Рассвет
31 января 2026 г., 20:56
17 июня 2025 г.
Оскар паркует машину на одном из небольших частных мест рядом с коттеджем. Гравий похрустывает под шинами, и этот звук кажется оглушительным в абсолютной тишине побережья. В тот момент, когда он ступает на землю и свежий, колючий морской воздух, пропитанный солью и йодом, наполняет его легкие до самого дна, на лице сама собой расплывается улыбка. Он любит это место. Он всегда любил его. И хотя прошло уже несколько бесконечных месяцев с тех пор, как он был здесь в последний раз, его согревает и утешает мысль, что Дорсет по-прежнему способен дарить ему то же самое чувство первобытного покоя, что и раньше. На мгновение кажется, что ничего не изменилось. Что он всё тот же Оскар, который приехал сюда отдохнуть от суеты молодежных серий. Но это совершенно, катастрофически не соответствует действительности. Через несколько секунд из машины выходит Ландо. Звук захлопнувшейся двери — резкий, металлический — выводит Оскара из того мирного оцепенения, в котором он пребывал. — Ух ты, — говорит британец, медленно оглядываясь по сторонам. — Это потрясающее место, Оск. Мы ведь совсем недалеко от Бристоля, правда? Чёрт, я прожил там столько времени и все же здесь никогда не был. Оскар рассеянно кивает, его взгляд скользит по знакомым очертаниям дома, но он ищет не пейзаж. Он ищет машину Лили. Его зрачки сужаются, сканируя дорожку. Два пилота McLaren выехали из Уокинга на самом рассвете, когда небо только начало окрашиваться в нежно-розовый. Оскар был за рулем, вцепившись в руль с какой-то излишней сосредоточенностью, а Ландо самопровозгласил себя диджеем. Из-за раннего подъема, ватной сонливости и фоновой музыки они почти не разговаривали по дороге. Оскар позволял себе лишь несколько дежурных колкостей по поводу ужасного плейлиста напарника. — У тебя нет вкуса, Оскар. Совсем нет, если ты не ценишь этот бит, — ворчал Ландо, прибавляя громкость. — Эти песни не ужасны, Ландо. Просто... Господи, они все звучат одинаково. Один и тот же ритм последние сорок минут. — Что?! — Ландо картинно возмутился, подпрыгнув на сиденье. — А как же твоя хаус-музыка? Я видел твои посты в Инстаграме, Пиастри! Не говори мне, что твои треки не звучат как одна бесконечная петля. — Возьми свои слова обратно, если хочешь пережить эту поездку и не пойти пешком, — парировал Оскар, едва сдерживая улыбку. Ландо время от времени заполнял тишину комментариями о делах в паддоке, пытаясь ухватиться за привычную реальность. — Карлос очень расстроен из-за всей этой ситуации с Williams, мне его правда жаль. — Ну, они прогрессируют, набирают гораздо больше очков, чем в прошлых сезонах, разве нет? — Оскар старался поддерживать светскую беседу, лишь бы не проваливаться в опасную глубину. — Команда — да, но Карлос... я имею в виду, перейти из Ferrari в Williams... это не может быть легко. Это удар по эго, как ни крути. Никто из них не осмелился даже кончиком пальца коснуться того, что произошло накануне вечером под тем фонарным столбом. Что, если подумать холодным умом, было абсолютно ничем. Пустотой. Нулём.. И так продолжается уже несколько недель. Между ними ничего толком не происходит. И всё же внутри каждого из них живет отчётливое ощущение, что произошло всё. Поэтому они обсуждают это «ничто», ходят вокруг да около, подбирают слова, которые не говорят и половины того, что действительно рвется наружу. А потом случается что-то ещё — мимолетный взгляд, случайное касание, — но опять же, официально ничего не зафиксировано. И они снова говорят обо всём на свете: о телеметрии, о погоде, о Карлосе Сайнсе, — только бы не касаться того единственного, о чем должны кричать. Оскар чувствует, как у него начинает кружиться голова от этой бесконечной карусели недосказанности. Через несколько минут тяжелая входная дверь виллы открывается. Лили выходит на порог с широкой, сияющей улыбкой и направляется к ним. Оскар чувствует искренний прилив тепла, видя её, и ускоряет шаг. Однако трудно игнорировать странный, тягучий комок, который сворачивается где-то глубоко в животе при виде того, как она приближается. — Привет! Добро пожаловать! — Лили встречает их радостным возгласом, быстро целуя Оскара в губы — привычный вкус, привычный жест, — а затем легко касается поцелуем щеки Ландо. — Впервые в Дорсете? — спрашивает она Ландо, который выглядит немного смущённым таким гостеприимством. — Да, вообще-то, да. Я только что признавался Оскару в своем невежестве. Если бы я знал, как здесь красиво, я бы давно привез сюда свою семью, — Ландо улыбается, и в его голосе звучит искреннее восхищение. Лили хихикает, и Ландо подхватывает этот смех. Оскар переводит взгляд с одного на другого, чувствуя, как внутри нарастает необъяснимое беспокойство. Это зрелище — его девушка и его напарник, так легко находящие общий язык, — кажется ему чем-то... неправильным? Или слишком правильным? — Мне очень жаль, что я так внезапно свалился вам на голову, — говорит Ландо, и в его тоне проскальзывает виноватая нотка. — Я знаю, всё решилось в последнюю секунду. Надеюсь, мы не доставили тебе слишком много хлопот, Лили. Она качает головой, не переставая улыбаться. — Никаких хлопот. Этот дом всё равно всегда стоит пустой. Правда, извини за пыль — я начала уборку, как только приехала, но не успела закончить к вашему появлению. Ландо широко раскрывает глаза, вскидывая руки. — Нет-нет, не глупи! Мы тебе поможем. Не хватало еще, чтобы ты тут за нами убирала. Дай-ка я сначала разгружу машину, — он поворачивается к Оскару, пытаясь перехватить инициативу. — Оск, я возьму рюкзаки, а ты хватай сумки с едой и тащи их на кухню, идет? — Да, конечно, — отвечает Оскар, всё еще пытаясь переварить непривычную дружелюбность этой сцены. — Я тебе помогу, — предлагает Лили, подхватывая пару пакетов. Вместе они направляются в прохладу дома. — Мы кое-что «реквизировали» из штаб-квартиры, — объясняет Оскар, пока они с Лили распаковывают продукты на просторной кухне. — Курица, овощи, протеин... В общем, всё то здоровое и скучное, за что наши физиотерапевты нас не придушат. Но тут есть кое-что и для тебя, и для Макса. Лили вскидывает бровь, аккуратно выкладывая брокколи. — Значит, Фьютрелл всё-таки приедет? — спрашивает она, и Оскар кивает. — Да, Ландо вызвонил его по дороге. Кажется, Макс уже где-то на подъезде. — Отлично, — тепло отзывается она. — Рада видеть вас обоих в нормальной обстановке. — Да... и я тебя тоже, — Оскар выдавливает улыбку, но она получается какой-то бледной. На кухне воцаряется тишина. Воздух становится густым, особенным. Оскар чувствует, как Лили хочет что-то сказать, но не решается. Спустя вечность она откашливается. — Похоже, в целом он держится неплохо. Ну, Ландо. Оскар вздыхает, опираясь руками о столешницу. — Да. Кажется, так и есть. Пока что. Снова тишина. Лили делает шаг к нему. — Оскар, послушай... — Эй! — внезапный окрик Ландо заставляет их обоих вздрогнуть. Британец вваливается в кухню и Оскар не может сдержать смешка. На Ландо нацеплены оба рюкзака: его собственный торчит за спиной, а рюкзак Оскара висит на груди. Из-за их объема Ландо кажется крошечным, буквально зажатым между двумя огромными черными коконами. — Куда мне это деть? — спрашивает он, пытаясь удержать равновесие. Лили тут же приходит на помощь: — Свой можешь бросить в гостевой комнате наверху, первая дверь справа. А рюкзак Оскара тащи в главную спальню — она прямо по соседству, следующая дверь. Проходит секунда, прежде чем Ландо реагирует. Оскар видит, как в его глазах что-то мелькает при упоминании «главной спальни». — Э-э, да, хорошо, спасибо, — наконец выдавливает он и быстро исчезает на лестнице. Оскар провожает его взглядом, чувствуя, как на лице застыла какая-то глупая, неосознанная ухмылка. Когда шаги Ландо стихают наверху, Оскар поворачивается к Лили, но улыбка мгновенно гаснет. Выражение её лица изменилось. Она смотрит на него так, словно он — сложная схема, которую она пытается расшифровать. Она изучает его черты, анализирует взгляд, пытаясь найти ответ на вопрос, который даже боится задать вслух. Оскар чувствует себя голым. Уязвимым до предела. Этот взгляд прошивает его насквозь, и он не находит ничего лучше, кроме как сбежать. — Я пойду переоденусь, — бросает он, избегая её глаз. — Нам нужно выйти на пробежку. У нас жесткая программа от физио, если пропустим хоть день — нас заживо съедят на следующем обследовании. Лили лишь молча кивает. Она садится за стол, открывает ноутбук, и в её движениях сквозит какая-то внезапная холодность. Когда Оскар уже выходит из кухни, её голос догоняет его в дверях: — Не жди от меня кулинарных шедевров к обеду. Ты же знаешь, я не из тех женщин, что стоят у плиты по три часа. Если это была шутка, то тон Лили был сухим, как песок. Оскар ничего не отвечает.***
Быстро сменив одежду, гонщики покидают виллу. Оскар ведёт Ландо в ближайший лес, где петляет его любимая тропа — та самая, на которой он оставил литры пота во время своих прошлых визитов. Здесь царит настоящий рай. На мили вокруг — ни намека на цивилизацию. Коттедж семьи Лили стоит как последний форпост, окруженный дикой, первозданной природой. Единственные звуки в лесу — это шелест листьев, крики птиц и едва уловимый ропот моря, доносящийся вместе с бризом. Оскар ловит себя на мысли, что мог бы остаться здесь навсегда. Просто исчезнуть. Возможно, став чемпионом мира, он так и сделает — но сейчас это кажется далекой сказкой. Спустя час интенсивного бега они выходят на небольшую залитую солнцем поляну. — Всё, перерыв, — выдыхает Ландо, первым падая на сочную зеленую траву. Оскар опускается рядом. Ни один из них не выглядит умирающим от усталости, но возможность растянуться на земле после душных офисов Уокинга кажется бесценной. Оскар ложится на спину, закрывает глаза и подставляет лицо мягким, ласкающим лучам июньского солнца. Тишина длится недолго. — Ты такой придурок, Оскар, ты хоть сам это понимаешь? Оскар резко открывает глаза и поворачивает голову. Ландо лежит совсем рядом. Не настолько близко, чтобы соприкасаться локтями, но достаточно, чтобы Оскар мог разглядеть каждую капельку пота на его виске. В голосе Ландо нет злости, только привычное подначивание и Оскар решает принять вызов. — Всегда приятно слышать твое экспертное мнение. Это согревает мне душу. Ландо борется со смехом — он щурится, закусывает губу, но проигрывает. — Нет, я серьезно, идиот! — он машет рукой в сторону леса. — У тебя есть такая вилла, в таком чёртовом раю, всего в двух часах от базы... и ты молчал? Знаешь, эгоизм — это грех. Мог бы и раньше нас сюда вытащить. Оскар усмехается, глядя на это притворное возмущение. — Это не мой дом, Ландо. Это дом семьи Лили. Они всё еще лежат лицом друг к другу. Ландо вдруг замолкает и начинает пристально изучать лицо Оскара. Этот взгляд... Оскар уже видел его сегодня. Лили смотрела так же. Что они все пытаются в нем найти? Возможно, он пытается вернуть себе прежнюю маску — ту самую, непроницаемую, контролирующую всё и вся. Но чем дольше он смотрит в бирюзовые глаза напротив, тем яснее понимает: он больше не хочет быть тем человеком. — Ну, один черт, разве нет? — рассеянно бросает Ландо, переводя взгляд на плывущие облака. — Вы же вместе целую вечность. — Официально с 2019-го, — отвечает Оскар, не отводя глаз от профиля Ландо. — Познакомились еще в старшей школе. Теперь настала очередь Оскара изучать напарника. Его взгляд медленно ползет по лбу Ландо, где залегла лёгкая морщинка раздумий. Брови, густые ресницы... Оскар ловит себя на мысли, что это хорошо, что они не слишком длинные — так они не затеняют этот невозможный аквамариновый цвет. Взгляд спускается ниже: нос с маленьким шрамом, который Ландо забавно морщит, когда думает. Едва заметная щетина на подбородке — в хаосе последних дней Ландо явно забыл про бритву. И, наконец, губы. Розовые, полные, покрытые сеточкой мелких трещинок. Признак стресса. Оскар видел тысячи раз, как Ландо кусает их в боксах, иногда до первой капли крови. Взгляд Оскара застревает на этих губах. Он не «решает» смотреть туда. Это не осознанный выбор. Это гравитация. Черная дыра, из которой не может вырваться свет. Если раньше его тянуло к Ландо целиком, то теперь эта сила фокусируется, сужается до конкретных точек. Его глаза. Его руки, чье прикосновение под столом всё еще жжет кожу. И эти губы. Прямо там, на траве, под небом Дорсета, чувствуя запах хвои и собственной соли, Оскар ощущает тяжелую, горячую пульсацию внизу живота. В самом низу. Очень отчетливо. То, что ему категорически не полагается чувствовать к напарнику по команде. То, что он никогда не чувствовал к мужчине. Сердце начинает колотиться о ребра, как пойманная птица. И, словно почувствовав этот сдвиг в атмосфере, Ландо именно в этот момент поворачивает голову. Их глаза встречаются. Оскару требуется крошечная, позорная доля секунды, чтобы заставить себя поднять взгляд от губ Ландо выше. Если Ландо и заметил этот затянувшийся взгляд, он не подает виду. У него хватает такта — или собственного страха — продолжить разговор. — Значит, Лили — твоя единственная... Партнёрша? — спрашивает он невинно. Слишком невинно. Оскар замечает, как Ландо избегает слова «девушка». Жар приливает к лицу Оскара. Он уверен, что сейчас красный, как болид Ferrari. — Э-э, да. Вообще-то, да. Я никогда не был... ну, самым открытым парнем. Если ты думаешь, что я сейчас интроверт, ты просто не видел меня в школе. Ландо тихо смеется — мягко, почти нежно. Это придает Оскару смелости. — До встречи с ней у меня даже первого поцелуя не было. Мы пересеклись на школьном празднике, ну и... закрутилось. Остальное ты знаешь. Ничего эпичного, обычная история. В бирюзовых глазах мелькает тень. Мимолетная, горькая. — Честно говоря, я тебе завидую, — признается Ландо, и его голос звучит так тепло, как никогда раньше. — Знаю, что про меня несут в прессе. Вечный тусовщик, модели... Но, как ты уже понял за эти недели — всё это полная чушь. Оскар молчит, боясь спугнуть эту искренность. — Ты не представляешь, как сильно я хочу чего-то стабильного. Настоящего. Того, что имело бы значение, когда выключаются софиты. Я пытался, но до Ф-1 я был слишком мелким и глупым. А когда попал в McLaren... — он горько усмехнулся, — это стало практически невыполнимой миссией. Смысл этих слов повис в воздухе между ними. В этом мире для Ландо Норриса «настоящее» было под запретом. Оскар тщательно подбирает каждое слово. Это редкий миг абсолютной наготы. Он не хочет напугать Ландо, не хочет, чтобы тот снова захлопнул ракушку. Он хочет знать больше. — Может быть, теперь, когда всё вскрылось... всё изменится? — спрашивает он максимально мягко. Глаза Ландо сужаются. Оскар снова чувствует этот взгляд-скальпель, который режет не кожу, а саму душу. Он позволяет это. Он обнажён перед ним. Каким-то образом за время этого разговора они оказались так близко, что Ландо достаточно просто шевельнуть пальцами. Он поднимает руку с травы и накрывает запястье Оскара. Этот толчок... Оскар испытывал такое только один раз — когда первым пересекал финишную черту в Гран-при. Чистый, неразбавленный адреналин, ударивший в голову. Прикосновение Ландо становится для него наркотиком, на который он подсаживается прямо сейчас. Сердце колотится уже где-то в горле. Лицо Ландо начинает медленно приближаться. Аквамарин его глаз затапливает всё зрение Оскара. Всё происходит за доли секунды. Ландо вдруг резко, по-кошачьи, превращает легкое касание в стальную хватку. Не давая Оскару опомниться, он вскакивает на ноги, буквально дёргая напарника за собой вверх. Оскар едва успевает восстановить равновесие, чуть не вписавшись лицом в землю. — Пошли! — бросает Ландо, его голос снова бодр и звонок, но в нем слышится какая-то лихорадочная нотка. — Нам нужно закончить круг до обеда, иначе Лили нас точно не покормит! Не дожидаясь ответа, он срывается с места и убегает вглубь леса, оставляя Оскара стоять на поляне одного, с горящим запястьем и гудящей головой.***
Проходит еще два бесконечных часа, прежде чем оба водителя возвращаются на виллу. Ноги гудят, легкие горят от морского воздуха, они измотаны до предела, но, по крайней мере, теперь тишина вокруг не кажется давящей — они могут наслаждаться остатком дня без липкого чувства вины перед командой. Утренняя тренировка завершена, галочка в плане поставлена. До следующего рассвета Оскар не планирует заниматься ничем даже отдаленно утомительным — разве что дышать. Когда до дома остается всего несколько десятков метров, Оскар замечает у входа незнакомую машину. Ландо, мгновенно узнав её, прибавляет шаг, его усталость словно рукой снимает. В ту же секунду входная дверь распахивается: Макс Фьютрелл и Лили выходят на крыльцо. Должно быть, они караулили их из огромного окна в холле, гадая, когда два марафонца соизволят вернуться. Как только друзья встречаются взглядами, тишину Дорсета взрывает смех. Искренний, мальчишеский, заразительный. Они срываются с места и бегут друг к другу, сталкиваясь в крепком объятии, словно их разлучили годы, а не пара напряжённых недель. Оскар замедляется, наблюдая за ними. До него вдруг доходит: Ландо, вероятно, не видел Макса с самой Барселоны. С того самого момента, когда первые грозовые тучи начали сгущаться над его головой. А потом был Уокинг, Канада, бесконечные звонки Андреа и Зака... У Ландо просто не было времени выдохнуть, не говоря уже о том, чтобы встретиться с кем-то из «прошлой жизни». — Вот ты где, паршивец! — восклицает Макс, отстраняясь и сияя. — Как ты смеешь бродить по лесам и обниматься с деревьями вместо того, чтобы встретить своего лучшего друга? Затем он внезапно морщит нос и демонстративно отшатывается. — Господи, Ландо, ну и вонь! Ты что, решил перебежать Ла-Манш вплавь через болото? Ландо хохочет еще громче, вытирая пот со лба. — Ой, заткнись, придурок! — парирует он. — Мы намотали... сколько там, Оск? Километров двадцать? Двадцать пять? Оскар, тяжело дыша, выуживает телефон из кармана, пальцы скользят по влажному экрану. — Двадцать три километра, — сообщает он, сверяясь с трекером. — И перепад высот там такой, что мои икры сейчас официально подают на развод. Ландо с победным видом поворачивается к Максу и отвешивает ему звонкий подзатыльник. — Когда ты в последний раз пробегал двадцать три километра, а, герой? Макс потирает затылок, его бравада мгновенно улетучивается. — Чувак, я бы не пробежал двадцать три километра, даже если бы за мной гнался маньяк с бензопилой и обещанием бесплатной подписки на Netflix. Сдаюсь. Когда волна смеха утихает, Макс откашливается и делает шаг к Оскару, протягивая руку. — Рад снова тебя видеть, здоровяк! Как ты вообще его терпишь? Спасибо за приглашение, серьезно. Но прежде чем Оскар успевает разжать губы, Ландо встревает с какой-то странной, почти ревнивой поспешностью: — Ты должен благодарить Лили, а не Оскара. Эта роскошная вилла принадлежит ей. Лили, которая до этого момента стояла чуть поодаль, храня необычайное, почти холодное молчание, кривит губы в вежливой, безупречной улыбке. — На самом деле — моей семье. Но мне очень приятно всех вас видеть. Чем больше компания, тем лучше. Через несколько минут они уже на кухне. Лили методично разливает ледяную воду по стаканам. Ландо осушает свой залпом, со стуком ставит его на стол и объявляет, что идет в душ, потому что «Макс, к сожалению, прав — мы пахнем как раздевалка после финала Лиги Чемпионов». Пока Лили объясняет ему дорогу к ближайшей ванной, Оскар и Макс остаются у кухонного острова. Тишина падает на них мгновенно. Трое взрослых людей, не найдя общей темы без Ландо, вдруг начинают с необычайным интересом изучать свои стаканы. Оскар чувствует, как атмосфера густеет. Дело не в Максе — Оскар привык к незнакомцам, хотя его интровертная натура всегда требует времени на «разогрев». Нет, проблема глубже. В воздухе висит что-то тяжелое, невыносимое и Оскару не нужно быть гением, чтобы понять — это Лили. Когда он просил ее остаться в Дорсете, у него была благородная цель. Он не хотел быть эгоистом, заставляющим девушку ехать через полстраны только ради того, чтобы отдать ключи и уехать. Это казалось жестоким. Но была и вторая причина: он надеялся, что здесь, в их «особом месте», он сможет починить то, что внутри него треснуло. Понять, что он чувствует. Ирония в том, что Дорсет действительно помогает ему понять. Только результат — катастрофический. Вместо близости он чувствует между ними пропасть. Минное поле. Лили рядом, он может коснуться ее руки, но она кажется бесконечно далекой. И это не злость. Это... дезориентация. Тихое, печальное осознание того, что двое подростков, влюбившихся когда-то в школе, окончательно исчезли. На их месте — взрослые люди, которые смотрят друг на друга и не находят прежнего отражения. Оскар знал это и раньше, но безумие последних недель в McLaren просто сорвало с него розовые очки. Потому что, если с Лили у него — выжженная земля и тишина, то с Ландо — неконтролируемое, почти мистическое притяжение. Те чувства на поляне, когда всё тело гудело от близости напарника, стали последним подтверждением. Ночь под уличным фонарем. Их руки, переплетённые под столом на том совещании. Разговоры в комнатах отелей... Оскар всё еще любит Лили. Безумно дорожит ею. Но это любовь-привычка, любовь-якорь. Она переросла во что-то взрослое, но её форма оказалась уродливой и неудобной. Принять это — значит разрушить всё, что он строил годами. В горле встаёт комок. Оскар сглатывает его, впиваясь пальцами в край стола. Он не разрыдается здесь, перед Максом Фьютреллом, человеком, с которым за всю жизнь перебросился парой фраз. — В любом случае, Оскар, — внезапно подает голос Макс, дождавшись, пока шаги Ландо наверху стихнут. — Я хотел сказать это, пока его нет рядом. Оскар поднимает взгляд. — Я просто хотел поблагодарить тебя. За то, что ты был рядом с ним. Я давно не в гонках, но я знаю этот мир. Знаю, что многие бы воспользовались его слабостью, чтобы задавить, подсидеть... особенно сейчас. Оскар смущенно качает головой. — Честно, Макс... я ничего особенного не сделал. Макс усмехается, и в его взгляде читается «не ври мне». — Поверь, Ландо так не считает. Он тебе благодарен до чёртиков, просто он слишком гордый, чтобы признаться в этом вслух. А то, как ты набросился на тех репортёров в Канаде... Чувак, это была легендарно! — он повышает голос, и Лили с Оскаром невольно прыскают. — Честно? Ты должен был пойти дальше. Вырвать у них телефоны и сломать их об колено. Только не говори Заку, что я это предложил. Смех разряжает обстановку. Оскар смотрит на Макса и понимает, почему они с Ландо — не разлей вода. У них одна энергия. И тут Ландо возвращается. Оскар замирает. Ландо выглядит вызывающе молодым: влажные кудри липнут ко лбу, щеки горят румянцем после горячего душа. На нем простая белая футболка и серые спортивные штаны, которые... боже, они сидят слишком плотно. Оскару кажется, что в комнате внезапно выключили кислород. — И меня рассмешите, — говорит Ландо, садясь за стол прямо напротив Оскара и жадно припадая к стакану с водой. — Я тут просвещаю Оскара, что ему стоило избить журналистов в Монреале, — весело рапортует Макс. Ландо закатывает глаза, прижимая ладонь ко лбу. — Макс, пожалуйста, избавь нас от своих фантазий в стиле «Бойцовского клуба». — А что? Он должен был разбить их микрофоны об их же пустые головы! Правда, Лили? Все трое мужчин поворачиваются к ней. Лили выглядит искренне забавлённой. Но за ее улыбкой Оскар видит острый, анализирующий блеск. — На мгновение мне действительно показалось, что он это сделает, — мягко отвечает она, глядя Оскару прямо в глаза. — Я никогда раньше не видела, чтобы он так яростно кого-то защищал. Если Оскар — мастер «покера», то Лили — гроссмейстер. Подтекст ее слов бьет больнее, чем прямой вопрос. Остаток дня проходит в обманчивом спокойствии. Ландо расслаблен — и это главное. Ради этого Оскар и затеял всё это безумие. Он хочет, чтобы Ландо собрал себя по кускам. Но для самого Оскара это спокойствие — изощрённая пытка. С одной стороны — Лили. Она идеальная хозяйка, вежливая, милая. Но Оскар кожей чувствует: она ждёт. Она выжидает момент, когда Макс и Ландо отойдут, чтобы сорвать маску и начать Тот Самый Разговор. С другой стороны — Ландо. И Оскар уже не уверен, делает ли он это случайно. Например, когда Оскар выходит из душа, обмотанный одним только белым полотенцем на бедрах, и натыкается на Ландо прямо в дверях своей комнаты. Ландо не отводит взгляд. Он медленно, тягуче осматривает Оскара с головы до ног, задерживаясь на каплях воды на груди, потом дарит ему короткую, загадочную улыбку и исчезает в своей спальне. Например, когда они готовят обед. Ландо закатывает рукава, обнажая предплечья. Мышцы перекатываются под кожей, когда он режет морковь, и Оскар замирает с ножом в руке, выпадая из реальности. Максу приходится трижды (!) просить его поставить таймер для пасты, прежде чем Оскар возвращается в мир живых. Например, уборка. Оскар подаёт тарелки — Ландо принимает. Их пальцы сталкиваются постоянно. Случайно? Возможно. Но каждый раз Оскар ловит взгляд бирюзовых глаз — блестящий, глубокий, нечитаемый. А Лили стоит в двух метрах и просто смотрит. Днем Ландо и Макс ложатся на шезлонги в саду. Оскар выходит к ним и замирает. Ландо спит, свернувшись калачиком, подложив ладони под щеку. Он выглядит таким беззащитным, таким... трогательным. Оскар видел его спящим в самолетах и моторхоумах, но здесь, в лучах солнца, это зрелище вызывает болезненный спазм внизу живота. Макс приоткрывает один глаз, замечает застывшего Оскара, и тот, пробормотав что-то нечленораздельное, позорно сбегает в дом. А потом Ландо решает позагорать без рубашки. Это конец. Оскар сидит на траве рядом с Лили и заставляет себя изучать каждую травинку, каждого муравья, лишь бы не смотреть на рельефный пресс и полоску волос, уходящую под пояс шорт напарника. Лили обсуждает с Максом Quadrant, но Оскар знает: она видит, как он избегает смотреть на Ландо. Она фиксирует каждую его заминку. Вечером холодает. Ландо натягивает огромную черную толстовку, в которой буквально тонет. Он выглядит уютным и невозможным. Оскар смотрит, как он снова режет эту проклятую морковь для ужина и всё, о чем он может думать — это как подойти сзади, запустить руки под эту толстовку, ощутить тепло его кожи и рисовать круги на его пояснице, пока Ландо будет смеяться, закинув голову ему на плечо. Это садизм. — В общем, — Макс прерывает тишину, выставляя на стол бутылку. — Чтобы не быть нахлебником, я принес вино. Знаю, у нас тут два спартанца на режиме, но что физиотерапевт не видит, того не существует. Ландо вспыхивает: — Макс! Нам нельзя! — Да ладно тебе! Одну бутылку. В Дорсете нет камер FIA, расслабься. Лили задумчиво постукивает пальцем по губе. Оскар знает этот жест — она приняла решение. — Было бы преступлением оставить такую бутылку закрытой, — говорит она с озорным блеском. — Если спортсмены боятся, нам с Максом больше достанется. Оскар и Ландо переглядываются. Одновременный синхронный кивок: «Ну ладно, один раз можно». Ужин проходит под аккомпанемент красного вина и историй Макса о ночных приключениях в Монако. Оскар и Лили сидят рядом, Ландо — прямо напротив Оскара. Под столом их ноги постоянно сталкиваются. Сначала это кажется случайностью из-за тесноты. Но по мере того, как вино ударяет в голову, Оскар перестает убирать ногу. Контакт становится осознанным. Дерзким. Ландо не отодвигается. Напротив, он словно отвечает на это давление. Когда на столе появляется шоколадный торт, Оскар смотрит на свой бокал. Он пуст наполовину, но разум плывет — он почти не пьет алкоголь и красное вино действует на него как кувалда. Он поднимает взгляд и тонет в бирюзе. Ландо смотрит на него в упор. На его губах играет полуулыбка — понимающая, манящая. Он словно ждал, когда Оскар посмотрит. Затем Ландо медленно отводит взгляд, возвращаясь к рассказу Макса, но электричество между ними можно потрогать руками. Оскар хватает бокал и залпом допивает остатки вина. Терпкая горечь обжигает горло. Ландо замечает это краем глаза. Его бровь ползет вверх. Сегодня ночью в этом доме явно кто-то не уснет.***
Как только кухня приведена в порядок, разговор перетекает в гостиную. Темы крутятся по привычной орбите: Формула-1, новые дропы Quadrant, работа Лили. Она увлеченно рассказывает о своем проекте по автономному вождению, над которым корпела последние месяцы. Оскар всегда думал, что знает о её жизни всё. Но сейчас, сидя в полумраке комнаты, он с колючим чувством отчуждения понимает, что почти ничего не смыслит в её буднях. Он узнаёт о критическом дедлайне на следующей неделе одновременно с Ландо и Максом. Он кивает, делает вид, что в курсе, но внутри разрастается холодная пустота. Оскар почти не вступает в беседу. Ему не по себе от липкого дискомфорта, преследующего его весь день. К тому же вино ощутимо ударило в голову, и он отчаянно боится ляпнуть что-то, о чем придется жалеть до конца карьеры. Примерно через час слова начинают иссякать. Вечер клонится к своему логичному, тихому финалу. Но в момент вязкого молчания Макс вдруг снова прочищает горло. — В любом случае, чтобы отблагодарить вас за этот прием… — начал он. Ландо мгновенно застонал, закрывая лицо ладонями. — Макс, пожалуйста, только не это. Закрой рот. Просто закрой. — …Я привез бутылку лимончелло! — триумфально выкрикнул Фьютрелл. — Прямо из Кампании. Настоящее, солнечный свет в стекле. Я берёг его для особого случая! Ландо вскрикнул от возмущения, убирая руки от лица и вцепляясь пальцами в собственные щеки. — Вот и продолжай беречь! Уже поздно, Макс, мы здесь не для того, чтобы устроить попойку в стиле Ибицы! Они сидели рядом на диване и начали шутливо пихаться, как два подростка в летнем лагере. — Да нам не нужно напиваться, — Макс пытался увернуться от локтей Ландо. — Всего один глоток, чисто для дегустации. Это для пищеварения! В Италии это закон после ужина! — он захохотал, а затем согнулся, когда Ландо прицельно ткнул его в живот. Оскар наблюдал за этой свалкой с какой-то пьяной нежностью, пока в голове внезапно не вспыхнул образ: он сам на месте Макса, а Ландо — сверху, тяжело дышит, кожа к коже, волосы рассыпаны по лбу. От этой мысли Оскар почувствовал, как лицо обдает жаром. Он был уверен, что краснеет до корней волос. Вино внутри него довольно заурчало. Пока британцы продолжали свою беспощадную возню, Лили поднялась с ковра. Она медленно провела рукой по своим длинным волосам, поправляя их, и вежливо улыбнулась. — Дорогие мои, мне пора откланяться. Завтра рано утром я хочу быть в Лондоне, нужно обсудить презентацию с командой. Так что от лимончелло я, пожалуй, откажусь. Она лгала. Оскар знал, что она терпеть не может сладкие ликеры, её от них тошнило. Но он промолчал, чувствуя, как между ними вибрирует невысказанное напряжение. Парни тут же замерли, глядя на неё с комичной вселенской грустью, как брошенные щенки. — Нет, Лили, ну останься! — завыли они в унисон. — Ведите себя хорошо, мальчики, — усмехнулась она, качая головой. Затем её взгляд переместился на Оскара. Улыбка осталась — добрая, привычная, но она совершенно не касалась её глаз. — Идёшь со мной? В комнате мгновенно стало душно. Оскар знал правильный ответ. Он звенел у него в ушах. Да, я иду с тобой. Это был единственный шанс. Подняться наверх, закрыть дверь, посмотреть ей в глаза и вывалить всю ту правду, которая уже пузырилась между ними. Это было бы честно. Это было бы правильно. Но Оскар выпил два бокала после месяцев абсолютной трезвости. Его мозг работал в замедленном темпе, а на периферии зрения маячили два светлых глаза Ландо, которые вонзались в него, как лазерные прицелы. Ландо сканировал каждое микродвижение его лица, каждое сомнение. Это был немой вызов. Молчаливое испытание на прочность. — Я догоню тебя чуть позже, — солгал Оскар, глядя прямо в лицо девушке, которая была его миром последние годы. Прошла вечность, прежде чем Лили едва заметно кивнула. — Спокойной ночи всем, — сказала она и скрылась на лестнице. Оскар повернулся к мужчинам. Те смотрели на него во все глаза. — Так мы откроем эту чёртову бутылку или как? — выдохнул он.***
Через десять минут они уже сидели в кругу на полу вокруг кофейного столика. Три рюмки, открытая бутылка лимончелло, пахнущая лимонной цедрой и спиртом. У Макса в глазах плясали черти, а Ландо выглядел... растерянным. Или, может, он просто продолжал препарировать Оскара взглядом, как подопытную крысу. — Короче, мне сказали, что лимончелло лучше всего заходит под «Я никогда не...», — Макс осклабился. Оскар закатил глаза, но внутри него разливался азарт. — Макс, я сомневаюсь в твоих источниках, — фыркнул Ландо, но тут же схватил бутылку и щедро наполнил все три рюмки. — Я в деле, — отрезал британец, бросая на Оскара колючий взгляд. Вызов принят. Оскар пододвинул свою рюмку. — Хорошо. Но я в невыгодном положении. Вы друг друга сто лет знаете. — Не парься, этот придурок даже не помнит мой день рождения, мы в равных условиях, — успокоил его Макс. Оскар улыбнулся, вспоминая то самое видео. Ландо покраснел, подтверждая обвинение. — Так, я начну! — провозгласил Макс. — Я никогда в жизни не гладил кенгуру. — Что за херня, Макс? — простонал Ландо. — Оскар — австралиец! Я думал, у них там это вместо утренней зарядки! Оскар покачал головой. — Прости, Макс. Они вообще-то опасные твари. Могут и челюсть сломать. Так что я не пью. Оскар почувствовал, как в груди закипает что-то темное и липкое. Горло пересохло. — Окей, теперь я. Не говори этого. Пожалуйста, Оскар, заткнись. — Я никогда в жизни... Не смей. Это уничтожит вечер. — ...не состоял в отношениях... с другим гонщиком. Тишина стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Макс вскинул брови, переводя взгляд с одного на другого. Ландо не моргал. Его взгляд впился в Оскара. — Уточни определение «отношений», — прошипел он. — Свидания. Секс. Случайные интрижки. Что угодно, — Оскар сжал зубы. Ландо медленно потянулся к рюмке. Его пальцы едва заметно дрожали. Он опрокинул её в себя одним резким движением. — Какого хрена?! — Макс едва не подпрыгнул. — Ландо?! — Очевидно, что не с нынешней решётки, — огрызнулся Ландо, его голос стал жестким. — Я тогда еще даже в Формуле -1 не был. И это всё, что вы узнаете. Не лезьте не в свое дело. Он тут же схватил бутылку, разлил по новой и уставился на Оскара с какой-то яростной решимостью. — Я никогда не изменял своей девушке. Удар под дых. Ландо бил наотмашь, глядя Оскару прямо в душу. Это было состязание двоих, Макс здесь был лишь декорацией. Оскар не шелохнулся. Он никогда не изменял Лили. Даже в мыслях. До недавнего времени. А вот Макс... Макс вздохнул и выпил. — Я так и знал, ты кусок дерьма! — выкрикнул Ландо, поворачиваясь к другу. — Да ладно тебе, это была Хлоя! Она была стервой, и это был всего лишь поцелуй в клубе! — Мне нравилась Хлоя. И это измена, — отрезал Ландо. Макс, желая сменить тему, пробормотал: — Я никогда не выигрывал Гран-при Венгрии. Он мефистофельски ухмыльнулся Оскару. Ландо ударил его по плечу: — Это не считается, идиот! Нужно говорить то, в чем не уверен! — Да вы скучные! Вы вообще не пьете! Оскар, ты еще даже не притронулся к моему божественному нектару! — Хорошо, — Оскар схватил рюмку и высадил её залпом. Спирт обжёг горло, дыхание перехватило. Он согнулся в приступе кашля. — Эй-эй, полегче, чемпион! — Макс похлопал его по спине. — Живой? Ландо сидел неподвижно. Он стал пугающе тихим. Тем самым Ландо из Барселоны, который уходил в себя, как в бункер. Оскар, вытирая слезы от кашля, снова наполнил стакан. Алкоголь уже вовсю хозяйничал в его голове, стирая границы дозволенного. — Всё под контролем, — прохрипел он. — Мой ход. Я никогда... не был влюблен в другого водителя. Макс замер. Ландо сузил глаза до щёлочек. — Разве это не то же самое? — удивился Макс. — Нет, — Оскар подался вперед. — Раньше были факты. Теперь — эмоции. Он нырнул в бирюзу глаз Ландо. — Ты уверен? — спросил он почти шепотом. Перед глазами заплясали образы: Ландо и Карлос, Ландо и Даниэль, Ландо и Макс Ферстаппен. Желудок скрутило от ревности, такой сильной, что его едва не вырвало. — Не вижу причин лгать, — холодно ответил Ландо. Атмосфера накалилась до предела. Ландо сделал ход: — Я никогда не целовал мужчину. Макс хлопнул по столу: — Не считается! Нельзя говорить то, что ты делал! — Вы сами изменили правила пять минут назад! И да, я целовал парней, так что я пью! — Ландо опрокинул рюмку. Макс помедлил и тоже выпил. Ландо побледнел. — Ты-то что?! — Оскар заржал, чувствуя, как реальность рассыпается. — Да я был на Ибице, в хлам пьяный, Хлоя меня выбесила... Короче, всякое бывает! Ландо, будь проще! Я бы и тебе шанс дал, если бы ты не был таким занудой, — Макс подмигнул другу. Веселье Оскара смыло волной отвращения. — Фу, — Ландо скривился так искренне, что Оскару полегчало. Но тут в глазах Ландо что-то сверкнуло. Молния. — Макс, уже поздно. Ты же рано встал, иди спать. — Чего? Еще одиннадцати нет! — Макс. Иди. Спать, — Ландо выделил каждое слово, глядя на друга с немым приказом. Фьютрелл перевел взгляд с одного на другого, вскинул брови и, кажется, всё понял. — О... А... Ну да. Я чет притомился. Спокойной ночи, легенды! Он исчез за десять секунд. Остались двое. Наполовину пустая бутылка. Звенящая тишина. — Продолжим? — голос Ландо стал низким, вибрирующим. — «Я никогда не...» вдвоем — это скучно, — Оскар криво усмехнулся. — Согласен. Тогда — Правда или Действие? Это был не вопрос. Это был вызов на дуэль. — Хорошо. Правда или действие, Ландо? — Правда. В голове Оскара закружился вихрь. Тысяча вопросов. Но один жрал его изнутри все эти дни. — Почему ты никогда не говорил мне правду? — Оскар выстрелил в упор. Ландо не дрогнул. Он будто ждал этого. — Действие, — ответил он через секунду. — Эй, так не пойдет! — Действие, Оскар. Выполняй свою часть работы. Оскар зарычал от досады. — Окей. Выпей три рюмки подряд. Живо. Ландо рассмеялся — легко, почти издевательски. — Ты такой милый, когда злишься, — бросил он и осушил три стопки одну за другой, даже не поморщившись. Оскар онемел. «Милый». Это слово ударило в него сильнее лимончелло. Тепло потекло по венам, путая мысли окончательно. — Моя очередь, — Ландо подался вперед, почти касаясь коленями коленей Оскара. — Правда или действие? — Правда, — решительно ответил Оскар. — Почему ты защищал меня перед журналистами? Не неси чушь про команду, Оскар. Говори правду. — Потому что ты бы поступил так же на моем месте, — Оскар смотрел ему прямо в зрачки. — Ты в этом уверен? — Ландо склонил голову. — Ладно. Твой ход. — Правда или действие? — Правда. — Почему ты не сказал мне правду в Барселоне? Почему ты скрывал это от меня, когда все остальные знали? Почему ты просил команду держать меня за идиота?! — Ты не можешь повторять вопросы! — Ландо начал закипать. — Я уточняю! Почему ты, блядь, вычеркнул меня из своего круга доверия?! После всего, что было?! Ландо внезапно вскочил, едва не опрокинув столик. Бутылка покачнулась. — Да хватит уже! Заткнись! Почему ты не можешь просто оставить это в покое?! — заорал он. Оскар тоже вскочил. Они стояли по разные стороны стола, тяжело дыша, как два зверя перед схваткой. — Оставить в покое?! Все знали! Карлос, Андреа, Зак, даже твой менеджер! Ты доверил это всем, кроме меня! Какого хрена, Ландо? В чем причина? Я для тебя пустое место? — Ты злишься, потому что я тебе не «признался»? — Ландо буквально выплюнул это слово. — Ты себя слышишь? Я что, обязан был перед тобой отчитываться? Чтобы тебе, великому Оскару Пиастри, было комфортно?! — Да при чем тут комфорт, черт тебя дери! — Оскар сорвался на крик. — Я думал, мы друзья! Настоящие, блядь, друзья! Ландо замер. Его лицо исказилось в какой-то болезненной гримасе. — Друзья, — повторил он, и в этом слове было столько яда, что Оскар вздрогнул. — Друзья... Друзья! Ландо сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки. — Мне нужен воздух, — прошипел он. Он развернулся и вылетел из комнаты. Входная дверь грохнула так, что, казалось, посыпалась штукатурка. Спустя несколько мгновений она снова открывается. Это Оскар, который практически телепортировался в дверной проём. Он бросается за Ландо в ночной темноте.***
17 января 2023 Оскар стоит перед футуристическим фасадом штаб-квартиры McLaren в Уокинге, и его внутренности медленно скручиваются в тугой узел. Причин для паники две, и обе весомые. Во-первых, сегодня его официально «скормят» всей команде. Во-вторых, он уже безнадежно опаздывает, а чёртова стеклянная дверь перед ним упорно делает вид, что Оскара Пиастри не существует. Она просто отказывается открываться. «Блестящий старт, Оскар. Худшее первое впечатление в истории автоспорта», — язвительно прошептал внутренний голос. К счастью, позор длился всего несколько секунд: женщина по ту сторону стекла заметила его нелепые попытки просочиться сквозь молекулы и спасла от собственной глупости. Она приветливо улыбнулась и указала на боковой вход — простую дверь с ручным управлением, лишенную высокотехнологичных капризов. — Привет, Оскар, — сказала она с той мягкой интонацией, которой обычно успокаивают потерявшихся детей. — Автоматика в это время отключена в целях безопасности. Сотрудники заходят через боковые двери. Я думала, тебе прислали памятку. Оскар неловко качнул головой, чувствуя, как уши начинают подгорать. — Нет, я... я, видимо, пропустил этот пункт. Спасибо большое. — О, не переживай! Добро пожаловать на борт, — она протянула руку. — Меня зовут Диана. Мы все чертовски рады, что ты наконец-то здесь. Оскар пожал её ладонь, стараясь не раздавить пальцы от нервного перенапряжения. — Спасибо. Мне тоже... очень приятно. Он выдавил из себя улыбку, чувствуя себя неуклюжим подростком, который случайно забрел на взрослый праздник. Через несколько минут Диана ввела его в огромный конференц-зал. Людей было много. Пугающе много. Сотни глаз, сотни ожиданий, сотни будущих коллег, которые смотрели на парня, ставшего причиной громкого судебного скандала. Совершенно логично, что он никого не узнавал, но это не мешало ему чувствовать себя золотой рыбкой, которую внезапно вышвырнули на асфальт. Горло мгновенно пересохло, мысли превратились в хаотичный рой. Оскар зацепился за единственную опору: эта команда боролась за него. По-настоящему. С юристами, контрактами и миллионными рисками. «Расслабься», — зазвучало в голове, как заезженная пластинка. «Ты здесь, потому что ты им нужен. И они тебе нужны. Просто дыши, Пиастри. Дыши». Захваченный внутренней борьбой, он не сразу заметил, что во главе длинного стола сидят два лица, которые он видел тысячи раз на экранах и в паддоке. Зак Браун, человек-энергия, генеральный директор McLaren и Ландо Норрис. Ландо, который, вопреки всем законам логики и здравого смысла, теперь официально стал его напарником. После короткого приветствия Заку, всё внимание Оскара невольно переключилось на британца. С Заком он общался много, а вот с Ландо... Несколько сухих, предельно вежливых сообщений после объявления контракта — вот и весь багаж. Конечно, он видел его раньше. Видел в паддоке, на награждениях, в трансляциях. И сейчас Оскару стало по-настоящему неловко. Потому что, если быть предельно честным с самим собой (а это всегда больно), он был фанатом Ландо. Большим поклонником. Память предательски подсунула картинки из прошлого: как он, будучи совсем молодым, отчаянно пытался привлечь внимание Норриса, ставя лайки под его фотографиями в соцсетях, надеясь на какую-то призрачную связь. И вдруг в голове что-то щёлкнуло. Шестерёнки встали на места. Он больше не фанат. Он больше не наблюдатель. Он — пилот McLaren. Пилот Формулы-1. Мечта, ради которой он оставил дом в Австралии и годы жизни на трассах, наконец-то обрела плоть и кровь. Ландо наблюдал за ним. Он сидел, слегка ссутулившись в кресле и его глаза буквально сияли. Это не было преувеличением или игрой воображения. В приглушённом свете комнаты они светились каким-то невероятным, почти пугающим живым светом. Оскар замер, пытаясь определить их цвет. Это было что-то среднее между пронзительным синим и глубоким зеленым, с тонкой стальной примесью серого. Они напомнили ему океан у берегов Австралии поздним вечером, когда солнце уже скрылось, пляж опустел, и наступает та самая звенящая, мистическая тишина. — Оскар, добро пожаловать! — громогласный голос Зака Брауна ворвался в его созерцание. — Спасибо. Всем привет, — Оскар обвел взглядом присутствующих, стараясь не задерживаться на Ландо слишком долго. — Я Оскар. Очень рад познакомиться. Ландо всё еще смотрел на него и уголки его губ едва заметно дрогнули в какой-то странной, нечитаемой улыбке. Оскар почувствовал нарастающий дискомфорт — кожа на затылке заколола, словно его препарировали взглядом. — Извините за опоздание, — добавил он, отчаянно пытаясь восстановить репутацию профессионала. — Клянусь, пунктуальность — моё второе имя. Двери Уокинга оказались хитрее меня. — Без проблем, приятель. Садись, — Зак махнул рукой на свободное кресло. — Сейчас быстро пройдемся по именам. Началась череда представлений. Каждый за столом называл свою роль. Оскар старался запоминать, улыбался Тому Сталларду — своему будущему гоночному инженеру, понимая, что этот человек станет его вторым «я» на трассе. Когда очередь дошла до мужчины лет пятидесяти с суровым, но добрым лицом, Оскар не выдержал. — О, Стелла! — выпалил он прежде, чем успел подумать. По залу прокатился смешок. Андреа Стелла тепло улыбнулся. Оскар почувствовал, как щеки снова заливает краской. Ландо в этот момент сосредоточенно грыз ноготь на большом пальце, не отрывая взгляда от Оскара, будто решал в уме сложнейшую задачу. — Верно, — подтвердил Андреа. — У меня в этом году тоже новая должность, так что мы с тобой в одной лодке, Оскар. Будем учиться вместе. Добро пожаловать. У нас будет полно времени, чтобы надоесть друг другу, так что не буду тебя мучить совещаниями. Хочешь взглянуть на трофеи и машины? Непринужденность Андреа подействовала на Оскара как бальзам. Будучи интровертом до мозга костей, он редко чувствовал такую мгновенную симпатию к людям. Он восторженно закивал. — Я бы очень хотел увидеть машины. И зал славы. — Отличная идея! — вклинился Зак, уже поднимаясь с места. — Ты сегодня всё равно здесь до вечера. Ландо, — он повернулся к своему лидеру, — как насчёт того, чтобы ты показал Оскару наши владения? Заодно и поболтаете без лишних ушей. Ландо словно очнулся от транса. Он выглядел немного озадаченным, будто его застали врасплох за чем-то запретным, но быстро взял себя в руки и вежливо кинул. — Решено! — Зак хлопнул ладонью по столу. — У меня встреча в Лондоне, пора бежать. Оскар, оставляю тебя в надёжных руках твоего напарника. Только чур не начинать драку в первый же день! Оставьте это для подиумов! — Браун расхохотался, его смех заполнил комнату. Оскар сдержал желание закатить глаза и просто кивнул. Зак был... своеобразным, но он был боссом. Зал постепенно пустел. Оскар пожимал руки, принимал поздравления, пока в комнате не остался только Ландо. Британец стоял по другую сторону стола, скрестив руки на груди. Между ними повисла тишина, тяжелая и густая. Оскару показалось, что они — два зверя в клетке, которые обнюхивают друг друга, решая: нападать или признать родство. Наконец Ландо обошел стол и подошёл к нему. Он протянул руку. — Добро пожаловать, — сказал он, и его голос был мягче, чем Оскар ожидал. — Зак попросил всех представиться, кроме меня. Я... — Ландо. Да, я знаю. То есть... ты же мне писал, помнишь? Конечно, помнишь, это было недавно. Но я и так знал, кто ты! Очевидно! Я... ну, я слежу за твоей карьерой довольно давно. «Боже, Оскар, просто замолчи. Ты звучишь как сталкер», — простонал он про себя. Ландо, кажется, забавляла его внезапная болтливость. Он прикусил губу, пытаясь сдержать улыбку, но глаза выдавали его — в них плясали искры. — Я тоже знал, кто ты, Оскар. Трудно пропустить парня, который забирает все титулы подряд. В паддоке о тебе только и говорят — и, кажется, они не преувеличивают. Оскар почувствовал, что краснеет окончательно. Ландо Норрис говорит ему такие вещи? Тот мальчишка, который лайкал его посты в Инстаграме, сейчас бы просто упал в обморок. — Ты слишком добр. Посмотрим, как пойдет сезон, — ответил Оскар, пытаясь вернуть себе самообладание. — Я просто хочу хорошо делать свою работу. Мы с Марком верим в этот проект. Путь сюда был тернистым, так что я выжму из этого шанса всё. Ландо продолжал изучать его лицо с какой-то пугающей внимательностью. Его взгляд был тяжелым, почти осязаемым. Это не было просто вежливостью. Ландо словно пытался прочитать то, что написано между строк в душе Оскара. Аквамариновые глаза были живыми, подвижными, в них плескалось целое море эмоций. — Я не сомневаюсь в твоей преданности, — Ландо вдруг весело усмехнулся. — После того шоу, что вы устроили с Alpine, никто не сомневается, что ты хочешь быть именно здесь. Когда я увидел твой твит... честно, я встал и зааплодировал. Это было легендарно. Оскар почувствовал, как по телу разливается жар, который он мысленно списал на внезапное потепление в январе в Англии. — Да... признаю, это был не самый спокойный момент в моей жизни, — он неловко рассмеялся. Марк Уэббер до сих пор в кошмарах видел этот твит. — Хотя моя девушка, Лили, сказала, что в соцсетях всё прошло на ура. Мемы и всё такое. Но я в этом не особо разбираюсь. В ту же секунду всё изменилось. Оскар физически почувствовал, как воздух вокруг Ландо похолодел. Улыбка британца не исчезла, но она словно застыла, превратившись в восковую маску. Аквамариновый цвет глаз, еще секунду назад искрившийся весельем, мгновенно потемнел, превращаясь в грозовое небо. Оскар никогда не видел, чтобы чьи-то чувства так открыто и стремительно отражались на лице. — Я не знал, что у тебя есть девушка, — наконец произнес Ландо. Его тон был идеально нейтральным, но в этой нейтральности сквозило что-то пугающее. — Ах, да, Лили, — Оскар смущенно почесал затылок. — Мы стараемся не афишировать. Мы вместе еще со школы. Она будущий инженер, так что она понимает мой мир лучше, чем кто-либо. Ландо кивнул, и его улыбка стала вежливой, отстранённой. — Что ж, надеюсь, мы познакомимся на одной из гонок. Обязательно предупреди меня, когда она приедет. Я постараюсь не слишком сильно заставлять тебя глотать мою пыль в воскресенье, чтобы не расстраивать даму. Оскар моргнул, ошарашенный внезапной остротой шутки, а затем громко расхохотался. — Договорились. Буду иметь в виду. Ландо коротким жестом указал на дверь. — Пойдем. МТС огромный — я хочу показать тебе каждый угол, где куются наши победы. Оскар кивнул и последовал за ним. Экскурсия была грандиозной. Штаб-квартира McLaren — святыня автоспорта — заставляла сердце Оскара биться чаще. Его внутренний фанат-зануда был в экстазе. Но на протяжении всего утра он никак не мог выкинуть из головы тот миг, когда глаза Ландо превратились в штормовое море. К концу дня, видя, каким вежливым, профессиональным и даже заботливым был Ландо, Оскар убедил себя, что ему всё померещилось. Нервы, недостаток сна, давление — мало ли причин для паранойи? Но одно оставалось неизменным. Он кожей чувствовал на себе взгляд Ландо. Постоянно. И каждый раз, когда Оскар резко оборачивался, Ландо уже смотрел в другую сторону, увлеченно изучая какой-нибудь аэродинамический элемент или просто пустоту.***
В жизни каждого человека бывают моменты, когда он оказывается на самом краю пропасти. Во многих из этих моментов осознание прошибает мозг, когда пальцы уже соскальзывают с мокрого камня и становится слишком поздно. Однако в редких, исключительных случаях человеку везёт — или же его проклинают, всё зависит от точки зрения — понять, что происходит, ещё находясь на кромке обрыва. Возможно, это резкая потеря равновесия. Возможно, это внезапное головокружение, от которого темнеет в глазах, или, может быть, это ветер — тот самый, что либо поддерживает тебя снизу, даря иллюзию полета, либо с неистовой силой толкает в бездну. Непонятно, что именно, но в такие секунды нечто невидимое хватает тебя за плечи, встряхивает, смотрит прямо в расширенные от ужаса зрачки и выкрикивает очень чёткие, оглушительные слова: Будьте осторожны. Ваша жизнь вот-вот изменится навсегда. В тот вечер Оскар чувствует каждой клеткой своего тела, что переживает именно один из таких моментов. — Ландо! Ландо! — он зовёт своего товарища по команде, срывая голос в вязкой ночной темноте, но ответа не получает. Силуэт британца, еще мгновение назад четкий, начинает размываться, сливаясь с густыми тенями деревьев и кустарников. — Ландо, пожалуйста, остановись! — кричит он снова, и этот крик кажется ему самому жалким и беспомощным на фоне безмолвия природы. Но в ответ — лишь равнодушная тишина, прерываемая хрустом веток под его собственными ногами. Чем дальше они отходят от освещённого дома, тем сильнее Оскару кажется, что липкая, холодная пустота поглощает их обоих, стирая границы между ними и миром. Но Оскар не хочет падать. Он не готов к этому прыжку. — Ландо, остановись! — снова выплёвывает он в темноту. Некоторое время назад он играл в какую-то видеоигру, где один из персонажей с философской миной заявил, что определение безумия — это делать одно и то же снова и снова, в безумной надежде, что результат изменится. В тот момент Оскар чувствовал, что он — идеальное воплощение этого диагноза. Он бежал, звал и надеялся, хотя всё указывало на то, что его не слышат. Или не хотят слышать. Но что-то внутри него — проклятое вино? Сладкий, обжигающий лимончелло? Или нечто более древнее и опасное? — не позволяло ему просто развернуться и уйти. — Ландо, твою мать! — настаивал он, задыхаясь. Его нога зацепилась за какой-то корень, он едва не полетел кувырком, в последний момент восстановив равновесие, но даже это не замедлило его бега. Когда он наконец слышит голос Ландо, сердце совершает кульбит и замирает где-то в районе горла. На мгновение ему кажется, что это слуховая галлюцинация, порожденная алкоголем и отчаянием. — Вернись внутрь, Оск, я хочу побыть один! Голос Ландо дрожит. В нем столько вибраций, столько оголённых проводов и подавленной истерики, что Оскар физически чувствует этот резонанс. Его глаза расширяются, зрачки съедают радужку. Перехватывает дыхание, и это, конечно же, не от физической нагрузки. Это от страха потерять контакт. — Здесь опасно, мы черт знает где! Я не оставлю тебя одного! — снова кричит он, вращая головой, пытаясь выхватить из темноты хоть какой-то ориентир. Слабый, холодный свет звезд ни черта не помогает. — Боже мой, — слышит он приглушенный, измученный шепот совсем рядом. Если он это услышал, значит, Ландо где-то здесь, в паре метров. Затем британец продолжает, срываясь на крик, который бьет Оскара под дых: — Перестань беспокоиться обо мне! Прекрати делать то, что ты, черт возьми, делаешь! Просто остановись! Последнее слово звучит как отчаянная мольба. Это заклинание. Это молитва человека, у которого больше не осталось сил бороться. В этом крике есть что-то пугающе священное, первобытное, как надрывный плач перед алтарем в пустом храме, когда ты требуешь ответа от своего Бога, зная, что Бог молчит. Именно эта «молитва» выводит Оскара к цели. Он был прав — они совсем рядом. Бирюзовые глаза Ландо внезапно вспыхивают в темноте, отражая скудный лунный свет. Они сияют, словно два фосфоресцирующих маяка, указывая Оскару путь к нему. Путь домой. Путь в безопасную, но такую штормовую гавань. Оскар делает несколько нерешительных, рваных шагов. Он боится спугнуть его, как раненое животное, которое в любой момент может броситься в чащу. Он просто хочет понять. Он хочет залезть к нему под кожу. — Ландо, — говорит он, пытаясь выровнять дыхание, которое выходит из легких со свистом. — Ландо. Давай поговорим. Пожалуйста. Чёрт, да мы можем орать друг на друга до хрипоты, если тебе так легче. Но давай просто поговорим. В этот момент Оскар осознаёт — ему по-настоящему, до дрожи в коленях, страшно. И этот страх не имеет ничего общего с гонками или скоростью. — Обсуждать абсолютно нечего, — резко, как выстрел, бросает Ландо. Он стоит, ссутулившись, стиснув зубы так, что, кажется, слышен скрежет эмали. — Завтра я возвращаюсь в Уокинг. Я пойду к Заку и Дениз и скажу им, что хочу всё похоронить. Нахуй фотографии, нахуй эту историю, нахуй всё! Мне это осточертело. Я хочу, чтобы всё вернулось на круги своя. Я хочу обратно свою старую жизнь, где всё было понятно. Оскар чувствует, как земля под ногами начинает вибрировать. Он ожидал удара, но не такого масштаба. Ужас поглощает его, вязкий и черный. Он проникает в желудок, сжимает сердце ледяной лапой. Он отравляет его сознание, вымывая остатки рациональности и пробуждая агрессию защищающегося зверя. — Что? Абсолютно нет! — Тон Оскара становится стальным. Слишком резким для сочувствующего друга. — Ты ничего этого не сделаешь. Ты не имеешь права так сдаваться. Ландо внезапно взрывается смехом. Это пугающий, гортанный, почти безумный звук, от которого по спине Оскара пробегает стадо мурашек. Казалось, в Норриса вселился какой-то бес. — Правда? — выплёвывает он, когда смех затихает, оставляя после себя лишь горькое послевкусие. — Извини, я, должно быть, пропустил тот момент, когда ты стал распоряжаться моей жизнью. Это просто сюрреализм какой-то! Ты был в бешенстве, когда узнал, что Зак пытается запереть меня в четырех стенах, а теперь ты делаешь то же самое! Ты хочешь контролировать меня! Ты вообще понимаешь, насколько ты лицемерно сейчас звучишь? Сердце Оскара бьется так сильно, что эхо ударов отдается в ушах. — Не смей, — он делает шаг вперед, его голос вибрирует от ярости. — Никогда больше не смей сравнивать меня с ними. С теми, кто превратил твою жизнь в ёбаный спектакль и заставил тебя жрать эту ложь годами. Ландо снова смеется, и на этот раз звук еще более жестокий, еще более надтреснутый. — Ты так ничего и не понял, да, Оск? НИКТО не заставлял меня жить во лжи. Это был мой выбор. Мой осознанный, грязный контракт с реальностью. Я хотел чёртову Формулу-1! И чтобы получить этот пропуск в рай, я решил притвориться тем, кем не являюсь. Я уже вдалбливал тебе это в голову, но ты же у нас слишком благородный, чтобы слушать. Почему тебе, блядь, так трудно мне просто поверить? Оскар игнорирует этот выпад. Он подходит вплотную. Теперь он видит его не просто как силуэт. Аквамариновые глаза горят на бледном лице, как драгоценные камни, брошенные в грязь. — Ты сам в это не веришь, Ландо. Я вижу это в твоих глазах. Ты можешь лгать всему миру, можешь лгать Заку, но не мне. Лицо Ландо искажается, словно от физического удара. Оскар видит, как его броня дает трещину, и пытается усмирить собственный гнев, переводя его в тихую, концентрированную нежность. — И вообще, забудь о прошлом. Я говорю о «сейчас». Мне больно от того, что с тобой творят. Честно. Мне жаль, что какой-то ублюдок выставил твою жизнь на аукцион. Но если этот хаос дает тебе шанс сорвать маску и наконец-то вдохнуть полной грудью... ты обязан им воспользоваться. Я не могу смотреть, как ты медленно убиваешь себя этой игрой. Ты не заслуживаешь прятаться. Ты заслуживаешь всего мира, Ландо. После этих слов Ландо замирает. Он смотрит на Оскара так, как умеет только он — взглядом, который сдирает кожу, оставляя тебя голым, беззащитным и пугающе хрупким. Внезапно ноги британца подкашиваются, и он опускается на колени прямо в пыль. В слабом свете Оскар видит, как первые слезы срываются с его ресниц и прокладывают блестящие дорожки по щекам. Гнев Оскара мгновенно испаряется, оставляя место выжигающему беспокойству. Он падает на колени напротив, сокращая расстояние до минимума. Теперь они — как два отражения в зеркале, как два паломника у разбитого алтаря. — Ландо, ты в порядке? Посмотри на меня, — шепчет Оскар, его руки дрожат от желания коснуться, но он медлит. — Я просто хочу, чтобы всё стало как раньше, — всхлипывает Ландо, и этот звук ломает Оскару ребра. — Я больше не могу это вывозить. Да, я был несчастен, я задыхался, но, по крайней мере... по крайней мере, я не чувствовал этот парализующий страх каждую секунду! Я не хочу перемен. У меня просто нет сил, Оск. Я пустой. Оскару хочется стать громоотводом. Он хочет впитать в себя каждую искру боли Ландо, забрать его страх себе, найти в себе какую-то сверхъестественную силу, чтобы просто вытащить его из этой тьмы. Он наконец решается: его ладони ложатся на плечи Ландо. Ткань куртки кажется слишком тонкой преградой. — Ландо, эй... тише, посмотри на меня, — он пытается поймать его взгляд, но тот прячет лицо. Британец шумно шмыгает носом, его плечи сотрясаются от рыданий, а затем он всё же поднимает голову. Их взгляды сшибаются. Оскар уверен, что за все свои годы он не испытывал ничего более мощного и сокрушительного, чем этот момент визуального контакта. Это электричество, которое выжигает предохранители. — Хочешь знать, почему я никогда не говорил тебе правду? — спрашивает Ландо, его голос звучит хрипло, почти неузнаваемо. Да. Пожалуйста. Уничтожь меня этой правдой. — Я не хотел, чтобы между нами что-то менялось. Я до смерти боялся... что я не справлюсь. И я оказался прав. С того момента, как ты узнал, всё полетело к чертям. Всё изменилось, Оскар. Лицо Ландо снова кривится от боли. Оскар больше не может быть просто сторонним наблюдателем. Его руки плавно, словно ведомые магнитом, скользят от плеч выше — к шее, к горячим щекам. Он обрамляет лицо Ландо ладонями, как бесценную, хрупкую реликвию. Это инстинкт, древний и неоспоримый. Решительным движением он притягивает голову Ландо к своему плечу, смыкая руки за его спиной в объятии, которое должно было случиться еще вечность назад. Рубашка Оскара мгновенно становится мокрой от слёз. В ноздри забивается запах Ландо — смесь дорогого парфюма, пота, ночного воздуха и чего-то неуловимо «его». Это опьяняет сильнее любого лимончелло. — Зачем ты это говоришь? — Оскар чувствует, как у него самого в горле встает колючий ком. — Это неправда. Ничего не изменилось в худшую сторону. Мне плевать на твои предпочтения, Ландо! Мне плевать, гей ты или нет, признался ты мне сразу или через десять лет. Мне стыдно за то, что я наговорил тебе в гостиной. Я был идиотом. Прости меня. Но он чувствует, что что-то всё равно не так. Ландо начинает медленно, мучительно качать головой, не разрывая объятия. — Нет, Оскар... дело не в этом. Я знаю, что тебе плевать на ярлыки. Вот почему... Слова застревают, превращаясь в сдавленный хрип. — Ландо? — Оскар слегка отстраняется, пытаясь заглянуть ему в глаза. Тот молчит, но его движения становятся иными. Он медленно ведет головой по шее Оскара, ловя контакт с живой, пульсирующей кожей. Когда его лицо касается яремной впадины, Ландо делает глубокий, судорожный вдох, впитывая запах Оскара, как кислород в безвоздушном пространстве. — Ландо, — повторяет Оскар, и теперь это звучит не как имя, а как признание капитуляции. — Когда я впервые тебя увидел... — начинает британец, и его голос теперь звучит где-то внутри грудной клетки Оскара. — Мы были совсем пацанами. Ты был младше. Почти ребенок. Я даже не помню, что это была за трасса, какой-то картодром. Но я помню, что не мог перестать смотреть на тебя. Ты был таким серьезным, почти не улыбался. Но когда ты это сделал... я впервые в жизни понял, что такое эти пресловутые бабочки в животе. Это был грёбаный рой, Оскар. Ландо зарывается лицом глубже, в изгиб между шеей и плечом. Оскар чувствует щекочущие кудри его волос, кончик его носа, его горячее дыхание, обжигающее кожу. — Все эти годы я искал тебя. Даже когда мы были в разных сериях. Я искал тебя в толпе, на фотографиях... а когда узнал лично, начал искать твои черты в других людях. Пытался заменить тебя кем-то более простым. Его губы оставляют невесомые, почти случайные касания на шее Оскара. Каждое из них — как электрический разряд. Оскара пробирает крупная дрожь. Ландо прижимается еще сильнее, стирая любое пространство между их телами. — Ландо, — Оскар задыхается, его собственные руки непроизвольно сжимаются на спине напарника. Мир сужается до четырех чувств. Зрение — в темноте, слух — в его шёпоте, обоняние — в его коже, осязание — в этом безумном контакте. Не хватает только вкуса. — Когда я узнал, что ты будешь моим напарником, я молился, чтобы эта влюблённость из детства осталась там же — в архивах памяти. А потом ты зашёл в Уокинг в тот первый день... и я понял, что покойник. Что я влип так глубоко, как только можно. Потому что те бабочки никуда не делись. Они выросли в ебучих монстров. Губы Ландо продолжают свой путь, поднимаясь к линии челюсти. Дыхание Оскара становится рваным, тяжелым. Он зажмуривается, стараясь запомнить каждую молекулу этого момента. Он знает, что это катастрофа. Он знает, что дома Лили. Он знает, что это разрушит всё. Но сейчас ему плевать на весь остальной мир. — Я не мог перестать смотреть на тебя на брифингах. Не мог перестать думать о тебе в кокпите. А потом стало только хуже. Твои слова, твои жесты... каждый раз, когда ты касался моего плеча или руки... Это была изощрённая пытка, Оскар. — Эти слова перемежаются со стоном, в котором боль смешана с чистейшим, концентрированным желанием. Оскар чувствует, как сознание окончательно отключается. Его разум капитулирует перед телом. Тела теперь — единый контур. — Зная, что я никогда не смогу быть с тобой... — Поцелуй в основание шеи. — Что не имею права касаться тебя вот так... — Поцелуй выше, за ухом. — Ты всегда был так близко, на расстоянии вытянутой руки, и одновременно — на другой стороне галактики. Я не знаю, как я не загремел в психушку. Ложь была моим щитом. Моей единственной броней от тебя. Я думал, если ты никогда не узнаешь правду о моей ориентации, ты никогда не догадаешься о моих чувствах. Это была моя зона безопасности. — Ландо... — Имя срывается с губ Оскара как еще одна молитва. Но Бога здесь нет. Здесь только двое парней на коленях посреди ночной тьмы. — Я почти смирился. Я спал с другими, пытался убедить себя, что гонки — это всё, что мне нужно. Я нашел баланс! Но потом... Но потом Оскар сам стал частью этой болезни. Он впустил вирус под кожу. — Ты начал... смотреть на меня иначе. Не так, как на напарника. Ты начал смотреть на меня так, как я видел только в своих самых безумных снах. Я думал, это галлюцинация. Но потом ты начал брать меня за руки. Эти... «моменты» между нами. А потом ты защитил меня. Ты встал между мной и всем этим дерьмом в самый страшный момент. Оскар сжимает пальцы на спине Ландо так сильно, что тот вскрикивает, но это не крик боли. Это звук высвобождаемого напряжения. — Оск, помоги мне. Я тону. Умоляю, помоги мне понять, что происходит. Ландо молится телом. Его губы ласкают кожу Оскара, его пальцы впиваются в его бицепсы. — Скажи мне, что мне это не кажется. Пожалуйста. Ландо отстраняется всего на пару сантиметров. Его лицо теперь напротив. Аквамариновые глаза затапливают Оскара, лишая его воли. Лицо Ландо — огненно-красное, искаженное страстью и страхом. — Ландо, я... — Оскар пытается найти слова, но мозг выдает ошибку. Ты натурал? — Твоё тело кричит об обратном. Ты занят? — Да, черт возьми, твоя девушка в нескольких сотнях метров отсюда. Ты трус? — Похоже на то, раз ты не можешь просто протянуть руку. — Ландо, я... — Его голова сама тянется к Ландо, как металл к магниту. — Тебе не кажется. Ты прав. Всё, что ты чувствуешь... это взаимно. В бирюзовых глазах вспыхивает сверхновая. Они подаются вперед одновременно, их носы соприкасаются. Зрачки Ландо поглощают всё остальное. Страх — самая древняя эмоция. И в этот момент Оскар боится до тошноты. Он боится того, насколько сильно он этого хочет. Инстинкт самосохранения срабатывает в последнюю миллисекунду. Когда губы Ландо уже почти касаются его собственных, Оскар резко, дёргано отворачивает голову. Повисает мертвая тишина, нарушаемая только их всхлипами. Слезы текут по их лицам в благоговейном и страшном молчании. Раскаяние бьет Оскара под дых мгновенно. Осознав, что он совершил, он в яростном порыве пытается поймать взгляд Ландо, пытается найти его губы снова, но... поздно. Ландо выставляет руку, его ладонь ложится на губы Оскара, блокируя доступ. Его взгляд теперь — это выжженная пустыня. В нем столько боли и суровой решимости, что Оскар понимает: он только что всё уничтожил. — Прости... пожалуйста, прости меня, — шепчет Оскар в его ладонь, целуя пальцы, плечи, пропитывая его куртку слезами. — Я в полном дерьме, я знаю. Я никогда не чувствовал такого к мужчине. Я... Боже, там в доме Лили. У меня есть жизнь, которую я знал! Я не знаю, кто я такой! Но ты прав... ты во всем прав, я больше не могу быть в стороне от тебя. Мне просто стало страшно. Пожалуйста, дай мне время. Ландо делает глубокий, дрожащий вдох. Он прижимается своим лбом к лбу Оскара, закрывая глаза. — Оскар. Его рука нежно, в последний раз, оглаживает щёку Пиастри. — Я понимаю тебя. Но если после всего, что я сделал, чтобы выжить... если я открою тебе дверь и впущу внутрь, а ты потом уйдешь, потому что «это не твоё» или «тебе нужно время»... Оскар, я этого не переживу. Я просто сдохну. — Лан... — Оскар всхлипывает, сжимая его руку как единственный якорь в шторме. — Я не могу дать тебе время, — Ландо горько улыбается, и эта улыбка страшнее любых слез. — Потому что каждая секунда рядом с тобой будет убивать меня надеждой. Я люблю тебя. Но я не буду твоим экспериментом. Я слишком сильно уважаю то, что от меня осталось. Оскар не может выдавить ни слова. Рыдания разрывают его грудную клетку. Ландо медленно поднимается, вырастая над Оскаром в этой темноте. — Избегать друг друга на трассе мы не сможем. Но, пожалуйста... притворись, что меня не существует. Вне болидов. Я сделаю то же самое. Оскар поднимает залитое слезами лицо, его мир рушится на глазах. — Нет, Лан, не уходи, умоляю... — Спокойной ночи, Оск. Ландо разворачивается и уходит в темноту, оставляя Оскара одного на коленях в пыли. В жизни каждого человека бывают моменты, когда он оказывается на краю пропасти. И иногда ветер не поддерживает тебя. Он толкает тебя в спину. Будьте осторожны. Ваша жизнь изменилась навсегда. В тот вечер Оскар понял, что пропасть — это не то, что снаружи. Это то, что осталось внутри него после ухода Ландо.***
18 июня 2025 г. Первый луч рассвета, наглый и колючий, просачивается сквозь щель в занавесках и бьет Оскара прямо по векам, заставляя его болезненно сморщиться и вынырнуть из тяжелого, душного забытья. Он обнаруживает себя в центре огромной, пустой кровати. Главная спальня кажется выбеленной, стерильной и ледяной. Подушка рядом с ним хранит лишь едва заметную вмятину. Оскар почти уверен, что накануне вечером, когда он, пошатываясь, вернулся в дом, он лег рядом с Лили. Одна только мысль об этом — о том, что он прикасался к ней, пока его кожа еще горела от фантомных прикосновений Ландо — вызывает у него резкий, горький приступ тошноты. Ему нужно поговорить с ней. Прямо сейчас. Секунды тикают, превращаясь в липкие минуты предательства. Оскар понимает, что больше не может позволить этой комедии длиться. Лили не заслуживает быть призом в соревновании, которое она уже проиграла, сама того не зная. Он больше не любит её — эта истина вонзилась в него острым шипом за последние несколько часов, став мучительно осязаемой. Но при этом он всё ещё очень сильно её любит, той глубокой, привычной нежностью человека, с которым прошел через огонь и воду, и осознание того, какую адскую боль он ей причиняет, парализует его. Несмотря на всё, что произошло ночью с Ландо. Особенно из-за того, что произошло. С чудовищным усилием, борясь с пульсирующей головной болью, которая, кажется, вот-вот расколет его череп на две неровные половины, Оскар садится на край кровати. Мир вокруг него слегка плывет. Он собирается встать, окликнуть её, проверить, не скрылась ли она в ванной, пряча заплаканные глаза, но замирает, словно наткнувшись на невидимую стену. На прикроватной тумбочке, прямо на месте, где обычно лежит его телефон, белеет прямоугольник конверта. Знакомым, аккуратным почерком на нем выведено: «Для Оскара, от Лили». Рядом, с тихим металлическим укором, лежат ключи от дома. Это не просто записка. Это финал. Лили уже уехала в Лондон. Оскар судорожно выдыхает, пытаясь вытолкнуть из легких спёртый воздух. Он проверяет время: еще нет и шести утра. Она бежала под покровом сумерек, не дожидаясь рассвета, не желая видеть его лицо. Причина этого бегства висела в воздухе над виллой так отчетливо, что её можно было потрогать руками. Пальцы Оскара дрожат, потянувшись к письму, но внезапный, резкий шум снизу заставляет его вздрогнуть. Стук двери? Гул мотора? Сердце подпрыгивает к самому кадыку. Может быть, он проснулся вовремя? Может, это она забыла что-то и вернулась? Не тратя ни секунды на раздумья, он вылетает из спальни, едва не спотыкаясь на лестнице, игнорируя вспышки боли в висках, которые отдают в затылок при каждом шаге. Однако, влетев в гостиную, он натыкается на пустоту там, где должна была быть Лили. Вместо неё он видит Макса Фьютрелла. Тот, хмурясь, натягивает куртку, его движения быстрые, нервные. У его ног — два рюкзака. Свой и черный рюкзак McLaren, принадлежащий Ландо. Оскар застывает в дверном проёме, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Макс? — хрипло спрашивает он, пытаясь перекричать гул собственной крови в ушах. Фьютрелл резко оборачивается. На его лице проскальзывает тень неудобства, смешанная с чем-то похожим на скрытую злость или усталость. — Привет, Оскар. Доброе утро, — отвечает он. Он честно пытается выдавить из себя подобие вежливой улыбки, но губы лишь дёргаются, отказываясь подчиняться. — Слушай, я не хотел тебя будить. Честно. Собирался просто кинуть сообщение в мессенджер... Мы с Ландо уезжаем. Прямо сейчас. Сердце Оскара не просто замирает — оно падает в какую-то бездонную шахту. — Что? — его голос срывается на панический шепот. — Почему? Куда вы... почему так рано? Макс поджимает губы, превращая их в тонкую, бескровную линию. В его глазах читается приговор. — Думаю, ты прекрасно знаешь, почему, Оскар. Он мало что мне рассказал, но, честно говоря... того, что я увидел, когда он вернулся в дом, было более чем достаточно. Услышав это, Оскар начинает лихорадочно озираться по сторонам, как затравленный зверь. В комнате пусто. Кухня — стерильна и тиха. Ландо здесь нет. Его нет в этом пространстве. А значит, он уже там, в машине, на финишной прямой этого проклятого уик-энда. Даже не потрудившись ответить Максу хоть слово, Оскар срывается с места и вылетает за дверь. — Оскар, стой! Подожди! — доносится крик Фьютрелла сзади, но Пиастри его не слышит. Он сейчас вообще ничего не слышит, кроме биения собственного пульса. Утренний воздух Дорсета обрушивается на него, как бетонная плита. Холод прошивает насквозь — на нем только тонкая футболка с коротким рукавом и шорты, но он этого не чувствует. Адреналин сжигает холод еще на подлёте к коже. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы залить двор золотистым, неискренним светом, но Оскар не видит Ландо на крыльце или у ворот. Пока он не переводит взгляд на парковку. Машина Макса уже заведена. И там, на пассажирском сиденье, скорчившись, сидит Ландо. Оскар делает шаг. Потом еще один. Он начинает бежать к машине, чувствуя, что если он не дотронется до него сейчас, небо просто рухнет на землю. Но тяжелая рука Макса, который выскочил следом, перехватывает его запястье, стальной хваткой пригвоздив к месту. — Оскар, стой. Это плохая идея. Худшая из всех возможных, — голос Макса звучит твердо, почти властно, но в нем нет открытой враждебности. Напротив, в нем слышится какая-то странная, горькая забота. — Отпусти меня, Макс, — выдыхает Оскар, не глядя на него, не сводя глаз с лобового стекла автомобиля. Он поворачивается к Фьютреллу, готовый вырваться, но выражение лица Макса заставляет его осечься. Там нет ненависти. Там страх. Глубокий, искренний страх за друга, который сидит в той машине. И, возможно, тень жалости к человеку, который стоит перед ним — к Оскару, который выглядит так, будто его только что вывернули наизнанку. — Оскар, пожалуйста. Приди в себя, — Макс не ослабляет хватку. — Он умолял о личном пространстве. Он буквально разбит. Я не думаю, что идти сейчас наперекор его единственной просьбе — это правильно. Или хотя бы разумно. Оскар смотрит Максу прямо в глаза. Он ценит эту прямолинейность. Он уважает Макса за то, что тот не отводит взгляд и стоит стеной за своего друга. Пиастри снова поворачивается к машине. Ландо неподвижен. Он похож на восковую фигуру, на изваяние горя, уставившегося в одну точку перед собой. Ощущает ли он, что Оскар стоит в нескольких метрах? Слышит ли он, как ломается его мир? — Я боюсь... — голос Оскара дрожит, — я боюсь потерять его навсегда, если позволю ему уехать сейчас. Просто... навсегда, понимаешь? Он говорит это совершенно незнакомому человеку, обнажая свою душу без всякого стыда. Может быть, в нем еще бродит лимончелло. Может быть, когда ты теряешь всё, скрывать что-то уже не имеет смысла. Это то самое дно, под которым нет ничего, кроме пустоты, и с этого момента можно только копать глубже. Макс тяжело вздыхает. В его взгляде мелькает понимание — то самое, которое бывает у людей, видевших слишком много чужих катастроф. Или, может быть, он просто чертовски хороший актер. — Я понимаю, Оскар. Поверь, я понимаю. Но твоё «боюсь» — не повод быть эгоистом прямо сейчас. Ему нужно дышать. Ты сам знаешь, что сейчас правильно. В глубине души ты знаешь. Отпустить его. Ценой того, что ты, возможно, больше никогда не увидишь тот аквамариновый блеск в его глазах. Но как, черт возьми, можно потерять то, чего у тебя никогда не было? То, что ты сам оттолкнул вчера вечером, стоя на коленях в пыли? Оскар вспоминает тот взгляд Ландо. Ту агонию, которую он сам — осознанно или нет — выжег на его лице. Это его вина. Его трусость. Его «преданность», которая теперь кажется лишь удобным прикрытием для страха. Он медленно, прерывисто кивает. Макс разжимает пальцы. Кивнув в ответ — коротко, в знак горького мужского понимания — Фьютрелл возвращается в дом, забирает рюкзаки и проходит мимо Оскара к машине. Он не говорит больше ни слова. Слова здесь больше не работают. Когда машина начинает медленно выезжать со двора, Оскар замирает, провожая её взглядом, словно приговоренный — эшафот. Автомобиль проезжает совсем близко от него. Стекло не тонировано достаточно сильно, чтобы скрыть правду. Он видит лицо Ландо. Глаза — красные, опухшие от бессонной ночи и слез. Он видит те самые кудри, которые еще несколько часов назад щекотали его кожу, заставляя сердце пропускать удары. Нос, который касался его носа. Губы... те самые губы, которым он отказал из-за своего грёбаного замешательства и ложного чувства долга. Сейчас, стоя на утреннем холоде, Оскар понимает: это, вероятно, самая большая, самая непоправимая ошибка в его жизни. И расплачиваться за неё он будет долго. Ландо даже не поворачивает головы. Он не бросает на Оскара ни единого, самого мимолётного взгляда. Для него Оскара больше нет. Или он просто не может позволить себе его увидеть. Спустя несколько мгновений машина скрывается за поворотом, оставляя за собой лишь легкое облачко пыли и звенящую тишину дорсетской глубинки. Оскар остается один на огромной пустой вилле. Он всегда считал себя самодостаточным. Интровертом, которому комфортно в собственном обществе. Он никогда не понимал, что значит по-настоящему чувствовать себя одиноким. До этой самой секунды. Одиночество — это не отсутствие людей вокруг. Это отсутствие Ландо в радиусе досягаемости. Слева от него, над холмами, медленно и величественно встаёт солнце. Оно заливает мир ярким, беспощадным светом. Это рассвет. Рассвет нового мира, в котором Оскар Пиастри остался совершенно один.
