Сны, в которых ты — не кошмар

Илья

Это очень странно. Я в очередной раз задумался о своем круге общения, о жизненной позиции и выборе учебного заведения. Всё это — кажется плохой идеей.   Четвертый этаж привычно пустовал, а большая перемена — длительностью в полчаса — давала действиям горсть свободы. Кто-то использовал это время для обеда, кто-то общался с друзьями, кто-то курил, а кто-то держал бедного мальчишку в круге хулиганов. История гласит: некий Павлик из 8-А, давным-давно был искренне восхищен транспортным средством Алексея. Он вечно путался под ногами и клянчил прокатить его или же прокатиться самостоятельно. И дураку понятно, что Леше и за три гроша такое не нужно, поэтому все просьбы пацана были проигнорированы. В школьном туалете вырисовалась толпа, которая разделялась на три группы: те, кто выступал за Леху и держал малого в цепком кругу; наблюдатели; и люди, которых это не касалось. Последние, разместились поодаль центра событий, где-то возле входа. Я не совсем понял, к кому отношусь я. До начала всего происходящего, Царев схватил меня и ещё нескольких типов под локоть и потащил к туалетам этажом выше, выжидая «цель». А теперь, за считанные минуты мы стоим здесь и чуть ли не ставим на колени бедного сопляка, который вот-вот расплачется.   — Ты на кой хер мотоцикл мой поцарапал, ещё раз спрашиваю, — голос так и хлещет чем-то ядовитым. Он шипит слова сквозь зубы и всё ниже нависает над пареньком.   — Да это не я, говорю же! — голос дрожит, а самого, достаточно крупного по телосложению Павлика, начинает потряхивать.   Все шутки и огрызания кончились, а хамство не увенчалось успехом. Предполагаю, в ход пойдут слёзы. Но пацан-то держится. Знает ведь, что все засмеют. И я бы засмеял. Слабость — не красит твое имя, а ставит противное пятно, которое очень сложно оттереть.   — Мужик из тебя никакущий, Павлик — вставляю свои пять копеек я, на что восьмиклассник даже глаз не поднимает. Стыдно. А признавать вину не хочет. Трус! Трус! Трус!   Леша делает очередную затяжку сигареты и выдыхает мутный дым прямиком в лицо младшего. Тот морщится и кашляет, но не отворачивается. Знает, что будет если и тут характер начнет демонстрировать.   — Малой, я из тебя весь твой пиздежь силой выбью, если ты правду говорить не научишься — рычит Царев, продолжая плескать желчью в лицо мальчика. Это даже комично: самый веселый и раскрепощенный парень класса(если не школы) стоит прямо сейчас тут, давит на восьмиклашку и угрожает ему расправой. Эта чертова железка дорогого стоит парню, как я понимаю.   За спиной звучат перешептывания и еле слышные смешки под нос. Комментарии вроде: «Да ты бы видел че там нацарапали!» «Капец, он жестко его..» «А они уже дрались?» «Я бы давно в жбан за мотик заехал.»   Абсурд. Я нахожу более чем интересным всмотреться в стену позади скопления людей, которые стоят перед моим лицом. Я всматриваюсь в трещины, а после и в черную плесень, которая растягивается от угла и донизу.  Из открытого окна, в помещение задувает ноябрьский ветер, что отдает зябкостью под рубашкой. Щель совсем небольшая. Возможность полностью открыть окно отсутствовала, так как стояли ограничители. Да и ручки не было. Школьники приносили либо свои ручки от окон, либо пользовались местными схемами. Тут не всем по нраву курить новомодные электронки, а излишне резкий запах сигарет— до добра не доведет. Как-то уж вертятся. Хотя, не сказать, что преподавателей тут сильно волнует хоть что-нибудь из этого. Регулярно чуется запахсигаретного дыма и из учительской, а я там бываю чаще, чем мне того хотелось бы.    Павел продолжает что-то фыркать, а потом даже осмеливается плюнуть в лицо Царева. Молниеносно ему прилетает пощечина. Не сильная, даже следа не останется. Все-таки у Лехи голова на плечах имеется.  Какие страсти. Что они вообще успели сказать друг-другу, пока я блуждал в своих мыслях? Кажется, побочки начинают действовать. Это нехорошо.   — Пацан, перегиб уже, — обращаюсь к Павлику. —Давайте сворачиваться, — пробубнел я и постучал по плечу одноклассника, который от изумления поднял брови и застыл со смешно-ахуевшим выражением лица после плевка. Сигаретный пепел отломился от тлеющего бычка прямо на ботинок восьмиклассника. Хорошо, что всего лишь пепел. Он не горячий. У его матери не возникнетвопросов: с какого хера на его сменке, в виде замшевых туфлей, расплавленные следы?   — Я это так не оставлю, — выплевывает напоследок слова Леша и тычет восьмиклассница пальцем в лоб, — Всё равно я узнаю кто это был.   Толпа уныло вздыхает. Шоу окончено. Я с горстью удовлетворения пропихиваюсь сквозь учеников, намереваясь попасть к двери. Язвительный смешок, слышится где-то с правой стороны, когда к выходу оставалось всего несколько шагов. Он наново вырывает меня в реальный мир. Боже. Я даже тратить силы на то, чтобы узнать что его так рассмешило в этот раз несобираюсь.    — Интересно, Минос тоже сначала читал морали, а потом поступал наоборот, или это уже твоя авторская версия справедливости? — с ухмылкой на губах, смакуя каждое сказанное слово, говорит Юра.   Его глаза устремлены в экран телефона. Будто я его пешка, что путается под ногами и сейчас у него нет времени со мной разобраться, поэтому я должен радоваться хотя бы тому, что он соизволил обратиться ко мне. В любой другой день — я бы непременно завелся, как загорается головка спички при соприкосновении о чиркало. Нет необходимости. Его слова звучат интересно. Минос — был известен, как создатель морского флота. Это не то, что имел ввиду Исаковский. Но не менее важной частью его биографии являлось то, что царь являлся мудрым законодателем. Позже, он обладал божественным статусом судьи в Аиде, решая, куда отправятся души. Интересное сравнение для человека, которому известно лишь мое положение в социуме.    — Я скоро заведу блокнот, где начну вести счет твоих остроумных фраз в мой адрес. — я представил, как в действительности веду дневник после каждого рабочего дня. Дата, время, уровень сарказма по десятибалльной шкале.   Если бы во мне было хоть чуточку больше сил, я бы рассмеялся. Рассмеялся бы до боли в животе. Если Исаковский продолжит в том же духе, мне придется признать лично: он делает всё возможное, дабы выглядеть умнее на моем фоне. Меня несколько забавит его поведение. Настроение неплохое. Врезаться в его лицо и распотрошить конечности в лесополосе, после одного лишь звучания этого голоса — сегодня не охота. Я решаю поддержать его наивный спектакль:    — Ты всё ещё путаешь противоречие с развитием. Минос был человеком, а уже потом судьей.    На этой ноте, я всё же толкаю деревянную дверь и оставляю своего собеседника.   

***

  К концу учебы голова гудела так, словно внутрь впихнули весь этот день разом. Половина, как в тумане, половина, как кувалдой по мозгам. Инцидент в туалете, скрип стульев, бесконечный поток голосов, тараторящий голос учителей и шарканье бумажных страниц. На перемене, чей-то локоть непременно ткнувший меня в бок. Руки измазаны в синей пасте, а спина ноет. День был насыщенным, но одновременно серым и вязким. С десяток страниц в тетрадях исписаны новой информацией, которую большинство из одноклассников никогда не откроет и не перечитает.  По окончанию последнего урока звенит долгожданный звонок. Этот звук пробуждает во мне тупое желание прийти домой, упасть лицом в подушку и орать на всех, кто помешает этому занятию. Не сегодня.   Я складываю тетрадь в рюкзак и перекидываюсь парой фраз с одноклассниками, что сидели позади меня. Те, отпускают шутки про физичку с которой у нас мгновение тому назад закончился урок и все расплываются за пределы класса. Каким бы манящим ощущение похода домой не было — я одергиваю себя. Суета потихоньку угасает, а школьники покидают свои кабинеты, а затем и вовсе порог школы. Где-то на грани мысленной цепи крутились отголоски лабораторной работы, которую мы написали. Это осознание помогает припомнить ещё кое о чем. Останавливаюсь примерно на полпути к лестнице ведущей со второго этажа на первый и вспоминаю: домашка по физике. На следующей неделе у нас состоится защита проектов. Но есть ещё кое-что. Например то, что прямо сейчас моя работа лежит под партой нашего кабинета. Я получил ключи от класса, ещё в момент назначения меня на роль старосты. Но по причине того, что ранее я пропустил неделю школы, я оставил связку ключей на попечение Ани, так как девушка являлась замстаросты. Да и меня раздражало, что в дни отсутствия классного руководителя, каждую перемену ко мне бегали одноклассники с просьбой открыть им класс, чтобы чай попить или ещё чего. Пусть Аня и разбирается. К тому же она активно принимает участие в этом попрошайничестве, так как по мимо чаепитий, в классе ещё и покурить можно пока никого нету. Почему все вообще курят в школе? Плевать. Кажется, проект я забыл как раз таки в классе. Вчера. Общая тренировка значится через полтора часа по окончанию уроков. Куда потратить время идей не было, поэтому я остался в школе и стал делать проект. Учительница особо не парится на счет сложности поставленной задачи, так что за час я и управился.   О, было ещё кое-что любопытное.   Исаковский не явился на вчерашнюю тренировку. Оно не удивительно — лично у меня с ним разговора на этот счет не было, да и от тренера никаких вестей, так что смело напрашивается вывод о том, что Юра не планирует сделать шаг нам на встречу и обговорить это. Но если такуж думать, что обговаривать? Турнир сыгран, а значит его долг исполнен. Но мне только стало казаться, что все вроде как поладили, что нервозность больше не расплывается воздушно-капельным путем отбиваясь о стены раздевалки раз за разом. Его персона в команде нам выгодна как никогда, но должен ли я? По факту — должен, из личных принципов — ни за что. Снова переступать через свою гордость из за тупого Исаковского желанием я не горел. Но команда? Я определенно его ненавижу. Кончики пальцев зудят в необъяснимом яростном желании. Клянусь, будь он напротив меня: я бы врезал. Сегодня, в туалете, ему просто повезло.   Наконец, дергаю ручку кабинета — закрыто. В целом, не страшно. Потом заберу.   До наступления туманного вечера, спортзал звенел эхом ударов мяча. Ноющие костяшки пальцев рук, липкий потпод майкой и пульсирующие виски: вот, в чем я нуждался. Тренироваться в одиночестве — технично сложнее, но зато никто перед носом не маячит.  Я бы ещё долго с мячиком игрался, но урчание в районе желудка, что уже перерастает в колющую боль и окончательная потеря концентрации заставляет отступить. Я принимаю поражение. Плевать на голод, но тут проблема уже в другом.   Серый туман сьедает горизонт. На улице штиль. А ещё, влажно и сыро, одним словом — отврат. В голове крутятся образы сегодняшнего дня. Я вспоминаю об одной вещи и понимаю, что всё же не видать мне скорейшего возвращения домой. Я перенаправляю курс к ближайшему копи-центру. Сумерки уже расползлись по дворам, размывая контурыхрущевок, а туман равномерно стелился по земле. Под ногами чавкала сырая листва, пахло мокрым бетоном и осенью. Казалось, что весь мир сжался на моем пути вдоль тусклых фонарей, шороха ткани олимпийки и собственного дыхания. Проходя мимо, наверное, самого знаменитого на районе магазина я замечаю знакомую прическу. Нет, он не был популярен благодаря своему ассортименту или качеству продукции. Эта локация была известна благодаря названию магазина хозтоваров и инструментов — «Сантехник Саня». До сих пор для меняявлялось загадкой, почему все это находили смешным. Ну, зато это хороший ориентир для территории, чтобы отличать этот двор от сотен-тысяч идентичных. Тут, прямо напротив магазина и подъезда по соседству, тянулось футбольное поле с трибунами и детская площадка. Позади всего этого, за толщей листвы(в данный момент, голых веток) и деревьев стояли гаражи. Если учитывать, что всё это находилось в окружении двора нескольких пятиэтажек, летом тут ещё какая суета. Начиная от бабок на скамейках, вечно что-то чинящих мужиков с бутылкой в своих гаражах, пьющих на трибунах подростков, заканчивая простой дворовой малышней, которые наверняка строят свои базы и обстреливают друг друга гнилыми сливами. Всё же подойдя к магазину, я бегло здороваюсь со знакомым и пожимаю его холодную руку:   — Какой сюрприз. Снова ты, — слова саркастично срываются с моих губ —Снова у нас на районе, только в ещё большей глуши.   — В свое время на «Сане» все тусовались, — отвечает мне Вадим, а потом, когда понимает, что это не ответ на заданный вопрос, продолжает: — Я жду кое-кого.   Диалогу не суждено было продлиться долго, так как и время поджимало и в конце концов собеседник совсем немой. Странным было лишь то, что он старался свести его на нет как можно скорее. Он словно спешил куда-то, хотя сказал абсолютно противоположное. Меня этот тип немного с ума сводит. Просто одним своим видом. Не знаю, что в нем было не так, но что-то определенно было. Его мимика, язык тела, речь. Всё казалось каким-то особенным и непривычным. А ещё, странным казалось и то, что я зачастил со встречами с Немико. Но стоит ли вообще задумываться о плохом, если они случайны? Я обрываю раздумья о Вадиме ещё до того, как мне станет интересно копнуть глубже. Мне нужно кое-что распечатать и я просто пиздец, как надеюсь, что из за этого придурка я успею к закрытию.  

Юра

— Зайдем в магазин по пути? — спрашивает Аверьянов, теребя что-то в карманах своей потрепанной куртки то ли ключи, то ли мелочь, не знаю — звенит тихо.   — По пути? Он в жопе мира. Нам в другую сторону, — фыркаю я, засовывая руки в карманы олимпийки, повторяя его жест на автомате. Холодный ветер хлещет по ногам, шуршит опавшими листьями под кроссовками, — В ларек возле своего дома зайдешь.    Мы впервые нормально общаемся один на один с Костей, когда нас никто не пытается перебить, ведь обычно нашу компанию дополняет Тихонов — после школы мы вместе идем в одном направлении домой. Он казался мне легким собеседником, да и человеком тоже. Обыкновенная душа компании — уверен, все про него такого мнения. Аверьянов, будто боялся неловкой паузы в диалогах, как чумы, поэтому вечно задавал глупые вопросы или делился чем-то личным «невзначай». Так было и в компаниях, и, как я заметил, при личном общении с ним. Он тараторит без умолку, а я киваю, улыбаясь уголком рта. Это придавало особый шарм. В этом плане он мне даже напомнил Алину.    — Эх-х-х, — протянул он на выдохе, — Ну ладно. Там просто нет моих любимых арбузных жвачек, а я именно их и хочу.   Повисает короткая пауза. Слышно только хлюпанье луж под ногами, далекий гул машин. До меня доходит: он ждет реакции, как ребенок. Я хмыкаю, вспоминая старую поговорку из детства:   — Хотеть не вредно, вредно не хотеть.    — А ты какие жвачки любишь? — не унимается Костя, пихая руки глубже в карманы.   — Ядренно-мятные, которые рот обжигают. После них ещё воды выпить бы.. Кайф. Каждый глоток, как будто из самого чистого озера, типа Байкала. — отвечаю я и паралельно тянусь в карман именно за такой жевательнойрезинкой. «WinterFresh» гласит упаковка, — Будешь?   Костя отнекивается, жестикулируя руками. И всё же, ментоловые вкус только для сильнейших.    На пару минут Аверьянов всё же отвлекается на телефон, отчего бесконечный поток из шуток, вперемешку с забавными историями, заканчивается. Резко слышится звук, который гласит об открытии игры от «Supercell». Парень стыдливо пытается закрыть динамик рукой и одновременно убавить звук. Он кликает по яркому экрану, и, забрав подарок дня, возвращается в реальность. Я лишь по доброму хмыкаю в ответ на это действо.  Мы почти что приблизились к нашему кварталу, когда он снова выкидывает что-то несуразное.   — А это, кстати, окно Ильи! — блондин тычет пальцем в сторону оконной рамы, — Он на первом этаже живет, прикинь.    За стеклом маячили светло-голубые шторы — единственное, что выделяло эту комнату средь массыидентичных. У всех остальных в нашем районе занавески были как молоко с водою, блеклые и безликие. Словно скопированные.    — И даже решёток нету! Как он, блин, не боится там жить? А что, если обворовать захотят… — добавляет он, не отводя взгляда.    — Ну у нас же, блять, не город криминалов каких-то, — и сразу вспоминаю Алину. А мы ведь так нормально и не поговорили с того вечера. — Как видишь, ни у кого не стоят эти решётки, и живут себе нормально.    — Я бы так не смог! Что, если какой-то бомж начнет мне в окно заглядывать? Или, не дай Бог, стучать?   И так до самого нашего расхода. Мы спорим, нужна ли особая защита окнам первых этажей нашего города.   ***   Впервые за долгое время, решаюсь сделать набросок в своем скетчбуке. Рисовать за столом — дело для слабых, так что я плюхаюсь на кровать, захватив карандаш и наушники. Музыка приглушает звуки внешнего мира и я остаюсь с творчеством наедине. Всё идет как по маслу: черта за чертой вырисовывается лицо Лорда Генри — персонажа произведения «Портрет Дориана Грея». Идеология Генри была мне близка, наши характеры схожи между собой. Думаю, это и стало мотивацией нарисоватьименно его. Надавливаю на карандаш то сильнее, то почти невесомо, добавляя штрихи, а затем и вовсе провожу пальцем, углубляя тени.  Давненько это занятие не предоставляло мне такого удовольствия. Я и подумать не мог, что рисовать людей — едва не мой талант. В будущем стоит нарисовать ещё кого-то, однако пока что персонаж из интересной книги — мой максимум.    Я приступаю к корректировке деталей, и добавляю незамысловатый фон, когда через наушники начинаю слышать мужской голос через стену. Слов не разобрать, но тембр, интонация и тон указывают лишь на одного человека. Николай Александрович нередко появлялся в квартире бабушки. Особенно, в последнее время. Их связь ещё давно стала глубже, чем у обычной прихожанки и батюшки. Сначала, года три назад, он заходил на чашку чая пару раз в месяц. Со временем он стал помогать бабушке с уборкой, и даже изредка оставался на ночь.  Его личность казалась слишком странной и внушающей. Видно было, как он влиял на бабулю, но пока это не касалось меня — плевать. Само собой, я пытался поговорить с бабушкой на счетэтого. Не раз и даже не два. Однако, ей все мои доводы — пустышки. Религиозная пропаганда пропитала её насквозь, и всё, что мне оставалось делать — смирится.    Я прибавляю громкость к музыке и дорабатываю набросок.    До поздней ночи, я засиживаюсь над скетчбуком. Меня абсолютно не волновало, что завтра школа. Сейчас главное — карандаш в моей руке. Набросок за наброском, страницы расскрашивались в серый цвет грифеля, а рука уже начинала побаливать.  Когда в наушниках десятым кругом играет всё тот же альбом «Стрыкало», я понимаю — надо заканчивать. Телефон на зарядку, карандаш в пенал, а всё остальноекуда придется. Лишь бы не мешало спать.    Казалось бы, уже перевалило за час ночи, все, а особенно люди в возрасте, должны спать, но я всё ещё слышал шаги и приглушенные разговоры за стеной. И тут, как гром средь ясного неба: слышу стук. Осторожный, неназойливый «тук-тук». Мне послышалось?   «Тук-тук-тук» уже с большей силой.    Бурмочу что-то из разряда: «Открыто», принимая сидячее положение.    Свет из коридора слабо очерчивает силуэт Николая — высокий, сутулый, в своем черном облачении, которое кажется ещё тяжелее в полумраке. Он щелкает выключателем, и комната заливается тусклым желтым светом от старой лампы под потолком. Перед тем, как мужчина закроет дверь, я успеваю заметить в проеме лицо бабушки — бледное, с морщинками беспокойства вокруг глаз. Священник кивает ей, медленно и уверенно, как будто в жесте: «Всё будет хорошо». Дверь тихо стукает, отрезая нас от остального мира. Он входит без спроса, сразу становясь передо мной, заполняя пространство своей фигурой. Руки сложены на груди, взгляд тяжелый, но не злой — скорее, как у врача перед сложным диагнозом. Перед речью заминается, опускает глаза, делает длинный выдох, будто собирается с силами. Потом начинает, спокойно, почти шепотом, чтобы слова проникли поглубже:   — Юрий, послушай меня внимательно. Ты молод, силен, жизнь только начинается, и думаешь, что молодость всё простит, прикроет твои ошибки. Но это иллюзия. Грехи не исчезают сами. Они накапливаются, как яд в венах, и гонятся за тобой до самого гроба. Я видел это сотни раз: парни вроде тебя, полные целей и мечтаний, а потом — пустота, агония, одиночество. Только покаяние очищает. Только оно дает шанс начать заново.   — О чем вы вообще? — бормочу я, инстинктивно отодвигаясь назад, упираясь спиной в стену. Остатки дремы, как рукой сняло. Сердце стучит чаще, хоть я и пытаюсь держаться.   — Ох, Юрий, не притворяйся. Ты прекрасно знаешь. — его голос теплеет, как будто он вспоминает старого друга. — Послушай, твоя бабушка… Ей сейчас несладко. Отголоски болезни мучают её по сей день: нервы на пределе, боли, которые не отпускают. Представь, что будет, если она узнает, чем ты занимаешься? Узнает, во что ввязался? Это сломит ее окончательно. А церковь..Она лечит, исцеляет. Я видел, как вера ставила на ноги уже обреченных. Она вылечит и её. И тебя тоже, если тыдашь ей шанс.   — Бабушка? Ей плохо? Почему она мне не говорила? — слова вырываются сами, мысли путаются. Кажется, я перестал слышать все его последующие слова, когда он закончил о бабушке.   — Сейчас не о ней, хоть она и в опасности от твоего пути. Речь о тебе, Юрий. Бог не карает — он спасает. Миллионы людей ежедневно встают на колени, молятся о прощении, и их жизни меняются. Я сам был свидетелем: один парень из твоего района, такой же упрямый, ввязался в дрянь, чуть не погиб. Пришел ко мне, покаялся — и вот, семья, работа, покой. Вера не слабость, она сила. Она исцеляет раны, которые медицина не способна вылечить. Разве, ты не хочешь также? Не хочешь, чтобы бабушка гордилась тобой, а не плакала ночами?   Я сижу, замерев, как статуя. И до меня всё еще слабо доходит, о чем именно он говорит? Про грехи, про дрянь. Но слова о бабуле цепляют, как крюк. В голове вихрь: ее бледное лицо в дверях, громкий кашель по ночам, который она прячет. А если он прав? Если моя жизнь её только добивает? Пока я тону в этих мыслях, борюсь с паникой и сомнениями, Николай не дает передышки. Его голос нарастает, заполняет комнату, давит на стены, которые кажутся ближе, чем раньше. Запах ладана от его одежды висит в воздухе, мешает дышать. Мне некомфортно, как никогда — кожа мурашками, горло сжимается. Я возвращаюсь в реальность и слышу, как он продолжает:   — …Вера спасает миллионы ежедневно, Юрий. Она ведет по истинному пути, где нет хаоса: только свет. Она исцеляет тело и душу. Врачи подтверждают, молитва снижает стресс, продлевает жизнь. И ты… ты можешь быть одним из них. Просто признай ошибку, помолись со мной прямо сейчас. Один шаг — и всё изменится. Бабушка поправится, ты обретешь мир. Не упрямься, сынок, время уходит.   Он не успевает договорить — я не выдерживаю, перебиваю громко, резко:   — Мне неинтересна религия на данный момент. Покиньте, пожалуйста, комнату. Я хочу спать. Хочу побыть один.   Священник замирает. Улыбка с его лица сползает медленно, как тень, глаза темнеют. Он делает шаг ближе, голос грубеет, становится громче, но не криком — скорее, отчаянием отца, который видит сына на краю обрыва:   — Спать? Ты слышишь, что говоришь? Сон важнее спасения твоего благополучия? Важнее бабушки, которая молится за тебя каждый день? Это не игры, Юрий! Без покаяния тебя ждет пустота и вина, которая будет сжиратьтебя изнутри. Я не враг, я протягиваю руку. Не отталкивай её!   Его слова бьют, как молот. Сердце колотится в бешеном ритме, руки дрожат, ладони вспотели. Меня не пугает крик — кричи не кричи, свои принципы я не меняю. Но внутри буря: а вдруг он прав на счет бабули? Вдруг вера — это выход?    Нет, чушь. Это манипуляция, сладкая приманка для слабых.    Что-то мне начинает подсказывать: игнор — лучший выход. То, что делаю всегда, когда мои просьбы прекращают восприниматься. Я разворачиваюсь лицом к стене, падаю на кровать. Тяну одеяло, закрываю уши подушкой. Тело скручивается в комок. Я никого не вижу — меня никто не видит. Мир сужается до стука сердца и приглушенного дыхания.   Это работает на ура. Его шаги, тяжелые, медленные, удаляются. Дверь скрипит, щелчок замка. Он уходит, оставив меня наедине с вихрем переживаний: бабушкино здоровье, её скрытая боль, и главный вопрос, который крутится в голове, как петля:  «Что за нахуй только что произошло?»