Сны, в которых ты — не кошмар

Юра

Пейзажи за окном уже давненько не радовали той привычной яркостью — сейчас на улице всё темное, тусклое, будто выжатое из последних красок, лишенное всякой жизни и движения. Деревья стоят черными силуэтами, фонари еле пробивают эту серую хмарь, а асфальт мокрый от недавнего дождя. Прям как зеркало моей собственной усталости на последнем уроке. Я сижу, уставившись в парту, и чувствую, как время растягивается в бесконечную жвачку, которую жуешь, жуешь, а конца не видно. Школьный день сегодня тянулся вечность. Один из тех, когда даже смена учителей не спасает, и ты уже не знаешь, чем себя развлечь, чтоб не сдохнуть от скуки.  Всё же сидеть одному за партой — это чистое мучение, особенно когда вокруг все уткнулись в телефоны или просто зевают.   Когда Алина ещё была моей одноклассницей, мы вечно коротали время вместе, спасаясь от этой серости парой. Играли в морской бой на обрывках тетрадных листов — я всегда ставил свои корабли в углу, а она хитро их вылавливала, хихикая под нос. Или крестики-нолики, где ставки были дурацкие: проигравший должен был спеть строчку из какой-нибудь старой песни шепотом, но так чтобы услышал весь класс. Рисовали друг другу на полях тетрадей всякую непристойщину, а потом, когда звонок приближался, приходилось лихорадочно маскировать это всё корректором, который размазывался и делал только хуже, оставляя белые пятна как улики. Или просто болтали ни о чем. Например: что вчера увидели в соц-сетях, о планах на выходные, о том, как она ненавидит алгебру, а я — контрольные по истории. Эти моменты делали школу терпимой, даже забавной, а теперь без неё за партой пусто, как в той серой улице за окном.   Сейчас же я обхожусь исключительно диалогами в своей голове — эти бесконечные споры с самим собой, где я то герой, то злодей, то просто наблюдатель. Кажется, я уже порассуждал на все возможные темы: от того, почему жизнь такая серая, как за окном, до планов на вечер, которые всё равно сдуются в ничто. Что бы ещё придумать? О футболе порассуждать, хоть я в него и не играю, или о том, как бы я ответил учителю, если б осмелел. Но даже это приелось.  Карандаш в руках вертится сам по себе, и я вывожу на полях небольшой цветок. Стебелёк кривой, лепестки неровные, как и мои мысли. Хоть что-то живое в этой тетради. Пока я дорисовываю последний штрих, что-то врезается в мою спину. Резко, но не больно. Повернувшись, вижу на полу скомканный лист, весь в складках и мятый, будто его жевали перед броском. Разглаживаю. Там надпись: «Так ты остаешься в нашей команде?» Написано криво, карандашом по-быстрому. Буквы пляшут, что я едва могу разобрать хоть слово. Узнаю почерк Аверьянова сразу — его фирменный стиль, с завитушками на «р» и жирными точками. Эту тему я тоже обмозговал уже вдоль и поперек — в голове прокрутил все за и против: команда, тренировки после уроков, смех в раздевалке, чувство, что ты не один. Хотя я и любил одиночество, в последнее время оно давило на меня. Находится в школе без тех, с кем можно поговорить и посмеятся, казалось мучительным. Тем более, когда я понял, что связь с Алиной становится всёменее прочной.  Оставаться? Конечно. Без этого, школа вообще в могилу загонит. «Да.» — быстро калякаю я тем же карандашом, не раздумывая, а затем сжимаю ошмёток бумаги в кулаке и кидаю на заднюю парту Косте — туда, откуда он и прилетел. Лист описывает дугу, падает точно в цель, и я ловлю краем глаза его ухмылку.   

***

  Подъезд встречает уже родным запахом сырости — той самой, смешанной с пылью от ковриков у дверей и легким ароматом борща из чьей-то квартиры на первом этаже. Каждый раз, входя сюда, чувствуешь себя как дома, хоть и не своем: ступеньки привычно шуршат под ногами, граффити на стенах не меняются месяцами, а лампочка на лестнице мигает, как старая знакомая. Почтовые ящики неспроста заполнены кучей бумаг — сегодня первое декабря. Это означало не только первый день зимы с её морозцем за окном и первым снежком, который вот-вот засыплет крыши, но и время для уплаты коммунальных услуг — те самые квитанции, которые бабуля потом будет разглядывать в очках, бормоча про поднятие тарифов. Наконец нахожу секцию с номером квартиры бабушки — она всегда на втором ряду, чуть помятая, с облупившейся краской, — и забираю все письма, придерживая их одной рукой. На всех куча текста и цифр: газ, свет, вода, с какими-то новыми графами про «экологические сборы», от которых глаза слезятся. Однако с самого верха виднеется неподписанный конверт: белый, обычный, без марок и адреса, просто аккуратно запечатан. Сколько я забирал эти счета, ни разу не было подобных «открыток» — обычно всё стандартно, как по конвейеру, а тут такая аномалия, которая сразу цепляет взгляд. С одной стороны, это, скорее всего, не моих рук дело — бабушка вечно переписывается с кем-то из старых подруг. Это может быть и от соседей по даче, или даже от какой-то организации с предложением. Мало ли, кто может бабуле писать письма, упакованные в конверт, вместо смс или звонка? У неё куча историй из прошлого, которые она иногда рассказывает за чаем. Но меня смущало отсутствие каких-либо значений. Просто белое полотно.   С другой стороны, нет ведь ничего криминального в том, чтобы просто заглянуть внутрь?    Никто не узнает. Любопытство — это же нормально, особенно когда день серый, и хочется хоть какой-то интриги. Что если там что-то важное, типа приглашения или предупреждения? Или просто реклама, но почему без подписи? Я мну этот злопакостный кусок бумаги в руках ещё пару секунд — пальцы чувствуют гладкость конверта, легкую толщину внутри, сердце стучит чуть быстрее от этой ерунды, перед тем, как аккуратно открыть его. Да так, чтобы, если что, бабуля не поняла, что его вскрывали: пальцем провожу по шву, не разрывая. Я вытаскиваю листок, затаив дыхание, как в дешевом детективе. Вытаскиваю содержимое — сложенный напополам лист А4, чуть пожелтевший по краям, как будто его долго держали в руках перед тем, как запихнуть сюда. Внутри не текст, а изображение — распечатка, четкая, как из типографии. Это, скорее можно назвать картиной маслом в рамке школьных сплетен: я там, близко склонившийся к Вадиму, наши лица почти соприкасаются, глаза в полумраке блестят от выпитого, где-то в центре событий одной из тех бесчисленных вписок, что тянется в памяти черной лентой. На заднем плане мечется толпа подростков — знакомые рожи с банками пива и энергетиков в руках, кто-то орёт, кто-то танцует на столе, воздух пропитан дымом и потом, а в углу виднеется чья-то нога, торчащая из кучи тел. Черт, как же я ненавижу это время. Те ночи, когда всё начиналось с «просто посидим», а заканчивалось головной болью и сожалением на утро. Как я ненавижу тусовки с их фальшивым весельем, музыкой на всю катушку, которая потом эхом отдается в ушах неделями, и этим ощущением, что ты в клетке из чужих взглядов. Как я ненавижу конкретно этофото, которое обсасывали в «Подслушано» моей клятой школы — лайки сыпались, комментарии вроде «Ого, кто бы подумал», и я скроллил это дерьмо ночами, удаляя где могу, но оно жило своей жизнью. Но больше всего я ненавижу того ублюдка, кто имел наглость подложить эту дрянь в почтовый ящик моей бабушки — старушки, которая и так волнуется за меня по пустякам, а тут такое «сюрпризом» в её почте. Кто это? Кто-то из той компании, кому я перешел дорогу?  Представляю её лицо, если б она увидела — морщинки на лбу, тихий упрёк в глазах: «Внучек, что это такое?»    Пальцы впиваются в фотографию, сминают её края, бумага трещит под ладонью, а сердце начинает пропускать больше ударов, чем положено. Кровь стучит в висках, как барабан. Я готов убить того, кто сделал это. Прямо здесь, в подъезде, кулаками или просто словами, чтоб он почувствовал ту же грязь. Неужели это Вадим? Уверен, он до сих пор хранит это фото у себя в галерее, среди кучи селфи и скринов из чатов. Я представляю, как он перелистывает содержимое галереи ночами, когда скучно или грустно. Даже не удивлюсь, если оно стоит у него на обоях телефона или в какой-то скрытой папке с подписью «Лучшие моменты». И мой адрес он знает наизусть, мы ж столько раз болтались у меня дома, пока бабушка не начинала косо смотреть.    Сукин сын, все никак не можешь забыть меня? Прошло столько времени, а ты всё копаешься в этом дерьме, вместо того чтоб жить дальше?   Однако, если он действительно скучает — а я чувствую, что да: по былым взглядам, по тому, как он задерживал руку на моем плече дольше положенного, — неужели нельзя использовать более адекватные способы? Написать, в конце концов позвонить? Пусть я бы и не ответил, а трубку тем более не взял бы. Не думаю, что умный человек стал бы пакостить тому, в кого влюблён — шантажировать старым фото, пихать его в почту родственникам, чтобы вызвать реакцию. А Вадим явно не из глупых: в школе он всегда был на шаг впереди.Эти его планы на будущее, книги по темной психологии на полке и миннипуляции чувствами других. И он был в меня влюблён. По-настоящему, не по-детски, с той дрожью в голосе, когда мы оставались вдвоем. С поцелуями, которые жгли кожу, даже если потом всё рушилось в хаос тусовок и обид. Тогда зачем эта подлость? Чтобы я отреагировал, прибежал к нему с кулаками или, наоборот, с извинениями? Или просто напомнить, что я всё ещё в его власти? Но это не может быть он. Всё же, подкидывать фотографии — не в его стиле.    Внутри всё закипает, как чайник на плите, который вот-вот засвистит. Ярость хлещет по венам, пальцы дрожат, и я рву этот чертов конверт вместе с содержимым в клочья, маленькие белые лоскуты летят на пол подъезда, как конфетти от неудачной вечеринки. Бабушка потом подумает, что ветер налетел, или кто-то просто мусор раскидал.    Кто же тогда мог насолить мне так подло? Немико отпадает, но кто? Это фото ведь не было в свободном доступе — я не идиот, не постил такое в сторис для всей школы. Или всё же… Руки сами тянутся к телефону. Яприслоняюсь к холодной стене подъезда, дабы остыть, и открываю приложение. Экран загорается, уведомления мигают, но это последнее, что интересует меня. Я открываю свой профиль. Пару минут шастаю по странице: скроллю посты, истории, видео — нет, там нету ни этого снимка, ни похожих. Всё чисто: фотки с камеры, красивые закаты, фото в зеркале, пара мемов и фото без лица. Однако мой взгляд цепляется за кое-что другое, сверху: историю просмотра. Кликаю, чтоб убедиться: и да. Да, черт возьми. Его профиль в самом верху списка, свежий просмотр пару часов назад.    Несколько постов с волейбольных игр — он в форме с цифрой «2», с мячом в руках, ухмылка(фальшиво-самодовольная), фото с друзьями у какого-то костра и тысяча фотографий с разных спортивных площадок.  У него в подчинении были всё и все. Король школы, Тихонов, с его связями от учеников до учителей. Достать мой адрес, для него не было проблемой — лишь порыться в каких-то журналах в учительской, где он бывает чаще, чем дома, поболтать с завучем про «новую президентскую инициативу» и выманить нужную инфу. А про фотографию я вообще молчу: он дружит со всей школой, знает всех, кто щёлкал эти кадры. Найти компромат на меня было не так уж и сложно, один намек в чате, и фото само прилетит.  Пытаешься найти во мне подвох? Испортить мне жизнь этим дерьмом, чтоб я сломался, прибежал к тебе или ушелв тень? Что тебе от меня, черт побери, надо. Внимание, месть за мои подколы, или просто поиздеваться?   В любом случае, тебе не жить, Илья.  

Илья

В последний раз пасую мяч на противоположную сторону поля. Он катится ещё некоторое время, а у стены, наконец останавливается. Я не возвращаюсь за ним. Пусть это будет проблемой кого-то другого.  На удивление, у меня кошмарно много сил и энергии, но домашка поджимает. Я просто не могу остаться тут, вперечень объему заданных уроков. Да и договоренность с Ромой не отменялась. Правда, я не припомню, как и когда мы договорились о встрече, но… Нужно идти. Необъяснимо дискомфортное чувство преследовало меня вплоть до выхода со школы. Словно зуд прямо в клетках мозга, до которого никак не дотянуться. Всё пространство вокруг было странным, но это — не бросалось в глаза. Я не могу сказать, что именно не так. Пока что. Около школы, на крыльце, стоит угрюмый охранник с сигаретой в зубах. Его жизнь несчастна, также как и у бездомной кошки, что растянулась на скамейке в паре метров оттуда. Я ненароком улавливаю запах ноздрями и нахожу отличие. Отличие от сигарет одного знакомого придурка. Когда я только успел надышаться этой мерзостью? Предполагаю, основная масса была учуяна по пути домой после долго тянущихся учебных дней, когда по пути домой, свои мысли приходилось разделять с ним и ещё одним общим другом.  Я выхожу за ограждение школьной территории и вижу знакомую голову. Мы здороваемся и двигаемся в сторону дворов, идя плечо в плечо. Рома рассказывает ненавязчивую историю, а я, как и всегда: молча слушаю, переодически угукая и кивая головой. Мы медленно шагали по дворам уже до смерти знакомой местности. И вроде всё как всегда: каркающие вороны, потресканный асфальт, припаркованные машины жильцов пятиэтажных хрущевок и гуляющие матери с колясками. Но что-то было не так. Что-то, что я не могу заметить и понять. Я перестал узнавать пространство вокруг себя примерно на половине пройденного пути. Трёп Субботина перестал вовлекать меня. Его спокойный и умиротворенный голос больше не внушал мне чувство безопасности. Всё какое-то неправильное. Сколько таблеток я принял перед сном? Почему та кошка так странно смотрит?   — Илюш, всё нормально? — как ножом по воздуху отрезает Рома.   Нет. Не нормально. Устный опрос по истории, уже не кажется таким срочным в повторении с партнером по паре. Надо домой.   — У меня голова кружится. Не знаю. Давай по домам? Я позвоню тебе вечером, — голос предательски подрагивает.    — Опять с тренировками переусердствовал?    — Наверное. Не знаю. Пока? — разворачиваюсь от лица собеседника и рывком ступаю в каком-то из направлений. Идти. Нужно идти.   Непонятно откуда начинается паника. Сердце стучит настолько сильно, что вот-вот пробьет трещину в ребрах. Что со мной происходит?  Иду. Я иду. Легкие горят, воздуха катастрофически не хватает. Я что, потерялся в месте, которое знаю как свои пять пальцев?  Резко, из моего побега, вырывает рука схватившая за плечо. Сквозь мутную пелену я вижу ту же физиономию.   — Ты снова убегаешь?    Что?   — Ты трус. Убегаешь.   Нет. Это не я. Я не трус. Рома не настоящий. Всё вранье. Всё фальшивка. И я? Кое-как выдавливаю слова из себя:   — Ты не настоящий. — хриплю я. Хочу кричать.    — Прекрати убегать. Ты никогда не станешь лучшим. Хватит врать всем вокруг.   Его рука сдавливает плечо всё сильнее. Когда оно уже сломается?   — Хватит..    Плохо. Очень плохо. Это ненормально.    Я бью себя по лицу. Раз. Второй. Голос пропал окончательно. Когда это прекратится? Я вырываюсь из хватки Субботина и бегу. Бежать и не оглядываться. Вижу массивную железную дверь. Там дом. Я тащу ручку на себя и забегаю в подъезд. Прямо в безграничную тьму.    Глаза распахиваются, как ставни от резкого порыва ветра во время бури, и с такой же скоростью корпус отрывается от кровати. Виски пульсируют, щеки горят — мне понадобилось ещё некоторое время, чтобы осознать, что очередной эпизод оказался кошмаром. Когда я уже разобьюсь окончательно? По инструкции, препараты принимаются перед сном. Позже — нереально. Спорт, в самом прямом смысле: неотъемлемая часть моего и без того тусклого существования. Серое бытие, что движется от тренировок к ночным эпизодам, а потом обратно. Привычный цикл. Был таковым, пока отец не стал проявлять излишнюю «заботу», которой я не просил. Он стал всё чаще оставлять блистеры на заметных моему глазу местах. Не то что намекая, а прямо крича о моем бездействии. Опять. Он ничего не говорит, а просто делает. И я знаю, что это не из его отцовской любви(я даже думать об этом слове в данном контексте не могу). Курс таблеток длится уже несколько дней, но каждый вечер я принимаю только половину. И не смотря на это, с утра состояние такое же как и всегда: словно сознание накрыли толщей мокрого, тяжелого одеяла. Ещё тогда, когда я впервые притронулся к выписанным препаратам, заметил, что рассеянность на площадке становится явнее. Это и послужило причиной отказа. Кошмары стали неотъемлемой частью рутины, но в то, что они перешли сейчас, банально мешало моей повседневной жизни. Благо, что я живу на первом этаже. Приобретенный лунатизм меня хоть к могиле не доведет. Проблема лишь в том, что этой половины таблетки не хватает. Днем, я сыт побочками по горло, ночью напротив: стухает лишь малая часть ужаса. Такое ощущение, что это дерьмо создано именно для превращения человека в овоща.  Была лишь одна вещь, которую я учел за года, прожитые с этой херью. Они почти не появлялись вне дома. Не то чтобы, я много где ночевал по мимо нашей квартиры, но такое точно было. Летом, мы регулярно ездили на дачуродственников Филлипа, где либо алкоголь препятствовал появлению снов, либо обстановка. Я всё ещё не понимаю как работает система этих отвратных снов, но. Я понимаю то, что дозу придется увеличить и назад пути нет. По крайней мере пока я только начал курс.   

***

  Учебный день тонет в суматохе, а мысли, медленные и вязкие, каждую секунду сворачивают куда-то в сторону. Уроки проходят расплывчато, как сквозь мутное стекло. Я машинально записываю конспект под бубнежь учителей, который при недостаточной концентрации, превращался в бессвязный гул. Я просто сидел за партой, пытаясь собрать всё что думаю в один, хоть что-то представляющий из себя комок мыслей. Глаза сверлятодну точку, а ощущение, что все смотрят на одного меня, только усиливалось. Но это не то, на чем я мог сосредоточиться хотя бы больше минуты. Да ничего из перечисленного не задерживало мой интерес настолько, насколько хотелось бы. Всему виной недосып. Точно он. У меня такое уже было. Или побочки? Тем не менее, с одноклассниками я вел себя как обычно. Да и со всеми знакомыми в школе. Я по прежнему уделял время и на то, чтобы обсудить новости школьной жизни с другими учениками. Просто чувствовал себя вязким, как пластилин.  На одном из уроков, учительница попросила сходить меня в учительскую и принести классный журнал. Так сложно ведь захватить его, пока ты сидишь там на переменепьешь кофе. Делать было нечего: я, как доверенное лицо, направился в нужный кабинет. Я стучу пару раз по деревянной поверхности в символическом предупреждении, а затем дергаю ручку и вхожу. Задлинным столом пусто, лишь за дверью ведущую в кабинет директора был слышен приглушенный разговор, который мой слух пропускал мимо ушей. Подхожу к шкафчику и скольжу взглядом по стоящим на полке корешкам разных цветов. Нахожу заветную надпись «10-А» и беру прохладную на ощупь обложку в руки. Шаркая кедами по линолеуму, я не успеваю выйти. Меня резко, как по щелчку, отрывает в реальный мир. Я невольно вслушался в, судя по всему, телефонный разговор директора.    — Да, мы всё прекрасно понимаем, — пауза — Конечно, у нас всё под наблюдением. Камеры, записи.. — снова пауза, кажется человек по ту сторону провода перебил её. — Да, мы вас понимаем, но и вы поймите, ваш сын и эта ситуация.. — снова перебили.   В миг, на фоне появляется второй голос. Он говорит на полтона тише и напрашивается вывод о том, что информация адресована конкретно директору, а не человеку на проводе. Мне приходится вслушаться, дабы разобрать хоть слово:   — Иванов ушел в самоволку к белочке. Через неделю минимум будет.   Этот разговор становится всё интереснее и набирает обороты. Мне не доставляет труда сложить два плюс два, чтобы понять о каком «сыне» и «ситуации» идет речь. Леша с его мотоциклом добрались и до администрации. И ежу понятно, что у семьи уйма денег и небольшая царапина не ударит по бюджету Царевых. Это всё дело подлости и скуки их сына, у которого родители будут бегать на побегушках, что бы тот не скомандовал. Среднестатистическое поведение разбалованного мажора. Но у педсостава нашей школы кишка тонка, дабы противоречить и слову его родителей. Отец Алексея не единожды делал взносы во благо школы и регулярно поддерживал её бюджет, так что на большинство косяков в поведении его сына глаза благополучно закрывались.  Я бы с удовольствием дослушал концовку одностороннего диалога, но резкое «Одну минутку..» и шаги к двери, заставляют меня делать оттуда ноги.  Я ещё какое-то время поразмыслил, стоит ли уведомлять Леху об услышанном вообще? По логике, звонила мать либо отец, а значит он и так всё узнает. Но это будет не вся правда. Пусть будет. Не зря на ушняке стоял же. На перемене, после того же урока, я подошел к задним партам и уперся о поверхность, поставив на неё руки у себя за спиной.   — Как там с твоим железным конем дела обстоят? — мой уголок рта дергается в саркастичном подколе.   — Лучше всех, — взгляд парня отрывается от экрана телефона и он расправляет плечи, от которых до кисти рук растягиваются лампасы бренда «Kappa».   — Кажись, про идиота, который делов наделал, ты ещё не в скором времени узнаешь.   Леха поднимает глаза. В зелёном обрамлении зрачков загорается интерес, за которым стоит следующее действие: поднятие правой брови. В этом жесте читалось четкое «Продолжай».   — Техник наш на синем больничном. Некому следить за системой наблюдения. Да и пароль только его седой голове известен, — я закончил свою мысль, но вспомнил о том, как бы мне чуть что не выйти крайним, поэтому закончил свой монолог следующим: — Ты матери не говори, я там краем уха узнал что-то такое. Наговаривать тоже не хочется, думаю сам понимаешь.   — Алкаш ссаный — цокает себе под нос одноклассник. — Конечно, Илюх, я могила.   От сосредоточенности на моем собеседнике, вырывает фырканье, что слышно по правую руку от меня.Понадобилось пару мгновений, чтобы понять кто всё это время внимательно наблюдал за нами. Он сидит с наушником в одном ухе и как всегда что-то черкает на листке в клетку перед собой, вальяжно рассевшись на стуле.    — Проблемы? — на моем лице расплывается улыбка. Настроение неплохое. Самое время для бессмысленной перепалки с Исаковским.    — Никаких, товарищ староста, — не провоцирует. Странно. — Что ж у вас то такое предвзятое отношение ко мне?   О. Всё-таки провоцирует, но не так как я предполагал. Добивается «справедливости» о которой так топил в прошлый раз? Я теряю интерес к разговору. Прежний огонь, что загорелся во мне, причем мгновенно, тут же стухает. Он уступает место безразличию. Азарат, с которым я был готов перекинуться парой не имеющих смысла ядовитых фраз — пропадает.   — Тебе кажется.   Разговаривать на подобные темы с ним, ещё и прилюдно?  

***

  Дорога со школы домой занимает у меня не так много времени. Костя исчез с кем-то из знакомых(скорее всего, с Артуром или Ромой) почти сразу, а Исаковского я даже глазами в толпе не искал. Каждый чертов раз таскать за собой этого хамоватого придурка — лихая идея Аверьянова. А мне что самому прогуляться, что с кем-то: роли не играет. На улице ветрено и сухо. Облака перемещаются над головами прохожих быстро,неразрывно друг от друга. Бесцветные листья танцуют по асфальту вихрями, задевая покрытую инеем, как кристалликами сахара, траву. Природа уступает холодным условиям — зиме. Люблю это время года. Нет противной жары, холод всегда мне импонировал больше любой другой температуры. Дома, я занялся уборкой в комнате. Влажная тряпка бесследно стирает все улики в виде слоя пыли. Полки, кубки, стол, изголовье кровати. Каждая мелочь стояла на своем месте, а лишняя одежда со стула отправилась в шкаф. В комнате пахло чистотой и нотками моего одеколона. Всё это — заняло у меня не больше часа времени. После ряда процедур, в дело пошла домашка. На понедельник задали не так много, как я предполагал. С этой задачей я тоже управился довольно быстро, даже несмотря на слегка расслабленный и туманный разум.Меня всё ещё тревожит то, как я буду вести себя на поле состальными. Ноутбук, кровать, блокнот и свежая запись с нашего турнира, которая наконец была выложена в сеть — то, чем я был занят последующие часы. Я чертовски много раз делал отмотку видео назад, так как сам сидя на кровати, не успевал среагировать на действия на поле. Это плохо. Слишком много времени я тратил на то, чтобы до мозга дошла картинка, которую я давным давно увидел глазами. Несмотря на трудности, я всё же сделал кое-какие заметки и углядел недочеты с нашей стороны, а также со стороны противников. Вдруг, по комнате раздается стук. С первого раза, до меня не дошло откуда он вообще пошел. Я просто не обратилвнимания — списал на соседей или воображение. Лишь с третьего или четвертого раза, я всё же поставил видео на паузу и поднял ватное тело с кровати. Какой-то идиот бросал камни мне в окно. Сквозь полупрозрачную занавеску в мою комнату зыркал луч белого света. Фонарик? Головой, я ещё не успел осознать весь смысл происходящего и то, насколько он был абсурдным или даже устрашающим, ведь ноги уже несли меня к окну.Когда я подошел впритык, по ту сторону стекла стоял.. Непонятно. Блики фонарика слепили, а уличные фонари позади силуэта не были достаточно яркими, дабы рассмотреть благодаря ним хоть что-то. Вариант «отец забыл ключи» сразу был откинут, его связка всегда с ним, что бы не случилось. Да и на такой случай в его кабинете лежала запасная, насколько мне известно. Пока в мыслях я перебирал все за и против и кто это вообще мог бы быть, таинственный человек за окном разворачивает белый свет к своему лицу. Исаковский? Эмоции на моем лице говорили сами за себя, в отличии от его. Юра, как всегда выглядел загадочным и отстраненным, а в глазах не читалась ни одна из существующих эмоций. О, я вспомнил почему он меня так раздражает. Тем не менее, приподнятый уголок губ(что не предвещал ничего хорошего) и палец, что указывал на дверь моего подъезда значило только одно: он просит открыть ему дверь. Какого хуя? Мириться пришел? Что ему вообще надо откого-то вроде меня в вечер пятницы? Нужно принимать решение. Которое, кстати, я уже принял как оказалось. Ведь я снова пропустил момент, когда кофта накинулась на мои плечи, а первые попавшиеся кроссовки шнуровались на ногах. Если он пришел с миром, я подумаю над тем, чтобы поменять свое отношение к нему. Жму на кнопку открытия двери, короткое пиликанье и металлическая дверь толкается наружу.   — Почему нельзя было написать, на кой хер ты мне окна долб…   О. Внезапная вспышка боли пронзает лицо. Щеку простреливает тупая боль, а во рту появляется металлический привкус. Следующий удар производится в нос. Голову резко отводит в сторону, в ушах звенит, а перед глазами появляются цветные точки. Рефлекс есть рефлекс: когда осознание ситуации доходит до меня, я тут же хватаю предстоящий удар и заламываю руку за спину. Слышится короткое шиканье, прежде чем вторая рука попытается перехватить мою. Четно. Теперь, он полностью под моим контролем и лишь одно движение сломает ему обе руки. Я и позабыл о том, что находился зимним вечером в одной лишь кофте. Адреналин делает свое дело.   — Это что, сука, было? — я не кричу, скорее наоборот.    Внутри расползается жар, сопровождаемый гневом, который сжигает все внутренности. Я имею четкиенамерения причинить боль. Разрушить всё, что касается Его и ничего не оставить после себя. Как торнадо, что уничтожает за собой всё живое.   — Отпусти, псих ебанный, — шипит он сквозь сомкнутые зубы.   В уголках зрения темнеет, когда чувство убить поглощаетменя целиком. Мир сужается до сокомандника и тусклого света, льющегося из лампы над дверью в парадный. Мояхватка усиливается. Гнев и чувство несправедливости бурлит в жилах. Я снова сделал что-то не так.   — Ты моральный урод… — слова вырываются сквозь зубы. — Какого хера ты так со всеми себя ведешь? Зависть, Илья… — его дыхание сбивается. — Я до последнего считал, что тобой движет всё что угодно, но не она.   Злость пляшет на всю катушку. Я чувствую, что вот-вот сойду с ума. Никто. Никто, вроде этого мусора не смеет разговаривать так со мной. Я улыбаюсь. Мне кажется, что рано или поздно щеки просто порвутся. Если бы кто-то увидел эту картину, меня бы упекли в психиатрию.   — Завидовать чему? Тебе что-ли? — я смеюсь. Просто уморительно. Этот ублюдок не стоит и грязи из под моих ногтей.    — Моей самооценке и адекватному восприятию к неудачам, — его голос подрагивает, но всё ещё хлещет яростью и чем-то ядовитым — Твои загоны — твоя проблема. Так зачем ты, сука, лезешь в чужую жизнь?   Сердце набирает скорость. Я? Что он вообще несет? Нет, он ничего не знает. Это провокация, да, она. Но.. Что блять?   — Что значит лезу в чужую жизнь?   — Не притворяйся, уебок. Я прекрасно осведомлен о твоем отношении ко всему, что тебя окружает и как ты тщательно это пытаешься скрыть. — он дергается в хватке, плечи сводит от напряжения. Руки безуспешно пытаются вывернуться из чужих пальцев, дыхание сбивается, становится коротким и рваным: — Не знаю, какого черта все свято верят в это дерьмо, но если ты считаешь, что я этого не вижу — ошибаешься. Так, что хватит лезть туда, что тебя не касается и отвали уже от меня.   О, кажется я понял, каково это, когда тебя сбивает грузовик на максимальной скорости.   Я не зацикливаюсь на его упреках о том, что лезу не в свое дело — остальные его слова полностью затмевают всё сказанное прежде. Бесследно. Хватка ослабевает, а Юра падает. Мой взор устремлен куда-то вдаль и я успеваю вспомнить, где мы вообще находимся. Плевать, если кто-то стал свидетелем этого зрелища. Плевать, когда всю правду сказали прямо. Как будто всё, что я делал всю жизнь разжевали и позорно ткнули в мое лицо. Исаковский разминает конечности и со временем выравнивается. Становится почти впритык ко мне. От злости, осталась лишь безграничная пустота. Словно мне вкололи инъекцию, что сжирает все чувства залпом. Свет мигающего в агонии фоняря позади, попадает на затылок Исаковского, бросая лицо в тень. Изза этого челюсть выглядит острее, а скулы выше, пустые глаза — ярче.   — Кровь вытри. Выглядишь просто жалко.   Он моргает всего один раз, после чего разворачивается и уходит в темноту ночи. Минусовая температура начала охлаждать тело, которое горело от вспышки тысячи ощущений, названий которых я не знал. Мне нужно остыть.  Не знаю, сколько я простоял вот так на улице. Наверное, пока я не увидел знакомый автомобиль, которыйпарковался на привычном месте во дворе.