Бабочка
30 января 2026 г., 21:32
15 июня 2025 г.
К счастью, никто не преследует двух гонщиков, которые, словно тени, сворачивают в узкий, пропахший разогретым гудроном переулок неподалеку от моторхоумов Williams. Хаос, воцарившийся на автодроме имени Жюля Вильнёва все еще не утихает — повсюду слышны взвинченные голоса, топот ног, люди высыпают на технические дорожки в поисках крови, жадно вынюхивая подробности, словно армия мародеров, вторгшаяся на вражескую территорию. Но на данный момент, в этом душном бетонном закутке, Оскар и Карлос одни. Это ненадолго. Короткая передышка перед тем, как их снова затянет в мясорубку. Они оба это знают. — «Cabrones», — едва слышно рычит Сайнс себе под нос, выплёвывая это слово как яд. Оскар не говорит по-испански, его лингвистические познания ограничиваются парой фраз из меню, но по тому безграничному отвращению, которое сквозит в тоне Карлоса, он почти уверен, что это не комплимент в адрес журналистской братии. В тот момент, когда они останавливаются, испанец резким движением достает телефон, чтобы проверить, как предположил Оскар, насколько глубоко метастазы этой новости проникли в сеть. Судя по тому, как каменеет его лицо, а челюсть сжимается до хруста, ответ был неутешительным. Тысяча вопросов, острых как бритвы, проносятся в голове Оскара. Однако в этот момент его горло настолько спазмировано, что он может выдавить из себя лишь одно слово. — Спасибо, — шепчет он, и звук собственного голоса пугает его — он дрожит, он надломлен, в нем нет ничего от того «Ледяного Оскара», которого привыкли видеть фанаты. Карлос отрывает взгляд от светящегося экрана и смотрит на него. В его взгляде — чистая, неприкрытая тревога. Он блокирует устройство и делает шаг навстречу, сокращая дистанцию. Его рука ложится на плечо австралийца — точно так же, с тем же покровительственным и защитным жестом, Оскар видел, как он делал это с Ландо в Барселоне. — Эй, эй, Оскар, — говорит он, стараясь звучать ровно, но голос предательски дает петуха. — Ты хорошо справился. Это просто безумие, как эти ублюдки загнали тебя в угол. Извини, что я ворвался так бесцеремонно, но я... я просто почувствовал, что обязан помочь. Могу только представить, что ты сейчас чувствовал в этом кольце. — Нет, нет, ты поступил правильно, — инстинктивно откликается Оскар, потому что это правда, единственная твердая почва под ногами. Если бы Карлос не материализовался из этого гвалта, Оскар не знает, что бы он сделал. Ударил бы кого-то? Расплакался прямо перед объективами? Сказал бы какую-то непоправимую глупость? Карлос не отводит глаз, сканируя лицо младшего коллеги. Оскар, должно быть, выглядит как оживший мертвец — бледный, с расширенными зрачками. Пилот Williams начинает глубоко, размеренно дышать. Он делает это демонстративно, не для своих легких, а для Оскара. Это молчаливый сигнал, физический якорь: «Смотри на меня, дыши со мной». Оскар, словно в трансе, повторяет за ним. Вдох — холодный воздух обжигает легкие, выдох — напряжение чуть отпускает затылок. Через несколько минут его сердцебиение, которое до этого колотилось где-то в ушах, замедляется до чего-то близкого к норме. И тут же разум, этот неумолимый механизм, снова включается на полную мощность. — Что, черт возьми, происходит? — спрашивает Оскар, и его непроизвольная дрожь в пальцах мгновенно сменяется чем-то другим. Это уже не страх. Это ярость, сухая и обжигающая. — Чего и боялся Ландо, — вздыхает Карлос, снова утыкаясь в телефон. Его пальцы лихорадочно летают по клавиатуре — он кому-то пишет, вероятно, тем, кто сейчас находится в эпицентре бури. — Появилось еще больше фотографий с той самой ночи и они повсюду. Оскар, я серьезно, они везде. Клянусь Богом, я никогда не видел такого освещения в медиа — возможно, только американские выборы получают столько же внимания в единицу времени. Карлос открывает рот, собираясь добавить что-то еще, возможно, детали, которые уже вовсю обмусоливают таблоиды, но внезапно осекается. Он поднимает голову и встречается взглядом с Оскаром. И в этих карих, мудрых глазах Оскар читает именно ту мысль, которая заставляет его сердце снова болезненно сжаться. Я не знаю, что ещё могу тебе сказать, потому что не знаю, сколько Ландо решился тебе открыть. Ещё одно болезненное напоминание о том, что Ландо держал его в неведении. Это бьет под дых. Оскар понимает, что это вопиюще эгоистичная мысль в такой момент — думать о собственной обиде, когда его напарника прямо сейчас распинают на глазах у всего мира, но он ничего не может поделать с этим уколом ревности к Карлосу. Сайнс знает. Сайнс был посвящен. А он, Оскар, был просто... кем? Соседом по гаражу? Возможно, он действительно катастрофически ошибся в оценке их связи. Или, как любит выражаться Ландо, их «динамики». Оскар решает, что время полумер вышло. Бомба уже сдетонировала, радиация повсюду, так что терять больше нечего. — Ландо гей? Он... он целует парня на этих фотографиях? — спрашивает он в лоб, не отводя взгляда от испанца. У него нет телефона, он отрезан от информационного потока и эта слепота сводит его с ума. Ему нужно услышать это вслух, чтобы осознать реальность. Карлос громко откашливается, отводя глаза. — Думаю, это тебе нужно обсудить с Ландо, а не со мной. Подтекст ясен, как гоночный флаг: Весь мир уже копается в его грязном белье. Я не буду тем, кто вывалит тебе его секреты за его спиной. И Карлос, черт возьми, прав. Оскар начинает понимать, почему Ландо так отчаянно цепляется за дружбу со своим бывшим напарником. — Да, ты прав. Извини. Я не хочу ставить тебя в идиотское положение, — бурчит Оскар, чувствуя, как краска приливает к лицу. — Я просто… я очень сбит с толку, но, очевидно, мне все равно на его ориентацию. Гетеро, гей, бисексуал, пансексуал, чертов боевой вертолет — мне плевать! Он — Ландо! Оскар понимает, что начинает нести какую-то невнятную чушь, но Карлос вдруг слабо улыбается. —Я в этом не сомневаюсь, Оскар, — заверяет он его и эта простая фраза вдруг снимает пудовую гирю с плеч австралийца. Испанец продолжает уже более серьезным тоном: — Послушай. Я чувствую, как в твоей голове сейчас воют сирены и крутятся тысячи вопросов. Один из них, возможно, кажется тебе незрелым, но я не виню тебя за него: почему Ландо мне ничего не сказал? Оскар всегда признавал талант Сайнса-гонщика, но он и представить не мог, что Карлос — это еще и чертов профессор психологии, умеющий читать мысли сквозь шлем. — Это... это не твоё дело, — парирует Оскар после короткой паузы, но голос звучит жалко и совсем не убедительно. — Разумеется, — кивает Карлос. — Но ситуация, как ты можешь догадаться, запредельно сложная. Позволь мне дать тебе совет — не как конкуренту, а как человеку. Ступай немедленно в McLaren. Найди Зака, найди Андреа, поговори с командой. Выясните, как вам теперь со всем этим жить и как двигаться дальше. Тебе не стоит сейчас вариться в этом в одиночку, ты — часть этой системы. К этому моменту Оскар уже потерял счёт ситуациям, когда его язык обгонял мысли, но сейчас это происходит снова. — Я найду там Ландо? — спрашивает он и его взгляд буквально впивается в Сайнса. Он чувствует — Карлос знает. Молчание испанца красноречивее любого крика. Ответ — «нет». Ландо не в McLaren. Ландо не в безопасности своего моторхоума. — Тогда нет. Я не пойду к Заку. Я хочу увидеть Ландо. Глаза Карлоса расширяются. Впервые за весь этот безумный разговор Оскару удается выбить его из колеи. — Я уверен, у вас двоих будет возможность поговорить через пару дней, когда пыль немного уляжется... Но Оскар бесцеремонно перебивает его. Внутри него полыхает огонь, который требует немедленных действий, он сжигает последние остатки его знаменитой австралийской сдержанности. — Нет. Я хочу увидеть его сейчас. Я знаю, что ты знаешь, где он. Я вижу, что ты переписываешься с ним в эту самую секунду. Пожалуйста. Просто спроси его, могу ли я прийти. Я не оставлю его там одного. Карлос несколько раз моргает, на его лице отражается борьба между лояльностью к Ландо и пониманием того, что Оскар сейчас — это стихийное бедствие, которое не остановить. Оскар не отступает, его взгляд тяжелый, лишенный тени сомнения. После бесконечно долгой паузы Сайнс что-то быстро печатает. Проходит несколько секунд, и в тишине переулка раздается короткий, сухой гудок уведомления. Карлос вздыхает, и в этом вздохе слышится обреченность. — Он в моем номере в зоне отдыха Williams. Но Оскар... я не уверен, что это хорошая идея — лезть к нему именно сейчас, он... Голос Оскара прорезает воздух, резкий, властный, абсолютно не терпящий возражений. Таким тоном он еще никогда ни с кем не разговаривал. — Отведи меня к нему. Сейчас же.***
Оказавшись внутри гостевого домика Williams и направляясь к личным покоям Карлоса, Оскар чувствует, как взгляды сотрудников прожигают в его спине дыры. Паддок — это маленькая деревня и новости здесь перемещаются быстрее, чем болид Ф1. Джеймс Воулз просто провожает его взглядом, оценивая масштаб катастрофы, но не произносит ни слова, сохраняя британскую невозмутимость. Оскар благодарен ему за это молчание. Алекс Албон, напротив, ловит его взгляд и посылает короткую, сочувственную улыбку с легким кивком, мол, «держись, парень». Оскар игнорирует его, не потому что злится, а потому что у него в голове сейчас помещается только одна цель. Когда они почти доходят до заветной двери, Карлоса внезапно перехватывают две девушки из пиар-отдела Williams. Судя по их всполошенным лицам и планшетам в руках, они из тех самых «гарпий», чья работа — минимизировать ущерб. Ландо и Карлос — бренд, их дружба — актив и теперь этот актив горит синим пламенем. Репортеры уже наверняка обрывают им телефоны. Приоритет руководства всегда один — прикрыть свои тылы и плевать на чувства гонщика. Оскара снова накрывает приступ тошноты от этой индустрии. Понимая, что Карлос увяз в разговоре с пиарщицами, он жестом указывает Оскару на дверь в конце коридора. Молодому пилоту не нужно повторять дважды. Он срывается с места. Спустя миг он оказывается перед дверью. Никакой вежливости, никакого стука. Он просто хватает холодную ручку и распахивает дверь, врываясь в комнату. Щелчок замка за спиной. Оскар замирает. Ландо сидит на кровати Карлоса, ссутулившись, словно на его плечи обрушился весь свод небес. Но то, что предстало перед глазами Оскара, не было его напарником, тем ярким, вечно шутящим Ландо. Перед ним сидела пустая оболочка, безжалостно обескровленная прожорливыми тварями из медиа. Это была туша, загнанная псами и брошенная гнить на лесной просеке. У Оскара перехватило дыхание. Воздух в комнате казался слишком густым. Во рту мгновенно пересохло, словно он наглотался пыли. Звук двери заставляет Ландо вскинуть голову. Очевидно, несмотря на предупреждение Карлоса, он до последнего не верил, что Оскар действительно придет. Когда их взгляды встречаются, Ландо удивленно вскидывает брови. Его телефон заброшен на тумбочку, экран мертв и черен. Аквамарин его глаз отравлен ядовито-красным цветом. Белки воспалены от бесконечных, горьких слез. Кажется, он перестал плакать всего пару минут назад — голос при попытке заговорить срывается, он дребезжит и всхлипывает. — Ты... ты пришел за мной? — спрашивает он, и в этом вопросе столько неприкрытой надежды и страха, что Оскар чувствует, как внутри него что-то с треском ломается. Австралиец медленно качает головой. — Нет. Никто меня не посылал. Команда вообще не знает, где я. Знает только Карлос и, ну, теперь половина Williams. Он пытается вставить эту шутку, отчаянно надеясь вызвать хотя бы тень улыбки на лице Ландо, но слова падают мертвым грузом. Он чувствует себя последним идиотом. — Разве он не сказал тебе, что я рвусь сюда? Ландо едва заметно кивает. — Сказал... но я не думал, что тебе это правда нужно. Что ты... действительно придешь. Это признание бьет сильнее, чем любой удар в гонке. Оно заставляет Оскара во всей полноте осознать, насколько тотально одиноким и брошенным всеми чувствует себя сейчас Ландо. — Когда я обещаю, что приду — я прихожу. Ты уже должен был это выучить, — мягко говорит Оскар. Словно в замедленной съемке, он начинает сокращать расстояние. Его шаги тихие, размеренные. Он чувствует себя дрессировщиком, который приближается к смертельно раненому дикому зверю — одно неверное движение, и тот забьется в угол или укусит от отчаяния. Ландо делает судорожный вдох и утыкается взглядом в свои пальцы, которые он нервно сплетает и расплетает. В комнате повисает тяжелая тишина, нарушаемая лишь шорохом кроссовок Оскара по ковролину. Этот странный танец заканчивается, когда австралиец садится на край кровати. Рядом, но не касаясь. Ландо сидит, болтая ногами, как маленький ребенок, которого незаслуженно наказали. Это кажется абсурдным на фоне мирового скандала, но Оскар находит эту тишину почти физически целительной. Там, за стенами, мир полыхает, но это пламя не может пробраться сюда, в их маленький кокон. Здесь они в безопасности. —Ты видел фотографии. — наконец произносит Ландо. Голос бесстрастный, пустой, мертвый. Это не вопрос. Это констатация факта — ведь если ты дышишь и у тебя есть интернет, ты их видел. Оскар качает головой. Он понимает: пока он их не видел, он остается для Ландо той самой тихой гаванью, где секрет еще не стал достоянием общественности. — Нет. У меня даже телефона с собой нет. Оставил в моторхоуме перед стартом. Это правда — он еще не возвращался к реальности. Ему плевать на сотни пропущенных от Марка Уэббера или Лили. Весь мир может подождать в очереди. Ландо нервно прикусывает нижнюю губу до белизны. Затем он медленно, словно рука весит тонну, берет телефон с тумбочки и разблокирует его. Оскар невольно видит экран: там ад. Бесконечная лента уведомлений — Зак Браун, Андреа Стелла, мама, отец, сестры, Макс Фьютрелл, Даниэль Риккардо... сообщения от Макса Ферстаппена, от других пилотов. Ландо игнорирует всё это. Его палец решительно жмет на иконку Instagram. —Ландо, не надо, я не хочу... — начинает Оскар, пытаясь остановить этот мазохизм. Но напарник резко встряхивает головой. — А какая, к черту, разница, — бормочет он, протягивая ему телефон. В ленте творится безумие. Каждое второе сообщение, каждый пост — это одни и те же кадры. Алгоритмы словно сошли с ума, вымарывая всё остальное. Оскар наугад тыкает в один из постов. Первое фото. Ландо. То самое место, тот самый португальский антураж. Но он не один. Он сидит на диване, его обнимает другой мужчина. Кадр не профессиональный, зернистый, но Ландо там не узнать невозможно. И, Боже, он выглядит там таким счастливым. Немного пьяным, вспотевшим от танцев, но с такой искренней, спокойной и глупой улыбкой, какой Оскар не видел у него ни на одном рекламном плакате. Ландо там младше — волосы короче, и та самая козлиная бородка, которую он давно сбрил. Оскар сглатывает ком в горле и делает свайп влево. Второй кадр. Удар под дых. Двое мужчин. Поцелуй. Губы Ландо плотно прижаты к губам того парня. Оскар чувствует, как его собственная душа сжимается в тонкую, звенящую нить. Снова тишина, но теперь она другая — она гудит от напряжения. Он понимает, что сейчас именно он должен нарушить этот вакуум. Но как? Какими словами можно склеить разбитую вдребезги жизнь? Ответ бьет по голове своей очевидностью: никак. Сделать ничего нельзя. Его мысли путаются, превращаясь в неразборчивый гул, хотя физически он сидит неподвижно. В комнате тихо, но снаружи бушует океан, и шум волн заглушает всякую логику. И всё же внезапная вспышка ясности прорезает этот туман. Он находит нужный тон. — Он твой парень? — спрашивает Оскар. В его голосе нет осуждения, нет шока — только искреннее, почти детское любопытство, как будто они обсуждают обычную сплетню за чашкой кофе. Ландо наконец отрывает взгляд от своих коленей и смотрит на Оскара. Это явно был последний вопрос, который он ожидал услышать. В его глазах — замешательство, сменяющееся крохотным, едва заметным проблеском благодарности за эту нормальность. — Нет. Он — придурок, — выплёвывает Ландо и в его голосе впервые за день прорезается не слезливая горечь, а здоровая порция злости. Он тяжело вздыхает. — Думаю, мне пора тебе всё объяснить. По-настоящему. Да, определенно пора, — думает Оскар, но мудро держит язык за зубами. — Магуи никогда не была… моей девушкой. В том смысле, как это понимают люди. Я встретил ее в Лиссабоне в 22-м году, когда еще типа встречался с Луисиньей. И нет, Оскар, прежде чем ты спросишь — там тоже не было правды. Весь мой "донжуанский" список — это одна большая декорация. Оскар слушает, не шевелясь. Он впитывает каждое слово, каждый жест, каждую интонацию. Он смотрит на то, как дрожат ресницы Ландо, как ходят желваки на его челюсти. Он хочет запомнить этот момент признания до мельчайших деталей, словно это священный текст. — После той ночи мы с Магуи остались на связи. Нам было просто прикольно тусить вместе, почему бы и нет? Но всё изменилось, когда Луисинья разорвала наш... контракт. Она влюбилась по-настоящему и больше не хотела играть в эту игру. Ландо криво усмехается, и эта улыбка больше похожа на шрам. — Сначала я дал себе слово — хватит. Никаких фальшивых романов. Я больше не буду врать. Но моя команда... о, они были в ужасе. Как это так — топ-пилот Формулы-1 будет холостым месяцами, годами? Начнутся слухи, пойдут вопросы. Спонсоры любят семейные ценности или хотя бы стабильный гетеро-имидж. На лице Ландо проступает жгучий, удушающий стыд. Оскару хочется протянуть руку и просто физически стереть это выражение с его кожи. Он чувствует себя соучастником этого коллективного преступления против личности своего друга. — Они оказались правы — люди начали говорить. О моей ориентации шептались всегда, сколько я себя помню. И как бы осторожен я ни был на публике, жизнь — это не симулятор, в ней нельзя контролировать всё. Ландо делает паузу, его губа снова начинает дрожать. — Это была моя идея, — шепчет он и глаза снова подозрительно блестят. Острая, физическая боль пронзает грудь Оскара. — Мне нужна была... борода. Давайте называть вещи своими именами. А Магуи нужно было внимание таблоидов, статус "девушки гонщика" отлично бустит карьеру модели. Мы уже знали друг друга, мы ладили. Идеальная сделка, верно? Наши пиар-службы были в восторге. Блестящий план, Ландо, просто гениальный, мать его... — последние слова он бормочет в пустоту, почти забыв, что Оскар сидит в паре сантиметров от него. — Этим фоткам два года. Мы ходили на вечеринки специально, чтобы нас "ловили". В тот вечер в Монако она притащила своего приятеля. Мы просто хотели повеселиться. Миссия была — попасть в объектив, создать контент. Но мы пили. Много пили. И в какой-то момент она ушла в отрыв с кем-то еще, а я остался на диване с этим... существом. С тем ублюдком, которого ты видел на снимке. Оскар чувствует, как информация в него не помещается, словно он пытается проглотить целую гоночную шину. — Оказалось, этот подонок всё спланировал. Он специально нанял кого-то, чтобы нас сняли. Его целью с самого начала было... соблазнить меня и задокументировать это. Боже, меня тошнит, когда я говорю это вслух. То, что Магуи тоже попала в кадр — просто бонус для него. Два шантажа по цене одного. Он потребовал денег. И он их получил. Мы заплатили ему целое состояние, чтобы эти кадры сгнили в архиве. Но сюрприз! Деньги закончились, а файлы остались. Губы Ландо кривятся в ядовитой усмешке, направленной на самого себя. — Два года тишины. А прямо перед Барселоной этот паразит вылез снова. Хотел добавки. Мои юристы и пиарщики сказали — не плати. Сказали, что это блеф, что после той сделки в Монако у него ничего не осталось, что мы его раздавим судами. И я... я поверил им. Послушал их. Еще одна великая идея в копилку Ландо Норриса. Слезы снова начинают катиться по его щекам, прокладывая дорожки на бледной коже. Оскар сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — Знаешь, что бесит больше всего, Оскар? То, что я был прав. Мне надо было просто заплатить. У меня есть эти чертовы деньги! Но я послушал "профессионалов", и теперь моя карьера, моя жизнь — всё превратилось в радиоактивный пепел. Весь этот фарс, вся эта ложь за последние годы — всё впустую! Ландо сжимает кулаки так сильно, что костяшки белеют, а руки начинают мелко трястись. Он делает себе больно, пытаясь заглушить душевную муку физической. Это невыносимо. Оскар не может больше этого терпеть. Инстинкт берет верх над разумом. Все социальные нормы, все границы «напарников по команде» рушатся. Оскар превращается в защитника, чья единственная цель — уберечь то, что ему дорого. Его правая рука медленно, почти торжественно, накрывает судорожно сжатый кулак Ландо. Он обхватывает его пальцы своей ладонью, словно теплым, тяжелым одеялом. Крепко, но без грубости. Зачем он это делает? Он не знает. Это просто единственно правильное действие в этой вселенной. Слова бесполезны, они рассыпаются в прах, поэтому говорит его тело. В этом жесте — всё: поддержка, прощение, готовность идти до конца. Он словно говорит: Я здесь. Я никуда не уйду. Ты не один против этого мира. Если Ландо и удивлен, он не отстраняется. Напротив, он медленно расслабляет пальцы под ладонью Оскара, разжимает кулак и поворачивает ладонь вверх, переплетая свои пальцы с пальцами австралийца. Их руки связываются в тугой, болезненный узел. Хватка Ландо почти судорожная, он вцепляется в Оскара как в спасательный круг. Оскару плевать на боль. Он готов быть этим кругом. Он готов быть его скалой. Они сидят так очень долго. Время теряет значение. Важен только этот контакт «кожа к коже», тепло, которое медленно возвращается в озябшее тело Ландо. Учащенное сердцебиение обоих постепенно синхронизируется, успокаиваясь. Телефон Ландо на тумбочке вибрирует, жужжит как злое насекомое. Они оба его игнорируют. Пусть весь мир сгорит — они в своем убежище. Но в этой тишине мысли Оскара начинают кристаллизоваться вокруг одной детали. — Ландо, — шепчет он, и его голос звучит в пустой комнате как признание в преступлении. Напарник, до этого смотревший в одну точку, медленно поворачивает голову. Его глаза, все еще влажные, теперь кажутся бесконечно близкими. В этом взгляде столько всего, что у Оскара перехватывает дыхание. Он видит, как расширяются зрачки Ландо, как тот жадно ловит каждое его движение. Но сейчас не время для романтики. Сейчас время для правды. Его гнев, который он так старательно подавлял, снова начинает закипать, но теперь он направлен на конкретную цель. — Когда ты говоришь о своей команде, — начинает Оскар вкрадчиво, почти шепотом, — Кого именно ты имеешь в виду? Кто заставлял тебя играть в эти игры? Ландо прищуривается, их руки все еще переплетены. — Люди из менеджмента. Те, кто лепит мой бренд, — он делает паузу. И… некоторые люди из топ-менеджмента McLaren тоже. Оскар чувствует, как по спине пробегает ледяной холод. Его лицо каменеет. — Не все, конечно. Но пиарщики были в курсе с самого начала. Они помогали разруливать ту ситуацию в Монако. Дениз, Саймон, Томас… а потом и Зак. Зак просто не мог не знать. Оскару кажется, что невидимая петля затянулась на его шее. — Зак? — повторяет он, требуя подтверждения своего худшего кошмара. — Да. Зак знал всё. Про мою ориентацию, про те фото, про шантаж. Он знал меня еще пацаном в Ф3. Именно он… он убедил меня, — Ландо прикусывает губу, борясь с собой. — Он сказал, что если я хочу построить карьеру в Формуле 1, если хочу быть чемпионом, я должен оставаться в тени. Он говорил, что защищает меня. Что это ради моего же блага. Внутри Оскара что-то с оглушительным звоном разбивается. Стеклянный купол его представлений о команде разлетается в пыль. За последние недели в нем зрел этот кокон. Старый, рассудительный Оскар умирал, уступая место кому-то новому — импульсивному, живому, чувствующему. И сейчас, со словами Ландо, кокон лопается. Превращение завершено. — Защищать тебя? — голос Оскара вибрирует от ярости. — Мешать тебе дышать и быть собой — это он называет защитой?! Слова хлещут, их невозможно остановить. Лицо Ландо искажается, словно он получил пощечину. — Оскар, тише… — Нет! К черту тишину! Зак всё знал? Пиарщики знали? Уверен, и Андреа был в курсе! И ни одна сволочь из них не подумала, как это мерзко — заставлять тебя жить чужой жизнью? Подсовывать тебе одну фальшивку за другой, как товар на витрине?! Ландо выглядит так, будто его ранили в самое сердце. Он видит, что этот гнев — ради него, но он также чувствует, как Оскар заходит на территорию, где Ландо выживал годами. — Меня никто не заставлял силой! — вскидывается Ландо, но Оскар уже не слышит. — Плевать! Это всё равно насилие! Это ёбаный цирк! Ландо морщится, его лицо белеет. — Оскар… ты делаешь мне больно. Эти слова бьют как разряд дефибриллятора. Оскар вздрагивает и мгновенно отдёргивает руку, разжимая пальцы. Он не осознавал. Он не заметил, как в порыве ярости его хватка превратилась в тиски. На бледной коже руки Ландо остались красные следы от его пальцев. Его нежность в секунду выродилась в разрушительную силу. Оскар резко вскакивает с кровати, его грудь вздымается. Он кидается к двери и распахивает ее с таким грохотом, что она едва не слетает с петель. — Оскар! Ты куда?! — кричит Ландо вслед, в его голосе звучит паника. Он тянется к нему, но Оскар уже не здесь. — Оскар! Ярость заполняет австралийца до краёв, раскаленным свинцом разливаясь по венам. Ему нужно найти Зака. Ему нужно найти тех, кто превратил жизнь человека, которого он... которого он ценит больше всего на свете, в этот кошмарный маскарад.***
Первый полет бабочки должен быть нерешительным, неуверенным, почти извиняющимся за свое существование. Её крылья — это новое, пугающее продолжение тела, которое еще мгновение назад было привязано к земле, ограниченное теснотой кокона. Свобода рассекать небо опьяняет, но она же может дезориентировать, вызвать головокружение от избытка пространства. Однако это не относится к Оскару. В нем нет ни малейшего страха, ни тени растерянности. Он не летит — он атакует пространство, устремляясь к зоне гостеприимства McLaren с решимостью баллистической ракеты. Паддок по-прежнему кишит людьми, напоминая развороченный муравейник, где вместо муравьев — стервятники. Журналисты не ушли; они сбились в кучи, пахнущие дешевым кофе и дорогим парфюмом и, кажется, не двинутся с места, пока их не выметут отсюда поганой метлой. Оскар кожей чувствует их жажду. Он уверен: каждый из этих ублюдков продал бы собственную мать, а первенца отдал бы в рабство за один-единственный четкий снимок заплаканного Ландо. Им нужен «плачевный вид», им нужна «сломленная звезда», чтобы скормить этот мусор толпе в ближайшие часы. Некоторые вздрагивают, увидев оранжевую молнию, пересекающую бетонку. Инстинкты срабатывают быстрее совести — в воздух взлетают десятки смартфонов, щёлкают затворы. Самые наглые пытаются преградить ему путь, суют в лицо диктофоны, выкрикивают его имя, но Оскар идет напролом. Он не обходит их — он прорубает себе путь, словно его тело состоит из вольфрама, а воздух вокруг стал вязким и грязным. Напряжение в воздухе такое, что зубы сводит от металлического привкуса. Дело уже не только в папарацци. Кажется, весь автодром накрыло массовым психозом. Механики, инженеры, сотрудники всех мастей — люди, которые еще утром обсуждали давление в шинах, теперь бродят с отсутствующими лицами, перешёптываясь, словно на поминках. Весь этот чертов «цирк» забыл про гонку. Забыл про подиумы. Один вопрос, словно липкая грязь, льется из каждых уст, Оскар слышит его эхом: — Вы знали? — Вы знали? — Вы знали? — Уёбки, — выплёвывает он сквозь зубы. Гнев внутри него больше не тлеет — он ревёт, сотрясая ребра. — Оскар! Этот голос он узнает из тысячи. Он не принадлежит репортеру-стервятнику. Оскар резко тормозит, подошвы кроссовок скрипят по асфальту. Справа, у входа в Red Bull, стоит Макс Ферстаппен. Рядом — Цунода и Хорнер. Они втроем стоят перед камерой Sky Sports, и Оскар на долю секунды — наивно и глупо — надеется, что они обсуждают подиум Макса. Но взгляд Макса говорит об обратном. — Ты, — шипит Оскар. Он бросает свой маршрут и сворачивает к голландцу. Макс отделяется от группы, делая несколько шагов навстречу. — Оскар, где тебя черти носили? И что важнее — где Ландо? В McLaren паника, они всех на уши подняли, ищут вас обоих! Сейчас полный хаос, чувак! Но Оскара не волнует «хаос» в McLaren. Его волнует предательство. — Ты — кусок дерьма, Макс! — голос Оскара гремит на весь паддок. Люди вокруг замирают. Головы поворачиваются с такой скоростью, что слышен хруст шейных позвонков. Глаза Ферстаппена лезут на лоб. — Ты всё знал, не так ли?! — Оскар подходит вплотную, почти касаясь грудью комбинезона Макса. — Ты его друг, блять! Ты не мог не знать! Ты знал про весь этот гнилой закулисный пиздец, про весь этот театр абсурда, и всё равно кормил меня этой дрянью в Барселоне! «Не боишься бороться за то, чего хочешь»? «В любви и на войне все средства хороши»? Ты кем себя возомнил, грёбаным купидоном-стратегом?! Ты хотел, чтобы я использовал это, чтобы сломать его и победить? Мы говорим о жизни человека! О том, что его шантажировали годами, а ты… ты просто стоял и смотрел, как я вслепую бью по больному! Черт бы тебя побрал! Макс выглядит так, будто его только что переехал собственный болид. — Оскар, что за хуйня?! Какой, нахуй, шантаж? Я понятия не имею, о чем ты орёшь! Я ничего не знал про фотографии! Я просто хочу знать, жив он там вообще или нет! Голоса толпы вокруг усиливаются. Спор привлек внимание Хорнера, который, почуяв неладное, подходит ближе, заслоняя своего пилота. — Оскар, пожалуйста, успокойся. Тебе сейчас не стоит открывать рот до встречи с командой. Ситуация за гранью. Не делай её еще хуже, парень. Спокойный, покровительственный тон Кристиана действует как искра в канистре с бензином. Плотина, сдерживающая гнев Оскара, разлетается в щепки. Журналисты, почуяв сенсацию, начинают выкрикивать вопросы, перебивая друг друга. Оскар задыхается, его грудная клетка словно зажата в тиски, холодный пот заливает глаза, воротник костюма стал невыносимо тесным. — Оскар, ты в порядке? Ты белый как полотно, — это снова Макс, и в его голосе звучит неподдельное, пугающее беспокойство. Оскар не отвечает. Он медленно поворачивается к толпе, осматривая каждого. Микрофоны, объективы, жадные глаза фанатов — красные, синие, оранжевые кепки… и у каждого, блять, в руках телефон. Каждый — маленький оператор большого кошмара, готовый запечатлеть чужую агонию ради лайков. И еще там, в углу, маячит камера Netflix, снимающая «сочный контент». Паддок превратился в цирк и Оскар больше не понимает, кто здесь животные, а кто зрители. Но если им нужно шоу — он его даст. — Вам не стыдно? — он обращается к журналистам, и его голос звенит от презрения. — У вас хоть капля достоинства осталась под этими бейджиками? Или вы их вместе с совестью в залог сдали? — Оскар… — пытается вставить слово Ферстаппен, но Пиастри его не слышит. — Зачем вы здесь стоите?! Это гонка Формулы-1 или слежка у туалета?! Почему вы не идете к Mersedes задавать вопросы Джорджу? Или он слишком скучно победил?! Вас правда так ебёт, с кем спит Ландо Норрис?! Это имеет отношение к тормозному пути или аэродинамике?! Поздравляю вас, вы — куча долбоёбов! Браво! — он начинает яростно хлопать в ладоши, и этот звук бьет по тишине паддока, как выстрелы. Затем он поворачивается к Максу, растягивая губы в широкой, безумной улыбке. — И поздравляю Макса со вторым местом! Наш «Летучий Голландец» никогда не подведёт, он даже на этой груде металлолома, которую вы называете машиной, приедет в топ. Потрясающе! Хорнер и Ферстаппен стоят в гробовом молчании. Оскар коротко кидает кивок, разворачивается и уходит, не оборачиваясь. Сзади доносится голос Хорнера, пытающегося спасти лицо команды перед прессой: — Я прошу всех проявить сострадание… молодой человек на взводе… сокрушительное давление… крах наступает за секунду… но доля правды в его словах есть… Бабочка снова взлетает. Тишина в ушах становится оглушительной.***
Когда Оскар переступает порог зоны гостеприимства McLaren, реальность ударяет его в лицо с размаха. Перед ним предстает картина, больше напоминающая передовую зону боевых действий или штаб по ликвидации последствий техногенной катастрофы, чем привычный уют моторхоума. Его коллеги, обычно собранные, методичные, почти механически точные, теперь мечутся туда-сюда по зданию, словно крошечные шарики для пинг-понга, выпущенные из пушки. Они отскакивают друг от друга с пугающей, хаотичной силой, сталкиваясь плечами и едва извиняясь. Воздух здесь вибрирует. Все телевизионные экраны — абсолютно все — включены, транслируя бесконечные повторы гонки, новостные сводки и те самые проклятые кадры. Ноутбуки распахнуты, как пасти голодных зверей, по клавишам барабанят пальцы. Одновременно идет множество звонков: десятки людей прижимают телефоны к ушам, и воздух наполнен неразборчивым, липким, бесконечным разговором. На одних лицах застыло каменное напряжение, на других — почти животное беспокойство. Здесь нет равнодушных. Здесь нет тех, кто просто делает свою работу. Конечно, Оскар понимает, что практически та же картина сейчас разворачивается по всему паддоку, в каждом штабе каждой команды. Но видеть, как именно это место — то, которое всегда было его безопасной гаванью, его коконом, его домом, куда можно было укрыться от рева трибун, — погружается в первобытный хаос, производит на него оглушительное впечатление. Словно стены его крепости внезапно стали прозрачными, впустив внутрь весь яд внешнего мира. В тот же миг, как он оказывается внутри, его сознание начинает медленно, со скрипом осмысливать произошедшее — или, скорее, то, что он сам натворил всего несколько минут назад перед представителями команды Red Bull. Картинка стоит перед глазами, как выжженное клеймо. Он не просто накричал на другого гонщика — на действующего чемпиона мира, между прочим, на «самого» Макса. Он выплеснул яд на десятки журналистов и болельщиков. Те, несомненно, уже выложили видео его эмоционального срыва во все существующие социальные сети, сопровождая их капсом и смайликами шока. Оскар чувствует фантомную вибрацию в кармане, но он даже не может проверить, насколько глубоко эта вспышка гнева вошла в плоть интернета, поскольку его телефон всё ещё находится в номере отеля. Он лежит там, холодный и безмолвный, именно там, где Оскар оставил его перед Гран-при, еще не зная, что мир перевернется. Проходит минута и люди начинают замечать его присутствие. Взгляды впиваются в него, глаза расширяются, челюсти непроизвольно опускаются. Было ясно, что его ждали. Он — вторая часть пазла, который никто не знает, как собрать. Как только его фигура в оранжевом комбинезоне замирает у входа, несколько человек вскидываются на ноги и буквально бросаются прочь из гостиной — вероятно, чтобы наперегонки предупредить Зака и Андреа о триумфальном (или катастрофическом) возвращении одного из их блудных сыновей. Оскар даже не пытается спрятаться или отвести взгляд. Это было бы бессмысленно, жалко и, что гораздо важнее, это совсем не то, чего он сейчас хочет. После разговора с Ландо, после того, как он видел его разбитым в той каморке, Оскар прибежал сюда с определенной, выкристаллизованной целью. Ему предстоит встретить эту бурю лицом к лицу и он не намерен моргать первым. Спустя всего несколько секунд, которые кажутся часами, из дверного проема кабинета выходит Андреа Стелла. Оскар замирает, сканируя его. Выражение лица руководителя трудно понять — это маска из многолетнего опыта и итальянской выдержки. Он, конечно, не выглядит расслабленным, но и — что странно — не выглядит злым. На самом деле, Оскар ловит себя на мысли, что вообще никогда раньше не видел Андреа по-настоящему злым. Расстроенным? Да. Сосредоточенным? Постоянно. Но не в ярости. — Оскар, добро пожаловать обратно, — приветствует его Андреа, не замедляя шага, сокращая дистанцию. — И поздравляю с четвертым местом. Это отличный результат, особенно на этой трассе, учитывая все обстоятельства. Оскар непроизвольно закатывает глаза. Внутренний циник внутри него дает о себе знать: «Серьезно? Четвертое место? Когда мир горит?». Это ненужное, протокольное замечание раздражает его, царапает слух. Он прикусывает внутреннюю сторону щеки, чувствуя солоноватый вкус крови. Он не хочет подавлять свой гнев — эта эмоция сейчас кажется единственным честным, что у него осталось. Но он и не хочет снова потерять самообладание, превращаясь в неуправляемый снаряд. Где-то там, в глубине его сознания, должна быть золотая середина между постоянным, сухим отрицанием своей человечности «Ледяной Оскар» и превращением в её жалкого, импульсивного раба. Ему просто нужно понять, как снова обрести контроль. Но не тот прежний, удушающий контроль, который сжимал его горло, а новый тип — гибкий, плотный. Тот, который позволит ему черпать силу из своих эмоций, использовать их как топливо, не позволяя им поглотить его целиком. Оскар делает глубокий, шумный вдох, расправляя плечи. — Спасибо, Андреа. Но это действительно то, о чем вы хотите сейчас поговорить? — спрашивает он, прямо и жестко встречая взгляд руководителя. — Мы оба знаем, что четвертое место — это последнее, что кого-либо здесь волнует. Андреа понимает. Без слов указывает рукой в сторону своего кабинета. Жест короткий, деловой, не предполагающий отказов или вопросов. Оскар кивает и идет следом, подстраиваясь под его шаг. Они проходят несколько метров вдоль стеклянной стены; за матовыми перегородками мелькают силуэты, но ни один взгляд не задерживается на них дольше секунды. Андреа открывает дверь, придерживает ее ровно настолько, чтобы Оскар успел войти первым, и сразу же заходит следом. Дверь закрывается мягко, почти бесшумно. Несколько мгновений спустя Андреа опускается в свое кресло, а Оскар занимает один из двух стульев напротив. Стол руководителя выглядит пугающе минималистичным, почти стерильным: ноутбук, подставка с тремя идеально заточенными карандашами, стационарный телефон и единственная фотография в рамке — жена Андреа и двое его сыновей, Эдоардо и Федерико. Оскара это не удивляет. Андреа — человек структуры, практик до мозга костей, и его кабинет — прямое отражение его разума. В разгар сезона, когда жизнь превращается в бесконечный перелет, способность путешествовать налегке становится не просто привычкой, а необходимостью. Тишина в кабинете становится густой, почти осязаемой. Оскар чувствует, как в висках пульсирует кровь. Он решает не ждать. — Где Зак? — спрашивает он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё клокочет. Андреа внимательно изучает его. Лицо Оскара остается привычно нейтральным, но брови выдают его — в них застыло напряжение, смешанное с холодным вызовом. — На пресс-конференции, — спокойно отвечает Стелла. — Он пробудет там долго. Ему предстоит выдержать серьезный удар. Оскар непроизвольно кривится, и Андреа, заметив это, подаётся вперед, не давая ему вставить ни слова. — Послушай, Оскар. Ты очень умный парень. Я говорю это не ради проформы и не чтобы тебя задобрить — я действительно так считаю. Если бы мои дети выросли такими же честными и цельными, как ты, я был бы самым гордым отцом на свете. Оскар знает, что Андреа искренен. Это не дежурный комплимент пиарщика, Стелла не из тех, кто разбрасывается подобными словами. Несмотря на бушующий внутри пожар, в груди Оскара на мгновение разливается горькое тепло. Он ценит это признание, но сейчас его разум занят другим. Он ждет, куда приведет этот разговор. — Поэтому я уверен, — щеки Андреа слегка розовеют, что для него — высшая степень проявления эмоций, — что за эти три года совместной работы вы с Ландо поняли... что я искренне забочусь о вас обоих. Моя роль руководителя часто обязывает меня быть сухим и отстранённым, но сегодня я чувствую: важно сказать это тебе в лицо. Я люблю вас обоих. Я горжусь нашей работой. И я скажу Ландо то же самое, как только у меня появится такая возможность. Оскар медленно кивает, сглатывая ком в горле. — Я знаю, Андреа. Думаю, Ландо тоже это чувствует. На самом деле, я в этом уверен. И именно поэтому внутри Оскара всё кричит от непонимания. Как? Как они — люди, которые называют себя семьей, которые «любят» — могли не защитить его? Или, что еще страшнее, осознанно решили этого не делать? Как Зак, Андреа и все остальные могли считать допустимым, даже приемлемым, заставлять Ландо годами разыгрывать этот дешевый фарс? Как они могли смотреть ему в глаза, зная, что запрещают ему быть собой? Эти вопросы жгут его изнутри, но он приберегает их для более подходящего момента. Андреа выглядит заметно расслабившимся после слов Оскара, но этот момент мягкости быстро проходит. Его тон становится жестким, профессиональным. — Хорошо. Но теперь я должен отложить чувства в сторону и изложить тебе факты. Оскар, мы на уровне DEFCON 1. Это катастрофа планетарного масштаба для бренда. Еще до того, как Зак вошёл в зал для пресс-конференций, с ним связались почти все ключевые спонсоры. Наши менеджеры по соцсетям сообщают, что аккаунты буквально завалены ненавистью и хаосом. Нас выбросило за борт, и, говоря прямо, мы идем ко дну. Оскар открывает рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что гонки — это не только лайки в Инстаграме, но Андреа резко поднимает ладонь. — И да, я знаю, что ты хочешь сказать. В идеальном мире это не должно влиять на чемпионат. Но мы не в идеальном мире, Оскар. В нашей индустрии такие вещи важны — иногда, к сожалению, важнее, чем время на круге. — Он делает паузу, подбирая слова. — Твоё исчезновение после финиша, в момент, когда команде нужно было показать монолитное единство, только подлило масла в огонь. — Андреа откашливается, и в его взгляде появляется укор. — Как и твои крики на журналистов, болельщиков... и на четырёхкратного чемпиона мира прямо под камерами. Оскар прикусывает губу, чувствуя, как по телу пробегает запоздалая волна жара. — На самом деле, — бормочет он, упрямо вскидывая подбородок, — я сделал ему комплимент. Я сказал Максу, что впечатлён тем, как он приехал вторым на этой развалюхе. Это была чистая правда. Андреа прищуривается и по его лицу видно, что он ни капли не впечатлён этим проявлением «искренности». — Оскар. Гонщик тяжело вздыхает, сдувая челку со лба. — Извини. В любом случае, я полагаю, этот ролик уже везде? — спрашивает Оскар, хотя ответ очевиден. Вместо слов Андреа просто достает телефон, разблокирует его и поворачивает экраном к Оскару. Ситуация изменилась. Если раньше лента была забита только фотографиями Ландо, то теперь алгоритмы услужливо подмешивают туда «Оскара-берсерка». Кадры, где он, красный от гнева, орет на журналистов и Макса, множатся с геометрической прогрессией. Комментарии под постами — это отдельный вид пытки: > «Неужели я только что слышал, как Оскар Пиастри назвал RB21 трактором? Господи, это легендарно! #Культовый» > > «Какой же он избалованный мальчишка. Всегда знала, что за этим ледяным лицом скрывается грубиян. McLaren разваливается на части!» > > «Это вообще Оскар? Что они там в McLaren курят? Один гей, второй сошел с ума. Ферстаппен выглядит так, будто хочет вызвать экзорциста». > > «Ландо — гей. Оскар в ярости. Хорнер защищает своих. Netflix, надеюсь, вы всё сняли, иначе зачем это всё?» > > «Тот случай, когда "Ледяной мальчик" превратился в #ОгненногоМальчика. И знаете что? Он прав. Хватит лезть в трусы к Ландо!» Оскар возвращает телефон Андреа. Внутри него пустота, смешанная с горьким осадком. — Прости, — произносит он тихо. — Искренне. За это — и только за это — я прошу прощения. Я мог бы сдержаться. Хотя про себя он добавил: Но мой мозг плавился, и мне нужно было, чтобы этот огонь вышел наружу, иначе я бы просто сгорел заживо прямо там. — Я принимаю извинения, — кивает Андреа, убирая телефон. — Но что сделано, то сделано. Если утром у нас был один пиар-кошмар, то теперь их два. — Он выглядит абсолютно измождённым, потирая виски ладонями. — Мы будем искать решения позже. Сейчас Зак пытается удержать спонсоров от побега. Оскар чувствует искреннее сочувствие к Андреа. Стелла тоже заложник этой ситуации. Но Оскару нужно знать правду. Ему нужно понять, насколько глубоко прогнила эта система. — После гонки я был у Ландо, — говорит он, пристально глядя на руководителя. Андреа поднимает глаза, жестом приглашая его продолжать. Оскар не медлит: — Он мне всё рассказал. Всё, Андреа. Пожалуйста, ответь мне честно, глядя в глаза. Ты знал? Ты знал об этом всё это время? Андреа колеблется. Секунды тишины кажутся вечностью. Он тщательно взвешивает каждое слово, прежде чем произнести: — А что, если я скажу «нет»? Что я понятия не имел о фотографиях и шантаже до последнего момента. Ты... ты мне поверишь, Оскар? Оскар сжимает губы. Он всматривается в лицо человека, который был для него наставником. Он ищет тень лжи, фальши, актёрства. Проходит долгий миг, прежде чем он отвечает: — Да. Поверю. Андреа даже не моргает. — Хорошо. Потому что это правда. Зак и Ландо проинформировали меня всего за три-четыре дня до гонки в Барселоне. Раньше... раньше в этом не было необходимости. Но в этом сезоне? Когда вы оба боретесь за титул, когда внимание СМИ стало беспощадным? Когда шантажист вернулся и ставки выросли, им пришлось посвятить меня и верхушку PR-отдела. Мне бесконечно жаль, что Ландо пришлось открываться мне в таких обстоятельствах. Это несправедливо. Это отвратительно. Обещаю тебе, он получит всю поддержку, которую я только смогу дать. Оскар часто и мелко кивает. Глаза начинают щипать. Он изо всех сил сцепляет зубы, борясь с комом в горле. Гнев до этого момента служил ему бронёй, защищая от боли за Ландо. Но теперь, когда ярость чуть отступила, его захлёстывает волна чистого отвращения к ситуации и бесконечной печали. Честность Андреа трогает его. Он так боялся, что их лидер — их опора — тоже был частью этого многолетнего заговора молчания. Но Андреа снова доказал, что он — человек. Он — душа этого нового McLaren, и Оскар чувствует это сейчас острее, чем когда-либо. И всё же у этой влаги в его глазах есть и другая причина. Эгоистичная. Постыдная, но совершенно неизбежная. Дрожащим, надломленным голосом Оскар задаёт вопрос, который мучил его с того самого момента, как он увидел те фотографии в телефоне Ландо. — Почему мне не сказали? Почему я был единственным, кто ничего не знал? Внезапный глухой удар за его спиной заставляет Оскара вздрогнуть. Он резко оборачивается. Взгляд Андреа скользит мимо него, к дверному проёму. Затем раздается знакомый голос, прочищающий горло: — Потому что я просил их этого не делать. Оскар замирает. В кабинет входит Ландо и медленно опускается на свободный стул рядом. Оскар не может оторвать от него взгляда — он сканирует его лицо, его позу, пытаясь понять, что изменилось за те полчаса, что они не виделись. Его сердце буквально разрывается в груди. Андреа пытается что-то вставить, но Оскар перебивает его, подаваясь к напарнику: — Как ты... Ландо, ты в порядке? Кто-нибудь тебя видел? Тебя донимали, когда ты шел сюда? Ландо лишь молча качает головой. Он выглядит как тень самого себя. Андреа мягко вмешивается: — Я знал, что ты был у него, Оскар. Ландо позвонил мне, как только ты вышел из комнаты Карлоса. Он очень боялся, что ты натворишь глупостей, о которых будешь жалеть. Оскар чувствует укол унижения. Значит, он был прав — Ландо считал его предсказуемым и неуправляемым. Но британец продолжает молчать. Он сидит, максимально сжавшись, скрестив руки и ноги, словно пытаясь физически уменьшиться, исчезнуть, стать невидимым на этом стуле. — Джеймс Воулз помог нам скоординировать перемещение, — продолжает Андреа. — Карлос, без сомнения, приложил к этому руку. Нам удалось провести Ландо в здание незаметно. Теперь план прост: мы ждем здесь, пока паддок не опустеет, а затем тайно возвращаемся в отель. Это был бесконечно долгий день для всех нас. Андреа продолжает говорить, намечая детали логистики, но Оскар его не слышит. Его мир сузился до человека, сидящего рядом. Потому что я их об этом просил. Эта фраза пульсирует в мозгу. Оскар понимает это логически. Если бы Ландо хотел довериться ему за годы их «динамичных отношений», он бы это сделал. Никто не обязан совершать каминг-аут перед коллегой. Это личное. И Оскар никогда бы не посмел злиться на него за это право на частную жизнь. Но теперь, когда всё рухнуло... почему, когда Зак, Андреа и пиарщики были вовлечены в «план спасения», Оскара намеренно оставили за бортом? По прямому указанию Ландо. Его держали в неведении, как ребенка, которому нельзя доверять взрослые тайны. Он не хочет чувствовать эту обиду. Это неправильно, это жалко и эгоистично в такой момент — думать о своих задетых чувствах, когда жизнь Ландо выставлена на аукцион. Но он ничего не может с собой поделать. Это больно. Это чертовски больно — осознавать, что в момент величайшего кризиса тебя посчитали лишним элементом. — Завтра утром, ровно в 6:00, мы все вместе вылетаем из Монреаля, — голос Андреа вырывает его из оцепенения. — Приземлимся в Хитроу около 18:00 и сразу в Уокинг. В 19:00 — общая встреча с Заком, маркетингом и PR. Мы оценим ущерб от спонсоров и решим, как действовать дальше. Все ваши личные встречи и планы на завтра отменены. Понятно? Тишина в ответ. Никто не спорит. Андреа кивает сам себе. — Хорошо. А теперь, Оскар, если ты не возражаешь... я бы хотел поговорить с Ландо наедине. — Конечно, — Оскар медленно поднимается. Ноги кажутся ватными. Он направляется к двери, но у самого выхода не выдерживает и оглядывается. Ландо тоже повернулся. Их взгляды снова встречаются. Аквамариновые глаза больше не такие красные, но в них плещется такая безнадежность, что Оскару хочется закричать. Внутри Ландо всё еще бушует шторм, и Оскар — единственный, кто видел его эпицентр в комнате Williams. Оскар хочет сказать сотню вещей. Хочет сказать: «Я не обижаюсь», «Я всё равно на твоей стороне», «Позвони мне ночью». Но слова застревают в пересохшем горле, превращаясь в прах. Всё, что он может выдавить, — это тихий, почти робкий шепот: — Увидимся завтра, Ландо. — Увидимся завтра, Оск. Закрыв за собой тяжелую дверь кабинета, Оскар делает несколько шагов по пустому коридору. Он проверяет — никого нет. И только тогда, привалившись спиной к холодной стене, он позволяет нескольким горячим слезам бесшумно скатиться по своим щекам.***
После тяжелого разговора с Андреа Оскар идет прямиком в свой номер, почти не касаясь земли, стараясь превратиться в тень, в невидимку, чтобы не дай бог не пересечься ни с единой живой душой в этих бесконечных коридорах. Оказавшись в безопасности, за спасительным щелчком закрытой двери, он чувствует лишь одно — дикое, изматывающее желание рухнуть на кровать прямо в комбинезоне и провалиться в небытие, пока кто-нибудь не даст ему официальное разрешение покинуть этот проклятый автодром и вернуться в отель. Вероятно, он так бы и сделал, просто отключил бы сознание, но судьба готовит ему еще один, последний на сегодня шторм. Его взгляд, мутный от усталости и непролитых слез, моментально цепляется за телефон. Тот лежит на тумбочке, холодный и прямоугольный, словно детонатор. Оскар делает глубокий, судорожный вдох, берет его в руки и прикладывает палец к сканеру. Экран вспыхивает и глаза гонщика расширяются от шока. Он ждал сообщений, ждал звонков, разумеется, но не в таком количестве. Цифры на иконках уведомлений пугают. Панель начинает откровенно глючить, список пропущенных дёргается, не в силах отобразить бесконечную ленту людей, пытавшихся пробиться сквозь его молчание. В этот момент Оскар чувствует почти физическое облегчение от того, что уведомления из соцсетей у него всегда выключены — иначе аппарат, скорее всего, просто взорвался бы у него в руках, не выдержав напора мирового безумия. Среди имён, которые рябью плывут перед глазами — родители, сестры, Лили, Андреа, Логан, даже Хэмилтон и Леклер (Боже, им-то что нужно? Слова поддержки или простое любопытство?) — Оскар выбирает одно. Марк. Он нажимает на вызов немедленно. Почему именно Марк Уэббер? Ответ кажется очевидным. Марк — его менеджер, его щит и меч в этом бизнесе. Его нужно держать в курсе того колоссального пожара, что разгорелся в Монреале. Пока McLaren занимается кризисным управлением на уровне команды, Марку придется пахать за кулисами, вгрызаясь в глотки спонсорам и функционерам, чтобы этот день не стал последним в карьере Оскара. Координация сейчас — это вопрос выживания. Но есть и вторая причина, более глубокая, та, в которой Оскару почти стыдно признаться даже самому себе. Бывший гонщик всегда был для него не просто менеджером, а опорой, скалой в бушующем океане Формулы-1. И в профессиональном, и в глубоко личном плане. Андреа Стелла в последнее время взял на себя похожую, почти отцовскую роль, но Марк остается тем, кому Оскар доверяет безоговорочно. Тем, с кем можно разделить не только стратегию, но и боль. Ему нужно услышать его голос. Глупое, детское желание — получить поддержку, утешение. Ему хочется, чтобы Марк нашел те самые слова, которые вытянут его из черной дыры, в которую он падает последние несколько часов, задыхаясь от чужих секретов и собственной ярости. После второго гудка Марк отвечает. — Привет, Марк, извини, если я тебя задержал... — Оскар, Господи Иисусе, наконец-то! Где ты, черт возьми, пропадал?! Оскар непроизвольно вздрагивает, едва не выронив телефон. Несмотря на то, что их разделяют тысячи километров, голос менеджера бьет наотмашь. Оскар никогда раньше не слышал Марка таким. Это не просто недовольство — это рычание раненого тигра, запертого в тесной клетке. Ярость, от которой вибрирует мембрана динамика. — Я был... э-э... я был с Андреа. И с Ландо до этого. Можешь себе представить, что тут... — Ты вообще понимаешь, что ты наделал?! — Марк переходит на крик, обрывая его оправдания. — Как тебе вообще пришло в голову, что устроить эту чёртову истерику перед всеми — это хорошая идея?! Перед Максом Ферстаппеном и Кристианом Хорнером, из всех людей на планете! Ты хоть соображаешь, под какой удар ты себя подставил?! Оскар чувствует, как внутри всё сжимается. На него никогда так не орали. Никто. Никогда. — Марк, я знаю, я уже извинился перед Андреа, и завтра на базе... — Мне плевать, извинился ты перед Андреа или нет! — гремит Уэббер. — Почему я не мог связаться с тобой сразу после финиша?! Это недопустимо, Оскар! Слышишь меня? В разгар такого кризиса мой пилот просто исчезает с радаров! Я не ждал от тебя такой подставы, черт возьми, ты же знаешь, что в этой лиге так дела не делаются! Оскар сглатывает сухую слюну. В груди начинает ворочаться старая, полузабытая тревога. Он снова чувствует себя тем тихим мальчиком из школьных лет, которого вечно подставляли одноклассники, зная, что он не даст сдачи. Идеальный козел отпущения. Тихий, спокойный, застенчивый — тот, кого всегда наказывали учителя, потому что у него не хватало духу защитить себя. Но сейчас внутри него что-то изменилось. Он больше не тот трусливый ребенок. — Прости. Я оставил телефон в комнате, всё случилось слишком быстро, и я... Он пытается защититься, пытается вставить слово, но Марк его не слушает. Его несёт, словно болид с отказавшими тормозами. — Ты закатил грёбаную сцену, а потом просто свалил! Вместо того чтобы выйти к прессе, отшутиться, исправить ситуацию — ты просто бросил всё как есть! Черт возьми, Оскар! И как будто этого было мало... КРИСТИАН ХОРНЕР! Этот сукин сын стоял и ЗАЩИЩАЛ ТЕБЯ! Я надеялся, что умру раньше, чем увижу, как весь мир хвалит Хорнера за то, что он проявил человечность к моему гонщику! Это позор, черт возьми! Глаза Оскара снова наполняются влагой, но это не слезы обиженного мальчика. Это разочарование. Горькое, едкое, как лимонный сок на открытую рану. Это новый оттенок той ярости, которую он лелеял в себе весь день. Он долго держал её в клетке, контролировал, выхолащивал, но сегодня она вырвалась. И теперь они стали друзьями. Травматическая привязанность — так это называют психологи? Оскар чувствует её кожей, он узнает её во всех проявлениях: обида, злоба, фрустрация. И раз уж они теперь друзья, он начинает понимать, как этим инструментом пользоваться. Гнев может избивать тебя до полусмерти, как это было после признания Ландо — когда Оскара буквально выпотрошило огнем. Но если показать ярости, кто здесь главный, она превращается в ресурс. Монолог Марка в ухе не утихает: — Я же тебе говорил, Оскар! Я талдычил тебе: оставайся сосредоточенным! Не позволяй внешнему дерьму влиять на твой сезон! Сохраняй хладнокровие, думай только о гонках, мать твою! Молодец, ничего не скажешь, отлично справился! Внезапно в голове Оскара что-то щёлкает. Короткое замыкание. Внутри рождается подозрение — ядовитое, липкое, мерзкое. Тело реагирует мгновенно: сердце пускается вскачь, дыхание перехватывает, пальцы на телефоне белеют. Но ярость — его друг. Он делает глубокий, осознанный вдох и медленный выдох, пока менеджер продолжает орать, подтверждая самые худшие догадки Оскара. — И ты сорвался из-за чего-то, что тебя даже не касается! — надрывается Марк. — Ты потерял контроль из-за сплетен о напарнике! Ты понимаешь, насколько это безумно, Оскар?! Ты втянул нас всех в это дерьмо только потому, что Ландо Норрис любит мужиков! Замолчи, придурок. Просто замолчи. Стоп. Не смей продолжать. Оскар молчит и эта тишина становится зловещей. — Судьба подкинула тебе идеальный шанс сокрушить конкурента, — голос Марка сочится цинизмом, — а ты умудрился всё просрать. К счастью, Ландо сейчас в куда более глубокой заднице, чем ты. Сегодня он решил собирать цветочки у стены вместо того, чтобы серьезно заниматься делом. В памяти Оскара всплывают слова Марка, сказанные еще перед Барселоной. Те самые, про «решающую битву» и «влияние внешнего мира». Он сказал это до первой утечки. Тогда Оскар не понял этой странной смены темы, у него не было всех кусочков мозаики. Теперь картина собрана полностью. Всё стало кристально, пугающе ясно. — Ты знал. Это не вопрос. И даже не обвинение. Это сухой факт, констатация смерти их прежних отношений. Марк на том конце провода запинается. — Что? Оскар выдавливает из себя короткий, злой смешок. Горло саднит. — Ты знал. Ты знал, что Ландо шантажируют. Не знаю как, но ты был в курсе. Это ведь так просто. Марк Уэббер — фигура в Формуле-1. У него связи везде. Те самые связи, которые помогли Оскару пробиться. Внезапно гонщик чувствует себя так, будто он с ног до головы измазан в грязи. В чужой, расчётливой грязи. Марк решает больше не играть в прятки. — Конечно, я знал, — его голос становится чуть тише, но в нем прорезается та самая холодная деловитость. — Моя работа — знать такие вещи. Я твой менеджер, Оскар. — Он явно чувствует, что перегнул палку, и пытается ослабить хватку, понимая, что веревка вот-вот лопнет. Но поздно. Веревка не просто лопнула — она сгорела, и Оскар стоит посреди пепелища. — Оскар? Ты здесь? — в голосе Марка теперь смешаны раздражение и слабая искра беспокойства. — Да. Я здесь. Проходит несколько секунд тяжелого, вакуумного молчания. Оскар один в номере, но на его губах играет странная, пугающая улыбка. Он медленно облизывает губы. — Знаешь что, Марк? Ты прав. Я был дураком. На том конце слышен выдох облегчения. — Рад, что ты признал... — Я был полным, непроходимым дураком! — перебивает его Оскар, и его голос теперь звенит от стальной иронии. — До меня, видимо, только сейчас дошло, что в этом спорте действительно все средства хороши. Как в любви и на войне, да? — Он едва сдерживает смех, вспоминая слова, которые Макс приписал ему, а теперь он возвращает их Марку. Марк не поймет отсылку, и это делает момент еще более сладким. — Мне нужно научиться быть более безжалостным. Немного как Шумахер. Или Ферстаппен. Или... — Ярость опьяняет. Она больше не бьет его, она стала его мечом. — Или как Феттель. Помнишь Малайзию 2013-го? «Multi-21», Марк? Если у тебя еще остался его номер, дай мне его. Я уверен, Себастьян может научить меня многому из того, чему я так и не научился у тебя. В дверь номера настойчиво стучат. Пора уходить из этого гадюшника. — Мне пора, Марк. Уверен, ты сделаешь всё возможное, чтобы «держать ситуацию под контролем». Поговорим... когда-нибудь. Не дожидаясь отповеди, Оскар сбрасывает вызов. Бабочка свободна. Она храбра, она величественна, её крылья сверкают в лучах заходящего солнца. Но бабочки живут недолго. На пике своей силы они умирают, унося с собой ностальгию по земле, по тем временам, когда они были просто гусеницами, не знавшими высоты и предательства. В любви и на войне все средства хороши, но законы природы не знают жалости ни к человеку, ни к зверю. Марк Уэббер остался в шоке на другом конце провода, а Оскар Пиастри впервые почувствовал, что он сам ведёт свой болид.
