брови сошлись к переносице, в уголках глаз появились тонкие морщинки напряжения. — А ты откуда это знаешь?       Вики посмотрела на меня — коротко, ища поддержки. Я кивнул ей едва заметно: говори. — Это рассказала его сестра, — ответила Вики.       Моника медленно откинулась на спинку кресла. Теперь она смотрела на нас с явным недоверием — глаза сузились, губы сжались в тонкую линию. Взгляд метался между Вики и мной, будто искал подвох. — Его сестра… — протянула она. — И что она вам наговорила?       Вики ответила тихо, но твёрдо: — Что вы с Равеном планировали уехать. Что ты ждала его в назначенном месте.       Моника молчала несколько секунд. Потом резко выдохнула через нос — почти фыркнула. — Да, мы должны были сбежать подальше от этого города. От его родителей. Они были против наших отношений, потому что, видите ли, я не из богатой семьи. Детдом, без родителей, без статуса, без ничего. Им такая партия не подходила.       Она заговорила быстрее, слова стали жёстче, как будто она давно держала их внутри и теперь наконец выпускала наружу. — Я ждала его возле машины, которую он оставил за день до планируемого побега. Стояла там, мёрзла, курила одну за одной… Ждала, ждала. Уже больше часа, как он должен был прийти. Но его не было. Он меня бросил. Видимо, повёлся на речи своей мамаши, что я им не подхожу, что я потащу его вниз, что лучше выбрать «правильную» жизнь…       Она выплевывала эти слова с такой злостью, что воздух в комнате будто потяжелел. Губы дрожали, глаза блестели — не от слёз, а от старой, не остывшей обиды. Я переглянулся с Вики. Мы оба поняли одновременно: она не знает. Совсем не знает.       Вики мягко позвала: — Моника…       Та резко вскинула голову. — И ничего не хочу об этом слышать. Я уже забыла его. Мне абсолютно всё равно на него и на всю его семейку.       Она отвернулась к окну, сжала стакан в руках так, что костяшки побелели. Плечи напряжены, дыхание короткое. Вики посмотрела на меня — в глазах почти мольба. Я кивнул: говори. — Моника… — начала она снова, очень тихо, очень осторожно. — Равен мёртв.       Моника замерла. Сначала просто перестала двигаться. Стакан в её руке дрогнул — вода плеснулась, несколько капель упали на джинсы, оставив тёмные пятна. Она даже не заметила. Потом медленно, очень медленно повернула голову обратно к нам. — Что… ты сказала? — Голос вышел сиплый, будто горло сдавило.       Вики повторила — мягко, но чётко: — Равен мёртв. Уже почти два месяца.       Моника открыла рот — и не смогла ничего произнести. Глаза расширились так сильно, что стали почти чёрными. Зрачки дрожали. Она смотрела на Вики, потом на меня, потом снова на Вики — как будто ждала, что кто-то из нас сейчас скажет: «шутка», «ошибка», «неправда». — Нет, — выдохнула она. Слово вырвалось коротко, резко, как всхлип. — Нет… вы врёте.       Она покачала головой — сначала медленно, потом быстрее, будто пыталась стряхнуть эти слова с себя. — Он… он просто не пришёл. Он меня бросил. Он жив. Он где-то… с женой, с детьми, с этой своей «правильной» жизнью… он жив…       Голос начал ломаться. Последние слова она почти прошептала. Я сделал полшага вперёд — не угрожающе, просто чтобы она видела моё лицо. — Он не бросил тебя, Моника. Его убили.       Она вдруг резко втянула воздух — звук был болезненный, почти животный. Руки задрожали так сильно, что стакан выскользнул из пальцев и упал на пол. Вода растеклась тёмной лужей, осколки стекла разлетелись по паркету. Моника даже не посмотрела вниз. Её лицо побелело. Губы задрожали. Она обхватила себя руками за плечи — так сильно, будто хотела удержать собственное тело от распада. — Нет… — прошептала она снова. Но теперь это уже было не отрицание, а вопрос. — Нет… пожалуйста…       Слёзы хлынули мгновенно — крупные, быстрые, без всхлипов. Она даже не пыталась их вытереть. Просто сидела, уставившись в одну точку, и слёзы катились по щекам, капали на свитер, оставляя тёмные дорожки. — Он обещал… — голос сорвался на хрип. — Он сказал… Что мы уедем, никто нас не найдёт. Я поверила. Я ждала… полночи… мёрзла… думала, он придёт…       Она вдруг резко втянула голову в плечи, как будто от удара. — Он не пришёл… потому что… потому что его…       Слова застряли. Она зажмурилась, сжала губы, но слёзы всё равно текли. Потом глаза открылись — красные, блестящие, полные дикого, почти безумного испуга. — Кто? — выдохнула она. — Кто это сделал?       Взгляд метнулся к Вики, потом ко мне. В нём уже не было недоверия — только ужас и какая-то новая, острая, режущая боль. — Кто убил его? — повторила она громче, почти криком. — Скажите мне… пожалуйста…       Вики медленно опустилась на колени перед ней — не касаясь, но близко. — Мы не знаем точно. Пока.       Моника смотрела на неё несколько долгих секунд. Потом закрыла лицо руками — ладони дрожали, пальцы вцепились в волосы. — Он не бросил меня… — прошептала она сквозь ладони. Голос надломился. — Он не бросил…       И заплакала — уже не тихо, а взахлёб, срываясь на короткие всхлипы, как человек, которого только что лишили последней опоры.       Мы молчали. Только часы тикали на кухне да где-то внизу хлопнула дверь подъезда. А в этой маленькой гостиной рушилась чья-то восьмилетняя ложь — и вместе с ней вся жизнь, которую девушка пыталась построить на её фундаменте.       Моника сидела на полу, прислонившись спиной к стене, колени подтянуты к груди, руки обхватывают ноги так крепко, что пальцы впиваются в ткань джинсов. Дыхание у неё было рваное, короткое, с тихими всхлипами на выдохе — как будто она пыталась проглотить плач, но он всё равно прорывался наружу. Слёзы текли без остановки, оставляя мокрые дорожки на щеках, подбородке, капая на свитер. Она даже не пыталась их вытереть — просто смотрела в одну точку перед собой, пустую и далёкую.       Вики опустилась на колени рядом — медленно, чтобы не спугнуть. Она не стала сразу обнимать или трогать, просто села близко, плечо почти касалось плеча Моники. Несколько секунд просто молчала, давая ей дышать. Потом очень тихо, почти шёпотом, сказала: — Моника… вдохни медленно. Вот так. Вдох… и выдох. Со мной. Давай вместе.       Она сама сделала глубокий вдох — демонстративно медленно, чтобы Моника видела и слышала. Выдохнула через рот, тихо, беззвучно. Повторила ещё раз. Моника вздрогнула, будто только сейчас вспомнила, что нужно дышать. Она попыталась повторить — вдох получился судорожным, прерывистым, но она старалась. Вики не торопила. Просто дышала рядом — ровно, спокойно, как метроном. — Ещё раз, — мягко сказала Вики. — Вдох через нос… медленно… задержи на секунду… и выдох через рот. Длиннее, чем вдох. Вот так.       Моника послушалась — на этот раз вдох вышел чуть ровнее. Выдох — длиннее. Ещё раз. Ещё. Плечи начали опускаться, хоть и немного. Я подошёл ближе — тихо, без резких движений. Присел на корточки с другой стороны, но не слишком близко. Руки положил на колени ладонями вверх — открытая поза, без угрозы. — Посмотри на меня, — сказал я спокойно, негромко. — Только на секунду.       Она подняла глаза — красные, опухшие, блестящие. Взгляд был диким, потерянным, но она всё-таки посмотрела. — Ты здесь, — продолжил я. — В своей квартире. С нами. Никто не придёт забрать тебя. Никто не причинит тебе боль прямо сейчас. Просто дыши. Мы никуда не уходим, пока ты не скажешь, что готова.       Моника моргнула. Слёзы снова покатились, но уже медленнее. Она кивнула — едва заметно. Вики осторожно протянула руку — не хватая, а просто положила ладонь на предплечье Моники. Лёгкое, тёплое касание. — Ты не одна, — прошептала Вики. — Я знаю, как это… когда внутри всё рушится и кажется, что больше ничего не будет. Но ты дышишь. Ты здесь. И мы здесь. С тобой.       Моника всхлипнула — громче, чем раньше. Но это был уже не просто шок, а начало облегчения. Она медленно, дрожа, накрыла ладонь Вики своей. Пальцы были ледяными. — Он… он не бросил… — прошептала она снова, будто всё ещё пыталась убедить себя. — Нет, — ответила Вики твёрдо. — Он не бросил. Он пытался прийти. Он пытался вас спасти.       Моника закрыла глаза. Ещё несколько глубоких вдохов-выдохов. Плечи опустились ниже. Дыхание стало ровнее, хоть и оставалось прерывистым. Я поднялся медленно, пошёл на кухню. Вернулся через минуту с чистым кухонным полотенцем, смоченным холодной водой. Протянул ей. — Приложи к лицу. Просто на минуту. Поможет.       Она взяла полотенце дрожащими пальцами. Прижала к щекам, ко лбу. Холод, видимо, немного отрезвил. Она сидела так секунд тридцать, потом убрала ткань. Лицо было красным, опухшим, но взгляд уже не такой потерянный. — Спасибо… — прошептала она, глядя то на Вики, то на меня.       Вики улыбнулась — мягко, без нажима. — Мы никуда не торопимся. Когда будешь готова — скажешь. Можем просто посидеть. Или попить воды. Или включить свет потеплее. Как тебе будет легче.       Моника медленно кивнула. Потом, опираясь на стену и на руку Вики, поднялась. Ноги ещё дрожали, но она уже стояла сама. — Я… я хочу сесть нормально, — сказала она тихо. — На диван.       Мы помогли ей дойти. Она села в угол, подтянула колени, обняла их снова — но уже не так отчаянно. Вики села рядом, не вплотную, но достаточно близко, чтобы Моника чувствовала присутствие. Я принёс ещё один стакан воды — свежий, прохладный — и поставил перед ней. — Маленькими глотками, — сказал я. — Не торопясь.       Она взяла стакан. Сделала глоток. Ещё один. Потом посмотрела на нас — уже не с ужасом, а с усталой благодарностью. — Моника… — начала Вики медленно, — можно ещё один вопрос?       Моника подняла взгляд. Глаза всё ещё красные, веки припухшие, но она уже кивнула — коротко, без сопротивления. — Про родителей Равена… — Вики сделала паузу, подбирая слова. — Ты сказала, что они были против вас. Что именно они говорили? Что именно их так сильно возмущало?       Моника сжала губы. На секунду показалось, что она сейчас снова замкнётся. Но потом она глубоко вдохнула и начала говорить — сначала тихо, почти без выражения, как будто пересказывала чужую историю. — Они называли меня «девочкой из детдома». Именно так — всегда с этим презрительным оттенком. Как будто это само по себе уже приговор. Мать Равена… — Моника чуть скривилась, — она однажды прямо сказала мне в лицо: «Ты ведь понимаешь, что у тебя нет будущего? Ни образования, ни связей, ни денег. Ты будешь висеть на нашем сыне, как гиря. Он талантливый, перспективный мальчик. А ты — никто».       Вики слушала, не перебивая. Её пальцы медленно сжались в кулак на колене. — Отец был ещё хуже, — продолжила Моника. Голос стал чуть ниже, с горькой интонацией. — Он не кричал. Он просто смотрел на меня… как на мебель, которую случайно занесли в дом. Однажды я услышала, как он говорит Равену по телефону: «Если ты женишься на этой… сироте, мы с матерью перепишем завещание. И не надейся на нашу помощь. Ни копейки». Равен тогда молчал в трубку. Долго молчал.       Моника замолчала. Пальцы сильнее сжали стакан. Стекло тихо скрипнуло. — Они боялись не меня самой, — добавила она через несколько секунд. — Они боялись, что я «испорчу породу». Что я рожу им внуков «не того уровня». Что я потащу Равена вниз. Что люди будут шептаться: «Бельмонт женился на детдомовке». Для них это было хуже, чем если бы он вообще никогда не женился.       Она подняла глаза на Вики. В них снова появилась та самая злость — но теперь она была уже не такой горячей, а холодной, выстоявшейся годами. — Знаешь, что самое смешное? Они даже не пытались узнать меня. Ни разу не спросили, что я люблю, о чём мечтаю, умею ли я хоть что-то. Для них я была просто… пустым местом. Пятном на биографии сына.       Вики медленно выдохнула через нос. — И Равен… он как-то пытался их переубедить?       Моника горько усмехнулась. — Сначала — да. Он спорил. Кричал. Один раз даже хлопнул дверью и ушёл ночевать ко мне. Но потом… потом они начали давить сильнее. И в итоге он решил сбежать.       Она замолчала. Потом вдруг добавила — почти шёпотом: — Знаешь, что самое страшное? Я до сих пор ненавижу их. Даже сейчас, зная что Равен мёртв. Я всё равно ненавижу их. За то, что они сделали из него труса. Что довели до бегства.       В комнате повисла тишина. Только часы на кухне продолжали тикать — равнодушно, механически. Вики осторожно положила ладонь на запястье Моники — легко, но твёрдо. — Ты не обязана их прощать, — сказала она тихо. — И не обязана забывать. Но… если хочешь — мы можем сделать так, чтобы хотя бы часть этой боли обернулась чем-то другим. Чтобы те, кто сломал Равена, заплатили.       Моника посмотрела на Вики. Долго. Потом медленно кивнула.