Буря
30 января 2026 г., 21:31
2 июня 2025 г. — 10 июня 2025 г.
В понедельник утром Оскар и Лили возвращаются в её лондонскую квартиру. Ключ в замке поворачивается с привычным, чуть глухим щелчком — звук, который обычно означает безопасность, возвращение, выдох. Сегодня он ничего не означает. Просто звук. Ландо, по соглашению с McLaren, откладывает рейс в Монако до конца недели. Есть надежда — хрупкая, почти наивная, — что пока он будет находиться в уединении в Барселоне, внимание переключится с него на что-нибудь другое. На кого-нибудь другого. На любую новую драму, на чью-то неудачную шутку, на очередной скандал, который можно жевать, пока не потеряет вкус. Если верить в то, что людям быстро становится скучно, то, возможно, всё это сойдёт на нет с той же скоростью, с какой вспыхнуло. В воскресенье вечером — взрыв, к понедельнику — усталость, к среде — забывчивость. Оскар цепляется за эту мысль, как за поручень в метро: не потому, что она особенно надёжна, а потому что стоять без опоры тяжелее. Он не может сказать, работает ли эта стратегия, потому что сознательно избегает социальных сетей в оставшиеся дни до Монреаля. Телефон лежит экраном вниз. Уведомления отключены. Он знает, что это детское поведение — прятать голову в песок, — но сейчас это единственный способ не чувствовать, как что-то липкое и неприятное оседает внутри каждый раз, когда он видит знакомое имя в чужом тексте. Во вторник его вызывают в Уокинг на важную встречу с PR-командой, о которой его заранее предупреждал Марк. Важная — это громкое слово для разговора, который длится меньше получаса. Оскар сидит за столом, скрестив руки, и чувствует, как кожаное кресло слегка скрипит под ним каждый раз, когда он меняет позу. Обсуждать, по сути, нечего: он не в центре внимания. Это обидно и ахуенно одновременно. Инструкции простые, почти механические. Вести себя сдержанно. Ограничить присутствие в социальных сетях — пункт, который вызывает у него внутреннюю усмешку, потому что он и так это делает. Запомнить несколько стандартных ответов: нейтральные, округлые, без острых углов, такие, которые можно выдать на автомате, если к нему подойдёт репортёр или слишком любопытный фанат с телефоном, направленным прямо в лицо. Любые PR-мероприятия, о которых ещё не объявили публично, откладываются до дальнейшего уведомления. Всё по протоколу. Всё чисто. Всё безопасно. Поскольку его отпускают раньше, чем он рассчитывал, Оскар остаётся в штаб-квартире McLaren. Это решение не требует размышлений — оно возникает само. Он проводит время на симуляторе, снова и снова прокручивая трассу, ловя себя на том, что сжимает руль чуть сильнее, чем нужно. Он разговаривает с инженерами, задаёт вопросы, которые уже задавал и слушает ответы, которые уже слышал. Присутствует на разборах, кивает, делает пометки. Здесь всё понятно. Здесь всё имеет причину и следствие. Здесь мир по-прежнему подчиняется логике. В среду Ландо — или тот, кто сейчас ведёт его аккаунт, — публикует пост в Instagram. Не Оскар натыкается на него первым. Это Лили, сидящая напротив с чашкой кофе, вдруг замирает, глядя в экран, а потом без лишних слов протягивает ему телефон. Текст аккуратный. Выверенный. Такой, каким и должен быть. Привет всем. Мне потребовалось несколько дней, чтобы прийти в себя и собрать мысли после всего, что произошло в воскресенье. Сразу после Гран-при Испании в сеть попали личные фотографии, и, честно говоря, это был тяжелый удар (гонка тоже выдалась непростой, но сейчас это не самое главное). Видеть свою частную жизнь, выставленную на всеобщее обозрение, никогда не бывает легко. Особенно когда речь идет о расставании с кем-то, кто был для тебя важен. Выбирая эту профессию, ты понимаешь, что всегда будешь под прицелом камер, но это не делает такие моменты менее болезненными. Я прошу вас об одном: проявите уважение к моей личной жизни и к жизни Маргариды. Нам обоим сейчас нужно пространство. Сейчас всё мое внимание сосредоточено на следующей гонке и на остатке сезона. В этом году у меня есть четкая цель, и я намерен отдать все 100% сил ради неё. Моим болельщикам: я обещаю, что не подведу вас. Моим критикам: я заставлю вас изменить свое мнение на трассе. Увидимся в Канаде. LN4 Оскар читает его медленно, почти против воли, словно надеясь, что между строк прячется что-то лишнее, что-то настоящее. Не прячется. Чёрно-белая фотография под текстом — Ландо в машине, шлем на голове, лицо скрыто. Безопасный образ. Почти обезличенный. Стоковый, как он сразу отмечает про себя. Никаких эмоций, которые можно было бы растащить на мемы. Комментарии в основном поддерживающие. Сердечки. Кулаки. «Мы с тобой». Пара язвительных замечаний тоже есть — без них интернет, кажется, просто не работает. Когда Оскар видит первое сообщение, в котором его упоминают — что-то глупое и неуместное про чемпионат, — он просто возвращает телефон Лили. Не комментирует. Не закатывает глаза. Даже не вздыхает. Его лицо остаётся ровным, как экран перед стартом. После публикации в Instagram Ландо словно исчез с лица Земли. Просто взял и испарился, оставив после себя лишь этот выверенный, отполированный до блеска текст в ленте, который Оскар перечитал столько раз, что буквы начали расплываться, превращаясь в черных насекомых. Для них, в общем-то, не так уж необычно не общаться между гоночными уик-эндами. Это норма. В конце концов, в эти короткие передышки оба привыкли вкладывать все свои силы, до последней капли, в изматывающие тренировки, чтобы тело не забывало, каково это — выдерживать перегрузки. В бесконечные разборы полетов с инженерами, где каждый сантиметр траектории в Барселоне препарировался с хирургической точностью. В изучение каждой малейшей детали того, как наилучшим образом — быстрее, злее, точнее — справиться с предстоящей трассой. Это их работа. Это их жизнь. Но в этот раз тишина была другой. Она не была профессиональной. Она была тяжелой, липкой и какой-то... окончательной. Оскар ловит себя на том, что по десять раз на дню заходит в их диалог в WhatsApp. Видит надпись «был(а) недавно» и чувствует, как в груди что-то неприятно скребётся. Пальцы зависают над клавиатурой. Он хочет написать. Хочет спросить: «Ты как?», «Ты ешь?», «Ты спишь?», но каждый раз одёргивает себя. Его собственная ярость, та самая, что вела его по паддоку в Барселоне, сменилась натянутым, как струна, беспокойством. Он буквально кожей чувствует это отсутствие Ландо в информационном пространстве. Никаких сторис с тренировок. Никаких нелепых шуток в командном чате. Никаких стримов. Норрис, который обычно заполнял собой всё вокруг, просто выключил звук. Оскар продолжает крутить педали на велотренажёре, пока пот не начинает заливать глаза, но перед мысленным взором всё равно стоит лицо напарника в тот момент в кабинете Андреа — сжатый, колючий, пытающийся стать невидимым. Оскар вгрызается в данные телеметрии, пытаясь отвлечься, но цифры не спасают. Каждая колонка данных напоминает ему о том, что за этими скоростями стоят живые люди. И один из них сейчас сломан, а Оскар — единственный, кто, кажется, готов признать, что это не «пиар-кейс», а катастрофа одной конкретной души. Следующие дни сливаются в одну длинную, серую полосу. Лондон — Уокинг — Лондон. Каждая минута посвящена подготовке к Канаде. Оскар тренируется до седьмого пота, изучая Circuit Gilles Villeneuve по кадрам и графикам. MCL39 — капризная красавица; она не любит низкие скорости и резкие торможения Монреаля. Это её слабое место, её ахиллесова пята. Оскар зацикливается на стратегиях, на том, как обмануть физику и заставить машину прыгать через поребрики, не теряя темпа. Он жаждет подиума. Жаждет еще одной победы, чтобы доказать — прежде всего самому себе — что он заслужил то место, на котором стоит. И он ни на секунду не сомневается, что Ландо, где бы он ни прятался, сейчас делает то же самое. Вгрызается в данные, превращая боль в чистую, холодную скорость. Однако Ландо не отпускает его. Он приходит в его сны, бесцеремонно взламывая ночную тишину. Тот повторяющийся кошмар на трибуне подиума стал почти ритуалом. Оскар стоит наверху, Ландо — ступенькой ниже, или они меняются местами, но результат один: Оскар просыпается с ощущением, что на его грудь положили бетонную плиту. Но однажды ночью сон меняется. Он становится липким, тягучим и пугающе реальным. Тьма. Абсолютная, густая, как мазут. Из этой тьмы на него смотрят два аквамариновых глаза. Два кристалла, светящихся изнутри холодным огнем. Оскар начинает идти к ним. Ему кажется, что он бежит, что его легкие горят от усилий, но расстояние не сокращается ни на миллиметр. Глаза Ландо остаются такими же далёкими и неподвижными. Часы превращаются в вечность, проведенную в этом пустом пространстве. Внезапно вспыхивает свет. Ослепительно белый, хирургический. Оскар обнаруживает, что стоит прямо перед Ландо. Лицо напарника — гипсовая маска, застывшая в пугающем безразличии. Инстинктивно, ведомый каким-то первобытным желанием защитить, поддержать, просто почувствовать, что тот жив, Оскар протягивает руку. Он хочет коснуться его плеча, ощутить тепло кожи под пальцами. Но рука проходит сквозь Ландо. Он бестелесен. Призрак, сотканный из света и боли. Оскар впадает в неистовство: он проводит ладонями по его груди, пытается схватить за плечи, касается лица — ничего. Пальцы сжимают пустоту. Ландо здесь, в десяти сантиметрах, Оскар видит каждую ресничку, каждую чёрточку, но он не может до него дотянуться. Ощущение собственного бессилия душит его. Ландо смотрит на его тщетные попытки с бесконечной, тихой печалью. Он медленно отворачивается и начинает уходить, растворяясь в белом мареве. Оскар хочет броситься вслед. Он хочет закричать: «Стой! Я здесь! Не уходи!», но его ноги словно налиты свинцом. Он смотрит вниз и видит, что из земли тянутся сотни рук — тонких, цепких, бледных. Они обвивают его лодыжки, тянут назад, удерживая на месте. Разумеется, когда он просыпается, его простыни мокры от пота, а сердце выбивает чечетку о ребра. Это состояние шока, это вязкое чувство потери не отпускает его до самого вечера. Он достает телефон и открывает их переписку. Палец зависает над клавиатурой. Оскар: Видел пост. Крепко сказано. В Уокинге на симуляторе нашел пару интересных штук по Канаде, которые могут помочь с медленными поворотами. Сброшу тебе на почту, если хочешь глянуть. Он ждет. Проходит пять минут, десять. Статус «в сети» не появляется. Оскар: И еще... Ландо. Если захочешь просто пострелять в Call of Duty или обсудить что-то, кроме давления в шинах — я на связи. Ты не один в этом дерьме, окей? Мы команда. Несмотря на то, что мы наговорили друг другу в Испании. Он нажимает «отправить» и чувствует, как в животе ворочается холодный ком. Впервые в жизни Оскар Пиастри понимает, что быть «Ледяным мальчиком» — это очень одинокая и паршивая роль. Спустя час телефон вибрирует на тумбочке. Ландо: Скидывай данные. Гляну. За предложение спасибо, Оск. Может, позже. Сейчас просто... много шума. Увидимся в Монреале. Постарайся не разбить машину на симуляторе, а то механики меня убьют. Оскар выдыхает. В сообщении чувствуется тень прежней иронии, слабая, как свет далекой звезды, но она там есть. И это лучшее, на что он мог надеяться.***
11 июня 2025 г. Ландо — настоящий Ландо, из плоти и крови, а не тот бесплотный призрак, что изводил его во снах — наконец материализуется в цифровом пространстве в следующую среду. Это происходит всего за несколько часов до рейса, который должен доставить Оскара в Монреаль. Лили не поедет с ним. Это решение далось им нелегко, но после того ада, что разверзся в Барселоне, они решили, что так будет безопаснее. Они хотят любой ценой — даже ценой временной разлуки — избежать косых взглядов, неуместных вопросов об их собственных отношениях и, что еще хуже, риска того, что Лили станет очередной костью в пасти стервятников-журналистов или какого-нибудь безумного фаната с камерой, который не видит границ между интересом к гонкам и вторжением в частную жизнь. Оскар уже практически проваливался в сон, когда почувствовал сухую вибрацию телефона на тумбочке. Ему дико хотелось проигнорировать этот звук. В тот день он довел себя до изнеможения, словно пытаясь вытравить из тела все тревоги: несколько часов в спортзале с железом, потом десятикилометровая пробежка, чтобы проветрить голову — хотя голова, кажется, забилась еще сильнее. И под конец, словно этого мазохизма было мало, он решил попробовать йогу. Конечно, Оскар Пиастри не ищет легких путей, поэтому это была не йога для новичков с расслабляющей музыкой, а какой-то интенсивный курс самоистязания. Он извивался и растягивался в такие узлы, которые человеческое тело, по идее, принимать не должно, особенно после утреннего силового марафона. Теперь, лежа в постели, он чувствовал каждое мышечное волокно и поклялся себе не совершать никаких резких движений до самой Канады, иначе он просто не сможет втиснуться в кокпит без крика. Однако какой-то необъяснимый инстинкт, заставивший его сердце пропустить удар, заставляет его протянуть руку и разблокировать экран. Увидев имя «Ландо», он мгновенно сбрасывает остатки сна. Ландо Норрис: Время почти пришло. Как ты себя чувствуешь? Оскар замирает, глядя на светящиеся буквы. Он проверяет время: уже перевалило за одиннадцать вечера. Ландо, скорее всего, тоже сейчас лежит в постели, глядя в потолок или листая бесконечные новости. Осознание того, что напарник решил написать именно ему, Оскару, прямо перед сном, вызывает у него странную, почти глупую улыбку, которую он тут же пытается подавить. Оскар Пиастри: Сегодня мне пришла в голову блестящая идея попробовать йогу впервые, и теперь я даже ногами пошевелить не могу, но в остальном чувствую себя хорошо. Ландо Норрис: Йога??? Ты что, в стрессе, Пиастри? Оскар Пиастри: Да, но после урока я определенно чувствую себя более расслабленным. И, конечно же, без тебя рядом. 🙂 Оскар видит, как появляется уведомление «печатает...». Он ждет, затаив дыхание, но значок исчезает. Ландо, кажется, передумал. Минута, две — тишина. Оскар раздраженно прикусывает губу, чувствуя, как внутри ворочается досада. Это ведь была шутка! Он даже поставил этот чертов смайлик, чтобы тон был понятен. Но в их нынешней ситуации, после того как они чуть не перегрызли друг другу глотки в Барселоне, любая шутка может быть воспринята как выпад. Он действительно ненавидит переписки — в них не слышно голоса, не видно глаз, только мертвые буквы. Возможно, он действительно недооценил всю глубину этой трещины между ними. Он позволил себе вольность, решив, что всё в порядке, обманывая себя мыслью, что Барселона была лишь дурным сном. Но нет, они оба бодрствовали, когда летели те пули, и ни один из них еще не нашел в себе сил извиниться. Оскар не может позволить этому диалогу умереть в неловком молчании. Оскар Пиастри: Как ты себя чувствуешь? Это был прямой вопрос. Ссылка на скандал, на фотографии, на всю ту грязь, что вылилась в сеть, была настолько очевидной, что висела в воздухе между Лондоном и Монако (или где он там сейчас?). Но при этом вопрос оставался достаточно расплывчатым, чтобы Ландо мог уклониться или ответить честно. Если он вообще соизволит ответить. Вопреки его страхам, Ландо начинает печатать уже через несколько секунд. Ландо Норрис: В общем, ладно. Начальники велели мне сидеть дома, поэтому я практически ничего не делал, кроме как тренировался, тренировался и еще раз тренировался. Ландо Норрис: пара встреч с Уиллом и остальными, чтобы поговорить о Барселоне и Монреале, ну, как обычно. Ландо Норрис: ещё я заказал слишком много пицц, которых точно не было в моем плане питания, и если Джон когда-нибудь узнает, боюсь, он посадит меня в какую-нибудь тюрьму строгого правильно-питательного режима. Ландо Норрис: Честно говоря, это не сильно отличалось бы от того, как я жил последние несколько дней, но, по крайней мере, здесь у меня есть Wi-Fi и PlayStation, так что могло быть и хуже. Оскар замирает в чате, не отрывая взгляда от экрана. Он видит, как пузырьки уведомлений сменяют друг друга, давая ему подробную — и такую привычную — картину жизни Ландо. Он уже заносит пальцы над экраном, чтобы пошутить про диету и тюрьму, но снова видит: «Ландо Норрис печатает». Эти минуты ожидания кажутся бесконечными, тяжёлыми, как Гран-при под проливным дождем. Когда приходит новое сообщение, у Оскара болезненно сжимается желудок. Ландо Норрис: Прости за то, что я сказал в Барселоне. Мне было больно, когда ты намекнул, что я отношусь к тебе по-другому, потому что ты выступил лучше меня на выходных, это правда и когда я думаю об этом, меня это до сих пор злит. Но я никогда не должен был на тебя нападать. Это действительно был неподходящий момент для разговора, но квалификация и гонка абсолютно не имели к этому никакого отношения, но это не оправдывает моих слов. Особенно комментарий о Венгрии. Я знаю, как сильно тебя задело то, что ты одержал свою первую победу таким образом, и мне тоже до сих пор больно от того, что мне пришлось принять такой приказ. Сердце Оскара пускается в галоп, ударяя в ребра. Он едва успевает осознать прочитанное, как экран мигает снова. Ландо Норрис: Я хочу поговорить об этом лично, потому что думаю, что нам нужно кое-что прояснить, но я хотел, чтобы ты знал, что я сожалею. Последние две недели я прокручивал этот разговор в голове, и я бы не дожил до пятницы, не рассказав тебе о своих чувствах. Оскар чувствует, как в глазах начинает предательски щипать. Он до белизны в костяшках сжимает телефон. Это напряжение, которое копилось в нем с той проклятой субботы, этот густой, липкий ком вины и недопонимания — всё это внезапно начало давать трещину. И дело было не в очках, не в чемпионате. Дело было в них. Его пугает то, как сильно эмоции захлёстывают его сейчас. «Ледяной мальчик» — так его называют, и он привык к этому прозвищу. Ему легко быть холодным, логичным, прагматичным. В кокпите он — шестеренка, идеальный механизм, сливающийся с углеродным волокном и маслом. Это его сила, его броня. Он умеет щелкать этим тумблером, отключая человеческое. Но сейчас, в темноте спальни, тумблер заклинило. Оскар Пиастри — просто человек. У него бешеный пульс, сжатый в комок желудок и увлажнившиеся глаза. Он отчаянно пытается сохранить самообладание, даже когда его никто не видит, но терпит сокрушительное, позорное поражение. И самое страшное — это осознание, что каждый раз, когда он вот так теряет контроль, причиной становится один и тот же человек. Ландо. Ландо, который ждет ответа. Оскар понимает, что молчит уже слишком долго — целых пять минут. Его пальцы начинают лихорадочно летать по клавиатуре. Оскар Пиастри: Я был неправ, обвиняя тебя в обиде на мою поул-позицию или победы. Не могу отрицать, что в то время я действительно почти так думал. Но, оглядываясь назад, я понимаю, что это было совсем не так, и мне следовало просто промолчать. Я не выдержал давления борьбы за титул. Я уважаю тебя как товарища по команде и как соперника, хочу, чтобы это было ясно. Мое мнение о тебе гораздо выше того, что я показал в Барселоне. Оскар Пиастри: В любом случае, да, нам стоит поговорить лично. Ландо Норрис: хорошо Ландо Норрис: Извини, но я ужасно устал. Ландо Норрис: Спокойной ночи, Оск. Оскар Пиастри: Спокойной ночи, Лан.. Когда экран гаснет, Оскар еще долго сидит в темноте, сжимая остывающий пластик телефона в ладони. Он видит уведомление от Лили, но сил отвечать нет — он выжат досуха, эмоционально и физически. Завтра. Всё завтра. На душе стало чуть светлее, будто туман начал рассеиваться, но вопросы продолжали роиться в голове. Он рад, что они хотя бы заложили фундамент для разговора. Это поможет им не сойти с ума в Монреале, где давление будет просто зашкаливать — и из-за машины, и из-за прессы. И всё же... какая-то деталь упорно не вставала на место. Общая картина казалась смазанной. Ландо начал ломаться гораздо раньше их ссоры. Оскар помнит его лицо в субботу. Помнит это резкое: «Сейчас неподходящее время». Но почему? Что такого страшного происходило в его жизни до того, как фотографии попали в сеть? О чем они шептались с Карлосом в тени моторхоума Williams? Оскар слышал обрывки, но они ничего не объясняли. Ландо весь уик-энд не выпускал телефон из рук — не просто листал соцсети, а ждал. Чего-то конкретного. Или кого-то. Будто он знал, что удар нанесут, и просто считал секунды до взрыва. Слова Лили снова всплыли в памяти: «Возможно, он уже подозревал... Возможно, мы не до конца понимаем ситуацию». И финальный аккорд. Голос Ландо в тот день, дрожащий, почти сорванный: «Подождите... Ты сказал — фотографии Магуи с другим парнем? Только эти?» Оскар резко открывает глаза, глядя в пустоту комнаты. Только эти? В голове вспыхивает догадка, холодная и опасная. Если Ландо ждал чего-то другого... если есть другие фотографии, о которых мир еще не знает... значит, настоящий шторм еще даже не начался. И то, что случится в Монреале, может стереть их обоих в порошок.***
12 июня 2025 г. Перелет в Канаду… долгий. Других слов, чтобы его описать, просто не существует. Возможно, он даже немного скучный — то специфическое состояние, когда время превращается в вязкое желе. Оскар коротает часы, болтая со своей командой, играя в шахматы на телефоне, начиная читать книгу, к которой быстро теряет интерес и время от времени дремает под гул двигателей. Примерно через семь часов, слава богу, Оскар приземляется в аэропорту Монреаля. Четверг, позднее утро. До официального старта гоночного уик-энда еще целых 24 часа. После приземления он едва успевает заскочить в отель, но у австралийца нет времени даже на то, чтобы распаковать чемодан: во второй половине дня ему нужно быть на мероприятии Mastercard, одного из важнейших спонсоров команды. Ничего сложного, в общем-то (но достаточно важного, чтобы позволить ему пропустить день общения с прессой в паддоке): частная вечеринка, без репортёров, где Оскару нужно просто вежливо улыбаться и жать руки. Контракт — это не только гонки, но и вот такие обязательства, которые иногда кажутся кандалами. Если бы обстоятельства сложились иначе, вместо него поехал бы Ландо, но британец все еще находится под своеобразной «программой защиты свидетелей» McLaren, скрытый от лишних глаз, поэтому отдуваться приходится Оскару. Впрочем, выбора у команды нет — боевых пилотов всего двое. Оказавшись на месте — в небольшом, пафосном зале в центре города, украшенном огромными символами Mastercard, — Оскар честно отрабатывает свою роль. Кейтеринг кажется избыточным для такого количества гостей, но Пиастри привычно держит марку: вежливые рукопожатия, место в первом ряду во время речи топ-менеджера. Рутина. Спустя час Оскар уже видит спасительный выход, но дорогу ему преграждает женщина средних лет. У неё длинные прямые светлые волосы, а шлейф её парфюма — тяжелый, удушливый жасмин — заставляет Оскара, ещё не отошедшего от перелёта, почувствовать подкатывающую тошноту. Словно она буквально искупалась в этом запахе. — Оскар, привет! — восклицает она так панибратски, будто они старые друзья. Прежде чем ответить, Оскар мазнул взглядом по бейджу на её шее. Амелия Уайт. Название компании ему ни о чем не говорит — какой-то мелкий партнер. Главное, чтобы не спонсор команды, иначе Марк его живьем съест за забывчивость. — Здравствуйте, — отвечает он, выжидая и не давая ей сократить дистанцию. — Мне ужасно жаль, что я вас так бесцеремонно остановила, — она картинно улыбается, — но я не могла отпустить вас, не попросив сделать фото. Могла бы соврать, что это для сына, но честно говоря — это для меня. Я ваша большая поклонница. Можно? Оскар кивает с легкой улыбкой. Он не фанат селфи — скорее из-за природной скромности, чем из-за гонора, — но отказывать здесь было бы непрофессионально. Он ждет, пока Амелия пристроится рядом, и выдает свою лучшую «камерную» улыбку. Но как только снимок сделан, женщина не отходит. Её лицо мгновенно меняется, становясь пугающе сосредоточенным. — Спасибо. Полагаю, вы все сейчас на взводе перед выходными? После того, что случилось две недели назад... Бедный Ландо, как он вообще? Держится? Внутри Оскара что-то напрягается. Это первый раз, когда кто-то посторонний так бесцеремонно лезет к нему с вопросами о напарнике. В голове всплывают заученные фразы из Уокинга, но Оскар добавляет в голос твердости, которой в методичках не было. — Я уважаю частную жизнь своего напарника и не собираюсь говорить за него, — отрезает он, глядя ей прямо в глаза. — Но могу сказать точно: в McLaren мы стоим друг за друга горой. Мы — команда, и Ландо знает, что у него есть наша полная поддержка. Амелия кривится, явно недовольная его «правильным» ответом. — Ну конечно, официальный ответ… А как же слухи, Оскар? — она прищуривается. — Говорят, что в любой момент могут появиться еще более компрометирующие фотографии. Что скажете на это? Оскар чувствует, как в груди холодеет. — Еще фотографии? Что вы несёте? — Боже, неужели ты действительно ничего не знаешь? — Амелия раздражённо закатывает глаза, и её образ «поклонницы» осыпается прахом. — Я-то надеялась встретиться с Норрисом, но пришлось довольствоваться тобой. А ты, оказывается, полный дурак и не в курсе, что творится у тебя под носом. Только сейчас Оскар замечает: она всё ещё сжимает телефон, и угол наклона устройства явно говорит о том, что идёт запись. Весь этот разговор — ловушка. Но он не может даже возмутиться, потому что в голове набатом бьют слова Ландо из Барселоны: «Только эти?» Всё сходится. Ландо ждал не этого. Он ждал чего-то гораздо более страшного. Амелия видит его замешательство и торжествующе скалится, но закончить тираду не успевает. К ним уже спешат двое охранников, заметивших неладное. — Мисс, пожалуйста, отдайте телефон и пройдите с нами, — чеканит один из них, нависая над женщиной. — Вы что, шутите? Вы не имеете права трогать мой телефон! Это частная собственность. Это незаконно! — Амелия взрывается визгом. — Это станет законным, как только мы вызовем полицию за запись частного разговора без согласия, — спокойно обрывает её охранник и поворачивается к Оскару. — Господин Пиастри, вы давали разрешение на интервью или запись? — Абсолютно нет, — голос Оскара звучит холодно и чисто. — Я не давал этой женщине никакого согласия. Охранник кивает. — Вы рискуете карьерой, мисс. Отдайте телефон и мы просто выпроводим вас. Женщина, понимая, что проиграла, швыряет телефон охраннику и, бросив на Оскара взгляд, полный концентрированной ненависти, направляется к выходу. Оскар провожает её взглядом, чувствуя, как по спине пробегает дрожь. Она была стервятником, но стервятники прилетают только туда, где чувствуют запах крови. Второй охранник остается рядом. — Господин Пиастри, если хотите уйти, я провожу вас до машины. Оскар лишь благодарно кивает. Ноги кажутся ватными. По пути на парковку он спрашивает, чтобы хоть как-то перебить запах жасмина в носу: — Она ведь журналистка? — Скорее всего, сэр. Мы приносим извинения. Mastercard официально извинится перед вами и мистером Брауном, мы составим отчет об инциденте. Оскар молчит. Письменные извинения — это хорошо, Зак поймет, что он не болтал лишнего. У машины охранник вдруг откашливается. — Господин Пиастри… если позволите. Я ваш большой поклонник. Слежу за вами еще с Формулы-2. Удачи вам в эти выходные. Берегите себя и… передавайте привет Ландо. Мы за него болеем. Оскар слабо улыбается. Вот это — настоящий фанат. Без камер, без грязных вопросов. Он снимает свою кепку McLaren, быстро расписывается на козырьке маркером и протягивает мужчине. — Спасибо за помощь. Это правда много значит. Когда машина выезжает с парковки, Оскар откидывается на сиденье. Ему нужно найти Ландо. Сейчас же. Потому что если та женщина права, то фотографии Магуи были лишь первым актом, а настоящий взрыв прогремит прямо здесь, в Монреале. И Оскар обязан быть рядом, когда это случится.***
12 июня 2025 г. После неприятного инцидента на мероприятии Оскар чувствует себя так, будто его вываляли в грязи. Он просит команду разрешить ему остаться в отеле до следующего утра и, на удивление, пиарщики McLaren не спорят — видимо, вид у него и правда был такой, что они испугались за сохранность спонсорского имиджа. Он засыпает очень рано, буквально проваливаясь в подушку. Он даже пропускает ужин, игнорируя голод, в надежде на то, что количество часов отдыха хоть как-то компенсирует его качество. Ведь где-то на подкорке Оскар уже знает, какой липкий, вязкий кошмар настигнет его этой ночью. И действительно, как только тяжёлые веки смыкаются, он снова видит эти прожекторы. Слепящий, белый, хирургический свет. Верхняя ступенька подиума под ногами кажется предательски зыбкой. Вспышки фотоаппаратов повсюду — они бьют по глазам, как микро-взрывы. В груди бушует пожар: радость, чистая и первобытная, пылает в самом центре, но тут же захлёстывается ледяной яростью. Радость и ярость. Они не смешиваются в одно целое. Нет, они качаются взад и вперед, словно тяжелые, безжалостные концы маятника, выбивая из него дух. Стоит на мгновение зажмуриться от этого невыносимого блеска, как картинка под веками болезненно искажается. Ты пытаешься проморгаться, но реальность уже утекла сквозь пальцы. Угол обзора меняется. Ты больше не наверху, ты не победитель. Ты стоишь внизу, в густой, как мазут, тени. А там, в этой кромешной темноте, на тебя смотрят два аквамариновых глаза. В них столько боли и вызова, что хочется победить их, стереть это выражение, раздавить... но в ту же секунду накрывает безумное, отчаянное желание защитить их от всего мира. Ты замираешь. Ты в полном, абсолютном замешательстве, раздираемый надвое. Каждый новый вдох во сне лишь глубже погружает тебя в это марево. Вспышки внезапно прекращаются, оставляя после себя лишь звон в ушах, и темнота сгущается, становится плотной, осязаемой, пока ты окончательно не теряешь связь с миром живых. Чувствуешь, как одиночество вползает под кожу, ледяное и окончательное. Воздух становится холоднее с каждым вдохом, вырываясь из легких белым паром. Одиночество — это не то, что можно разделить. Оно не передается от человека к человеку, как вирус. Оно принадлежит только тебе, впитывается в кости, и тебе придется к нему привыкнуть. Тебе придется в нем выжить.***
13 июня 2025 г. — 14 июня 2025 г. Свободные тренировки в Монреале прошли, мягко говоря, не особенно удачно. Конечно, это не катастрофа, мир не рухнул. По крайней мере, Оскар не разложил машину об «Стену чемпионов», как это умудрился сделать Леклер; тем не менее, утешение от этого факта было ничтожным. Слабым, как остывший кофе. Ему не удалось показать по-настоящему выдающихся результатов ни в одной из трех сессий. Машина нервно дёргалась на кочках, а Оскар никак не мог поймать тот самый ритм. Утренняя тренировка в пятницу тоже не принесла Ландо особого удовлетворения. Он закончил с седьмым временем, всего на волосок выше Оскара. Однако в пятницу днем и в субботу утром дела у него внезапно пошли в гору. Ландо словно проснулся: ему удалось показать второе, а затем и вовсе лучшее время сессии. Да, все знают, что свободная практика мало что значит, что все едут с разным количеством топлива и на разных картах двигателя. Но для внутреннего состояния это важно. И это не очень хорошее начало для Оскара, особенно если учесть, что коварная канадская трасса с её жёсткими торможениями и высокими поребриками не особо раскрывает сильные стороны их MCL39. И все же Ландо летел. Он находил те миллиметры, которые Оскар упускал. Он был быстрее. Такое случается. Это автоспорт. Оба талантливые гонщики, оба амбициозные, но с разными стилями пилотажа: у каждого свои микродвижения, свои сильные и слабые стороны. Оскар был безупречен и точен в Барселоне, вырвав тот поул. Возможно, Ландо будет иметь преимущество в Монреале, на этой дёрганой, рваной трассе. Если бы это был любой другой сезон, Оскар принял бы это с холодным профессионализмом, без лишних рефлексий. Но это не просто какой-то очередной сезон. Оскар лидирует в чемпионате пилотов. И это лидерство жжет ему карман. Оскар преследует Ландо по пятам в каждой сессии. Оскар не намерен отдавать своему напарнику и сопернику ни единого очка, ни единого дюйма пространства. В субботу рано днем, когда солнце Монреаля начало припекать паддок, Оскар делает все возможное, чтобы понять, как выжать из этой оранжевой бестии больше скорости. Он зарывается в телеметрию, ищет, где именно на трассе — в шпильке или в скоростных эсках — можно отыграть те крохи, что отделяют его от вершины. Он хочет показать по-настоящему сильные круги в предстоящей квалификации. Через некоторое время, после бесконечных «почему?» и «как?», он почти уверен, что Том Сталлард готов собственноручно заклеить ему рот скотчем, лишь бы перестать слышать его голос. В суматохе дня, забитого встречами и работой с гоночным инженером, Оскар лишь изредка замечает Ландо. В паддоке, естественно, не протолкнуться от репортёров со своими микрофонами-удочками и фанатов, жаждущих прикоснуться к кумирам. Ландо — по его собственному желанию или по строжайшему приказу McLaren — старается как можно реже светиться на публике. Они, конечно, сталкиваются в зоне гостеприимства и в глубине боксов, мимолетно, как два призрака. Быстро обмениваются короткими «привет», но не более того. Воздух между ними всё ещё наэлектризован. После очередного досконального анализа данных тренировки и в очередной раз услышав вопрос Оскара — на который Сталлард уже, кажется, ответил трижды, причем разными словами — гоночный инженер шумно и глубоко вздыхает. Он снимает наушники и смотрит на Оскара. — Может быть, тебе стоит отдохнуть перед квалификацией? Серьезно, Оскар. — Что? Нет, я в норме. Я не устал, — упрямо бурчит австралиец, хотя чувствует, как веки тяжелеют. — Ты выглядишь усталым. Твои глаза буквально потемнели, — Том не отступает, вглядываясь в лицо пилота. — У меня всегда темные глаза, потому что я бледный, — парирует Оскар. — Это генетика, Том. — Оскар. Иди отдохни. Это приказ. Не дожидаясь очередного возражения, Том резко встаёт со стула, сгребает свои записи в охапку и уходит в сторону инженеров, даже не оглянувшись. Хорошо, сообщение получено. Посыл ясен. Однако вместо того, чтобы послушно отправиться в свою комнату и уставиться в потолок, Оскар, ведомый каким-то внутренним компасом, направляется к Ландо. Он замирает перед дверью, секунду колеблется, а затем решительно стучит. — Да? — доносится изнутри знакомый голос. — Это Оскар. — Входи. Оскар заходит внутрь и тут же плотно закрывает за собой дверь, отсекая шум паддока. Он, честно говоря, и сам не совсем понимает, зачем он здесь. Логика покинула чат. Возможно, ему просто кажется чертовски странным, что у них еще не было нормального, полноценного разговора после тех ночных сообщений. Он не хочет сейчас поднимать тему того «личного разговора», о котором они договаривались. Сейчас точно не время для драмы — уж точно не за пару часов до квалификации. Он просто хочет немного поболтать. Просто убедиться, что всё это напряжение, этот густой туман между ними наконец спал. Ему нужно зайти в сессию с ясной головой, а не с этим грузом на плечах. Но когда он видит Ландо, который выглядит удивительно расслабленным и вежливо — даже как-то мягко — улыбается ему, Оскар невольно вспоминает те острые кусочки пазла, которые он собирал последние дни. — Ты никогда раньше не приходил ко мне в комнату, а теперь появился два раза подряд, — шутит Ландо, нарушая тишину. В его голосе слышны старые добрые нотки подтрунивания. — Люди начнут сплетничать, Оск. Он лукаво подмигивает и добавляет: — Ты здесь, чтобы украсть мои секреты предварительной квалификации? Признавайся. Оскар невольно ухмыляется. Напряжение в плечах чуть отпускает. — Именно так. Выкладывай всё. Расскажи, как тебе удалось отыграть эти круги на тренировках, потому что, кажется, я окончательно довел Тома до ручки. Он меня буквально выставил за дверь после сотого вопроса. В этот момент Ландо разразился искренним смехом, запрокинув голову назад. — Бедный Томми! — сквозь смех выдавливает он. — Я думаю, McLaren платит ему недостаточно, чтобы он терпел твоё занудство. Затем британец, который до этого момента вальяжно развалился на диване с телефоном в руке — вечно этот проклятый телефон, окно в мир, который его ненавидит, — резко встаёт и подходит к Оскару почти вплотную. С полуулыбкой на лице он доверчиво кладет правую руку на плечо Оскара. — Расслабься, Оск. Ты всегда зверь в квалификации. У тебя все получится. Ну, конечно, не так хорошо, как у меня, — он снова ухмыляется, — но все же. Всё будет хорошо. Оскар чувствует, как горячая волна румянца неумолимо заливает его щеки. Он изо всех сил старается сохранить лицо, не задаваясь вопросом — почему это происходит? Из-за похвалы? Из-за этого ласкового «Оск»? Из-за того, как Ландо на него смотрит, или из-за тяжести и тепла его ладони на плече? Он с трудом откашливается, пытаясь вернуть голосу непринужденность. — Ну, посмотрим, — это всё, что он может выдавить. Мозг снова предательски отключается. — Слушай... всё в порядке? Ландо слегка хмурится и медленно убирает руку. Оскар заставляет себя не вздрогнуть — он буквально физически ощущает боль утраты от этого внезапного отсутствия контакта. Кожа на плече сразу остывает. Британец, кажется, на мгновение уходит в себя, взвешивая ответ, а затем совершенно спокойно, глядя в упор, произносит: — С моей стороны — да, Оскар. Я уже говорил тебе в сообщениях, что извиняюсь за Барселону. Это была действительно паршивая ссора, и я не хочу, чтобы это повторилось. Оскар кивает, слушая его внимательно и Ландо продолжает: — Некоторая напряженность между товарищами по команде — это же норма, да? Мы друг для друга самые большие враги на трассе. У меня были трудные моменты с Карлосом, и с Даниэлем тоже… но они оба мои друзья, верно? Карлос, честно говоря, один из моих самых близких людей, если уж быть откровенным. Пока он говорит о Сайнсе, его губы расплываются в какой-то особенно нежной, светлой улыбке. И снова, в третий раз за пять минут, Оскар ведёт внутреннюю войну. На этот раз он пытается подавить резкий, ядовитый укол ревности, который скручивает внутренности. Это чувство иррационально, но оно здесь, оно кусается. — И тебе не нужно объяснять, что этот сезон… ну, это что-то дикое для нас обоих, — продолжает Ландо, не замечая бури в душе напарника. — У нас наконец-то есть быстрая машина. Мы лидируем в обоих чемпионатах. Мы боремся за победы каждую неделю — и, как бы грустно это ни звучало, — он коротко усмехается, — для меня это тоже в новинку. Научиться справляться с… Оскару кажется, что на языке у него вертится слово «отношениями», но Ландо вовремя спотыкается и поправляется: — …с динамикой отношений с главным конкурентом, который носит ту же форму, что и ты… это то, через что нам придется пройти. И мы можем разобраться с этим вместе. — Да, конечно, — тут же откликается Оскар, цепляясь за эту мысль. — Я хочу тебя победить, Ландо. Это очевидно. И ты хочешь приехать выше меня, я бы расстроился, если бы это было не так. Но я очень хочу, чтобы наши… наши… — Что? Дружба? Связь? — …наша динамика не пострадала из-за этого. Я хочу честной борьбы. В этом спорте и так уже было предостаточно драм в стиле броседэс. Ландо весело фыркает. — Или Феттеля и Уэббера, — парирует он, снова подмигивая. Оскар тоже смеется, на мгновение расслабляясь и гадая, всегда ли его напарник был таким невыносимым идиотом. Приятно вот так шутить. Быть просто двумя парнями, а не гладиаторами в вихре событий, который закручивает их каждый уикенд. Вихрь, от которого они оба зависимы, но который выжимает все соки. — Хорошо, что я такой тихий и терпеливый, — иронизирует Оскар. — Иначе я бы уже давно сорвался на репортёров. Они постоянно спрашивают меня о тебе, а не о моей гонке. Как та девица на мероприятии Mastercard... она буквально подкараулила меня. Ландо, всё ещё стоящий напротив, вдруг замирает. На его лице появляется странная гримаса — смесь непонимания и тревоги. Очевидно, он вообще не в курсе этой истории. — О… — глаза Оскара расширяются. — Я думал, тебе уже доложили. Я сразу пошел к Заку, не хотел, чтобы из-за меня были проблемы со спонсором. — На тебя кто-то напал? — в голосе Ландо звучит мгновенное, неприкрытое беспокойство. — Нет-нет, — Оскар машет руками, — в смысле, да, засада, но не физическая. И снова этот трепет в животе от того, как искренне Ландо за него испугался. — Меня отправили на этот закрытый вечер Mastercard, просто чтобы я постоял там с умным видом и пожал руки, ну, ты знаешь эту спонсорскую тягомотину, — начинает Оскар, и Ландо понимающе кивает. — В общем, когда я уже уходил, меня поймала журналистка. Она прикинулась фанаткой, а сама начала задавать вопросы и записывать всё на телефон. Это был какой-то сюр. Mastercard потом извинялись перед Заком, мол, сами не понимают, как она просочилась через кордон. Видимо, какая-то местная писака из газетёнки, где самая горячая новость — это любимый сорт мороженого премьер-министра Трюдо. Оскар видел это не раз, но всё равно поражается, как быстро у Ландо меняется настроение. Всё его тело мгновенно напряглось. Оскар мог бы поклясться, что когда Ландо злится или боится, его аквамариновые глаза темнеют, становясь похожими на штормовое море перед бурей. Именно это происходит сейчас. — Прости, Оск, Правда, — его голос стал глухим, лишенным всякой легкости. — Она… Она спрашивала обо мне? Оскар тяжело сглатывает, чувствуя, как атмосфера в комнате сгущается. — Да, — отвечает он. Ландо тут же перебивает, почти грубо: — О чем именно она тебя спрашивала? Черт. Оскар понимает, что зря это затеял. — Обычная ерунда, Ландо. К счастью, охрана её быстро скрутила до того, как… — Оскар. Пожалуйста. Скажи правду. За все время их общения Ландо ни разу не смотрел на него так. Это не был взгляд соперника. Это не был взгляд после поражения в Венгрии. Это было что-то гораздо более глубокое и болезненное. Он не злится на Оскара — по крайней мере, сейчас. Гнев там есть, но он направлен куда-то вовне. В его глазах полыхает такая интенсивность, такая обнаженная мольба, что смотреть на него почти физически больно. Оскар чувствует себя так, будто он стоит перед ним абсолютно беззащитным, со вскрытой грудной клеткой. И в то же время по телу пробегает волна жара, странное, неуместное возбуждение в паху, которое он точно не должен чувствовать здесь и сейчас, под этим взглядом. Он снова сглатывает, пытаясь собрать мысли в кучу. — Она спросила, знаю ли я что-нибудь о… ну, она сказала, что ходят слухи. А потом упомянула, что могут существовать другие фотографии Маргариды или что-то еще в этом роде. Но Ландо, послушай, она наверняка просто блефовала, несла чушь, чтобы я сорвался и выдал хоть какой-то заголовок. Конечно, я ей ничего не сказал. Тем более что… я ничего не знаю. Оскар лжет. И он знает, что это ложь. Он не идиот и давно сложил два и два. Он уверен, что фотографии существуют и уверен, что Ландо об этом знает. Но он не знает, что на них. И эта неизвестность пугает. Кожа Ландо бледнеет, становясь почти прозрачной, как снег. Он выглядит так же, как в ту минуту в Барселоне, после того как Оскар принес ему первую весть о сливе. В этот момент Оскару нестерпимо хочется удариться головой о стену, разбить её в кровь, лишь бы не видеть этого мертвенного выражения на лице напарника. — Она сказала… ходят слухи… — повторяет Ландо, словно заевшая пластинка. Его голос стал тонким и слабым, как у напуганного ребенка. — Ландо, это всё чепуха, просто желтуха… — Прости, Оск, — Ландо резко обрывает его, отворачиваясь. — Мне нужно… отдохнуть. Пока есть время. Я очень плохо сплю последние ночи. Пожалуйста. Оскар замирает на месте. Сообщение дошло. Громко, четко, болезненно. Его выставили. — Да-да, конечно. Извини. Увидимся позже на сессии? — предлагает он, надеясь на хоть какую-то зацепку. Ландо лишь слабо, почти незаметно кивает, не поворачивая головы. Оскар выходит из комнаты, оставляя товарища одного — именно тогда, когда интуиция кричит ему, что оставлять его одного сейчас категорически нельзя. Выйдя в коридор, Оскар тут же прислоняется спиной к холодной стене. Ему нужно время, чтобы просто начать дышать. Глубокий вдох. Выдох. Сердце колотится где-то в горле. Зачем он туда пошел? Ему следовало просто сидеть у себя. Во-первых, всё пошло прахом. Он не собирался рассказывать про Mastercard. Он хотел это приберечь, не нагружать Ландо перед квалификацией, не раскачивать лодку. И что он сделал? Он сам же её и перевернул. Во-вторых… Оскар чувствует, что теряет контроль над собой. Он говорит быстрее, чем думает. Его несёт. И всегда — всегда — это связано с Ландо. А эти ощущения? Это тепло, когда Ландо коснулся его плеча — так уверенно, но при этом почти нежно? Тот момент, когда он убрал руку, и внутренний голос Оскара буквально взвыл: «Нет, вернись! Прикоснись ко мне снова!» А этот взгляд… Оскар чувствовал себя под ним голым. Хрупким. Если бы Ландо в ту секунду попросил его прыгнуть с крыши, Оскар бы спросил только одно: «С какой именно?». Дыхание Оскара учащается, становясь рваным. На висках выступает пот, хотя в коридоре работает кондиционер. Он просто переутомился. Да. Джетлаг, давление чемпионата, недосып. Это просто химия мозга, ничего больше. Это логично. Это имеет смысл. Он приходит в себя только тогда, когда уже сидит в кокпите, затягивая ремни. Шлем опускается, отсекая мир, даря иллюзию безопасности. В квалификации Оскар вырывает 3-е место. Ландо финиширует лишь 7-м. Мысль о том, что это его вина — что их разговор в комнате выпил из Ландо последние силы, лишил его концентрации — преследует Оскара весь вечер. Она впивается в него и не отпускает до тех пор, пока он наконец не проваливается в тяжелый сон той ночью.***
15 июня 2025 г. Гран-при Канады, 62-й круг Сталлард: Ландо догоняет на свежих шинах. Разрыв сокращается. Пиастри: Да, я вижу. Сталлард: Осталось восемь кругов, Оскар. Ты сможешь это сделать, удерживай темп. Пиастри: Я знаю, Том. Знаю. Сталлард: Принято. Гран-при Канады, 67-й круг Пиастри: Что, чёрт возьми, только что произошло?! Какого хрена он творит?! Сталлард: Жёлтый флаг, жёлтый флаг. Режим виртуальной машины безопасности, затем — реальной. Пиастри: О чём он думал?! Там не было места! Он просто нырнул в никуда! Сталлард: Оскар, сосредоточься. Следи за дельтой. Жёлтый флаг. Я не вижу никаких повреждений на твоей машине, датчики в норме. Пиастри: С ним... с ним все в порядке? Машина в хлам. Сталлард: Да, он сам вышел из кокпита. Пиастри: Вы уверены? Он двигается? Том? Сталлард: … Пиастри: Том! Ты меня слышишь?! Что с Ландо?! Сталлард: С Ландо все в порядке, Оскар. Медики подтвердили. Это была... досадная ошибка. Он вернется в боксы. Пиастри: Боже мой. Сталлард: Оскар. Дыши. Сосредоточься. Осталось три круга, давай доведем дело до конца. Пиастри: …принято Гран-при Канады, 70-й круг Сталлард: Клетчатый флаг. 4 место, Оскар. Учитывая произошедший хаос, это неплохой результат. Пиастри: Жаль, что не на подиуме. Машина позволяла больше. Спасибо команде. Сталлард: Это хорошие очки в зачет, Оскар. Мы упрочили позиции. Пиастри: Мне не нравится набирать очки вот так, Том. Это... неправильно. Где Ландо? Сталлард: …он в порядке, но его нет в паддоке. Я не знаю, где он сейчас, Оскар. Связь оборвалась. Пиастри: принято. 22 очка. Именно такой ледяной, безжалостный разрыв теперь отделяет Оскара от Ландо в личном зачёте. По всем законам логики, Оскар должен быть вне себя от счастья. Он должен чувствовать, как ликование распирает грудную клетку. Это ведь была цель, которую он выжег у себя на сетчатке еще до той проклятой Барселоны: увеличить отрыв, застолбить за собой статус «номера один», укрепить фундамент своего будущего чемпионства. Но в данный момент Оскар чувствует себя кем угодно, только не триумфатором. Внутри него — пустота, заполненная горьким привкусом жжёной резины и предчувствием катастрофы. В целом, гонка шла по плану. Оскар потерял позицию на старте, но вцепился в трассу зубами, отбивая атаки. Ландо, совершив невозможное, прорвался с седьмого места на пятое, зависнув прямо за задним антикрылом Оскара. Началась та самая борьба, которую так любят фанаты и так ненавидят стратеги. На 67-м круге Ландо провел безумную атаку и даже сумел протиснуться вперед, но Оскар, с холодным расчетом, перекрестил траектории и вернул себе позицию на выходе из поворота. А потом... потом мир сошел с ума. Ландо бросился в отчаянную, почти суицидальную погоню. Через несколько мгновений Оскар почувствовал глухой, костоломный удар в заднюю часть своей машины. Руль дёрнулся, заднюю ось повело, но австралиец каким-то чудом избежал разворота и удержал MCL39 в пределах белых линий. Ландо повезло меньше. Его болид получил повреждения, несовместимые с продолжением гонки, и замер в облаке пыли и обломков. Ноль очков. Сценарий, который Оскар даже в самых мрачных прогнозах не рассматривал. И хотя математически это лучший исход для его чемпионских амбиций, его не тошнит от радости — его просто тошнит. Ему чертовски нравится побеждать Ландо. Он полюбил этот азарт с первой же гонки сезона, поняв, что напарник — это его главное зеркало и его главный враг. Но вот так? Чтобы Ландо буквально самоуничтожился об его машину? Нет, это не победа. Это похороны достоинства. Ландо Норрис не из тех, кто совершает ошибки новичка. Он — хирург на трассе, точный и осторожный. И снова эта липкая, навязчивая мысль: их разговор в моторхоуме. Те слова о «других фотографиях». Они вибрировали в голове Ландо, пока он жал на газ? Они застилали ему глаза в тот момент, когда он решал, входить в этот поворот или врезаться в стену? Оскар чувствует, как вина, словно яд, начинает медленно просачиваться в кровь. Оскар быстрым, почти бегущим шагом направляется к зоне гостеприимства McLaren. Сердце колотится где-то в районе кадыка. Ландо, вероятно, уже там, прячется от мира, и Оскар хочет... нет, ему нужно поговорить с ним. Ему нужно понять, что это было. О чем он, черт возьми, думал?! Может, он увидел щель, которой не существовало? Может, заклинило рулевую рейку? Оскар лихорадочно ищет любое оправдание, любую техническую неисправность, лишь бы не признавать, что Ландо просто сломался психологически. Странно, но паддок кажется изменившимся. Вокруг него подозрительно много людей — гораздо больше, чем обычно бывает после финиша, когда все взгляды прикованы к подиуму. Оскар замечает репортёров, которые вместо того, чтобы караулить тройку лидеров, кружат вокруг моторхоума McLaren, как акулы, почуявшие кровь. Обычно в это время никому нет дела до парня, приехавшего четвертым, и уж тем более до сошедшего пилота. Люди с микрофонами и камерами передвигаются рывками, взволнованно перешёптываясь. Некоторые из них, заметив оранжевый комбинезон Оскара, начинают менять курс. Они приближаются. — Оскар, Оскар! — кричит какая-то женщина, едва не сбивая его с ног своим блокнотом. — Вы знали об этом?! Оскар замирает, сбитый с толку. Его мозг, и без того перегруженный гонкой, отказывается обрабатывать этот хаотичный запрос. — Знал о чем? Что Джордж победит? — он пытается выдавить из себя подобие шутки, почёсывая затылок, хотя рука дрожит. — Ну, я надеялся на другой исход. Может, на подиум для себя. Но журналистка только яростно качает головой, ее глаза горят нездоровым блеском. — Нет, Оскар! Мы про Ландо! Вы знали о Ландо?! Брови Оскара ползут вверх. Страх, до этого сидевший глубоко внутри, начинает ледяными лапами сжимать горло. — О Ландо? Что он пойдет на такой риск в повороте? Нет, конечно, нет. Мы не обсуждали такую тактику, — отвечает он, запинаясь. Ему неловко, он еще не получил инструкции от пиарщиков, он чувствует себя голым под этими линзами. Но убегать сейчас — значит признать поражение. Тут к нему прорывается другой репортер. У него такое лицо, будто ему только что сообщили о конце света, и он сует микрофон Оскару чуть ли не в самый рот. — Оскар, ты знал о сексуальной ориентации Ландо?! Мир вокруг Оскара внезапно теряет звук. Он не уверен, что правильно расслышал. Может, это канадский акцент? Может, это какой-то странный термин из аэродинамики, который он забыл? — Оскар? Ты знал? — настаивает женщина, напирая на него плечом. Оскар только открывает рот, как рыба, выброшенная на берег. Закрывает его. Снова открывает. Ни единого звука. Горло словно залили бетоном. «Может быть, столкновение было сильнее, чем я думал?» — проносится спасительная мысль. — «Может, я сейчас лежу в коме в монреальском госпитале, а всё это — бред, вызванный морфином? Да, точно. Это просто галлюцинация. Сейчас я проснусь». Но, к сожалению, реальность слишком четкая. Он чувствует запах пота, дешёвого парфюма журналистки и раскаленного асфальта. Он чувствует, как комбинезон липнет к спине. Он чертовски бодр. Толпа вокруг него растет, как снежный ком. Оскар тяжело сглатывает, пытаясь найти опору. — Ландо — натурал, — наконец выдавливает он, и его голос звучит так, будто он принадлежит кому-то другому. Во рту мгновенно пересохло, язык стал шершавым, как наждачка. — Это ваша официальная версия? — усмехается третий репортер, в глазах которого нет ничего, кроме жажды хайпа. — Вы, возможно, будете утверждать, что он бисексуал? Фотографии не оставляют места для воображения! Они уже везде! И тут Оскара прошибает током. Фотографии. Остальные фотографии. «Ты сказал, что всплыли фотографии Магуи с другим парнем? Только эти?» Вопрос Ландо в Барселоне теперь звучит в его ушах как погребальный звон. Плотина прорывается. Ледяная вода осознания накрывает Оскара с головой, топя его в этой грязной правде. Каждый кусочек пазла, который он так мучительно собирал, каждая странная фраза, каждый затравленный взгляд Ландо — всё это волшебным и вместе с тем ужасающим образом встаёт на свои места. Картина завершена. И она отвратительна. «А что насчет слухов?» — спрашивала та женщина на спонсорском вечере. Оскар чувствует, как его сердце пускается в бешеный галоп, ударяясь о ребра так сильно, что перед глазами начинают плыть черные пятна. «Только не падай в обморок, только не здесь», — приказывает он себе, но земля под ногами кажется жидкой. Это был бы идеальный побег — просто выключиться. Вместо этого он вынужден стоять в центре этого стервятникария, заикаясь и бормоча нечленораздельные звуки под прицелом десятков камер. Он не знает, идет ли это в прямой эфир. Он не знает, где его команда. Он чувствует себя преданным и брошенным. «Боже, ты действительно ничего не знаешь. Я надеялась встретиться с Норрисом, но пришлось довольствоваться тобой, а ты ничего не понимаешь». Теперь Оскар понимает всё. Слишком хорошо понимает. Ландо... Где Ландо?! Он лихорадочно оглядывается по сторонам. Его накрывает волна дикого, почти животного страха за напарника. Если на него набросятся сейчас... если он увидит это море ненависти и любопытства... К счастью, Ландо нигде не видно. Его нет на линии огня. И это единственная хорошая новость за весь день. Он не заслужил, чтобы его разорвали на части эти люди. Оскар видит вокруг себя лишь хаос: журналисты бегают, как муравьи в разорённом гнезде, персонал McLaren пытается делать вид, что ничего не происходит, но их руки дрожат. Он замечает Кристиана Хорнера — тот почти бежит к зоне Red Bull, вероятно, только что спустившись с подиума. Хорнер бросает на Оскара быстрый, странный взгляд — смесь удивления и какого-то мрачного понимания — и исчезает в толпе. Атмосфера в паддоке стала невыносимой, как в осином гнезде, которое только что разворотили палкой. Жужжание сотен голосов сливается в один оглушительный гул. Новости распространяются быстрее лесного пожара. Все знают. Все всё увидели. Сгущаются черные, тяжелые тучи, и первые раскаты грома уже бьют по барабанным перепонкам. Спустя вечность Оскар наконец вспоминает, кто он. — Без комментариев, — выталкивает он из себя, находя остатки сил. Он пытается сделать шаг назад, потом еще один, пытаясь вырваться из этого живого кольца. Голоса репортёров сливаются в неразличимый шум, выкрикивая имя «Ландо Норрис» на все лады. Оскар молчит, он просто хочет исчезнуть. Его мозг, защищаясь от перегрузки, просто отключается. В груди нарастает невыносимое желание просто сесть на этот грязный асфальт и зарыдать. Внезапно он чувствует движение сзади. Кто-то решительно приближается. Две крепкие руки ложатся ему на плечи и Оскар вздрагивает так сильно, будто его ударили током. Тело напрягается, готовое к новой атаке. — Он сказал: «Без комментариев». Голос прорезает шум толпы. Сильный, уверенный, с характерным испанским акцентом. — Я думаю, что продолжать засыпать его вопросами — это высшая степень неуважения, — чеканит Карлос Сайнс, буквально закрывая Оскара собой. — Если вам так нужен комментарий для ваших паршивых статеек, я вам его дам: очевидно, что произошло очередное грубое, преступное нарушение частной жизни Ландо. И я призываю всех вас — если в вас осталось хоть что-то человеческое — задуматься об этом, а не о содержании каких-то там фотографий. Карлос делает паузу, обводя журналистов тяжелым взглядом. — Кроме того, сегодняшняя гонка принесла нам нового победителя — Джорджа, и первый подиум в карьере Кими. Давайте вспомним, зачем мы все здесь собрались. Уважайте спорт. Хорошего дня. Сайнс говорит твердо, но без истерики и его авторитет заставляет толпу на секунду расступиться. Он начинает уводить Оскара прочь, крепко сжимая его плечо, надеясь, что стервятники не рискнут последовать за ними. Оскар идет молча. Он превратился в механизм, безвольно следующий за движениями Карлоса. В этот момент он не чувствует себя гонщиком, лидером чемпионата или надеждой нации. Он чувствует себя сломанной куклой, настолько раздавленной своей человечностью, что единственный способ не рассыпаться на куски — это полная внутренняя тишина. Небо над Монреалем остается издевательски чистым и голубым, но Оскар знает: это затишье перед концом света. Настоящий шторм уже здесь. И он сметёт их всех.
