Война
31 января 2026 г., 20:56
28 августа 2025 г.
— С возвращением, Оскар. Как дела? Оскар медленно опускается на стул, чувствуя, как кожа сиденья холодит спину даже сквозь тонкую ткань командной футболки. Он устраивается поудобнее, стараясь унять едва заметную дрожь в пальцах, и растягивает губы в той самой безупречной, слегка отстранённой улыбке, которую так любит объектив. — Всё хорошо, спасибо, — голос ровный. Почти настоящий. Мужчина-оператор коротко кивает, поправляя фокус. В кадре Оскар выглядит как ожившая мечта спонсора: спокойный, сосредоточенный, непоколебимый. — Хорошо, вы уже знаете, как это работает, верно? Представьтесь, глядя на меня, а не в камеру. Нам нужен живой контакт. Оскар снова кивает — механическое движение шеи, отработанное годами медиа-дней. — Меня зовут Оскар Пиастри, и я выступаю за команду McLaren-Mercedes в Формуле-1. — Какое у вас сейчас место в турнирной таблице пилотов? Воздух в студии кажется слишком плотным. Короткая, мучительная пауза, в которой слышно только гудение осветительных приборов. — В данный момент я лидирую в зачёте пилотов. — Можете ли вы сказать это с большей убедительностью? Вы же на вершине мира, Оскар. Дайте нам немного огня. Оскар тихо вздыхает. Огонь — это последнее, что у него осталось. Внутри сейчас только выжженная пустошь и серый пепел. — На данный момент я лидирую в зачёте пилотов, — повторяет он, вкладывая в голос стальной блеск. — Нет, вариант с «вводным словом» был лучше. Попробуем еще раз. — В данный момент я лидирую в зачёте пилотов. — Отлично, — оператор наконец-то довольно скалится, предвкушая «сочный» монтаж для нового сезона Netflix. — Во второй половине сезона борьба за титул станет еще более напряжённой. Повлияет ли это на ваши отношения с Ландо? Ваши отношения с Ландо. Ландо. Имя срабатывает как детонатор. Сердце Оскара пускается в галоп, ударяя в ребра с такой силой, что ему кажется — этот звук сейчас запишут петличные микрофоны. В горле встаёт колючий ком, а ладони мгновенно становятся влажными. — Эй, эй, эй, Netflix, — резкий голос за кадром разрезает нахлынувшую панику. — Давай попробуем подружиться. Мы же четко договорились: никаких вопросов о Ландо. Что тут непонятного? Дениз вплывает в кадр, замирая за спиной Оскара. Оператор демонстративно закатывает глаза к потолку. — Трудно не спрашивать Оскара о Ландо, а Ландо об Оскаре в сезоне, где они вдвоем грызут друг другу глотки за титул. Могу я хотя бы узнать причину этого давления, чтобы знать, каких вопросов следует избегать? Но Дениз яростно качает головой. Её взгляд мог бы плавить обтекатели болидов. — Абсолютно нет. И избегать нужно всех вопросов. Считай, что этой темы не существует. С этой женщиной спорить — всё равно что пытаться обогнать Red Bull на велосипеде. Оскар это прекрасно знает. Обычно её жесткий контроль вызывает у него глухое раздражение, но в эту секунду он готов быть ей бесконечно благодарным за этот заслон. — И о чём я, по-твоему, должен его спросить? Как прошли его каникулы? — язвит оператор. Дениз одаривает мужчину широкой, почти хищной улыбкой. — Давайте начнем с этого, а потом посмотрим. Оператор фыркает, затем вздыхает, смирившись с поражением в этой маленькой войне. — Оскар, как прошли летние каникулы? 18 июня 2025 г. Прошло ровно пятнадцать часов с тех пор, как Ландо покинул Дорсет. Оскар не просто догадывается об этом — он уверен. Он считал каждую чёртову минуту, каждую секунду этого оглушительного безмолвия, лежа на кровати и глядя в девственно-белый потолок главной спальни. Он не вставал. Не выпил ни капли воды, хотя горло пересохло так, будто он наелся гравия. Он не съел ни крошки. Даже душ казался непосильной задачей. Ему казалось, что если он пошевелится, то окончательно рассыплется на части. От него до сих пор пахнет алкоголем и чем-то, что принадлежало Ландо — призрачными нотками его присутствия, въевшимися в простыни. В какой-то момент белый холст потолка начинает заполняться образами. Машины, люди, чудовища в лесу с зелёными глазами и кудрявыми волосами. Оскар отказывается закрывать глаза, потому что до смерти боится, что за его веками появится одно очень конкретное лицо. То самое выражение боли, которое он не в силах смыть из памяти. Около девяти часов вечера солнце в Дорсете начинает медленно садиться. Оскар ищет свой телефон на тумбочке, даже не поворачивая головы, просто шаря рукой по поверхности. Это занимает вечность. Достав телефон, он видит, что батарея почти разряжена — тонкая красная полоска. Но этого должно хватить. После нескольких изматывающих гудков на том конце отвечают. — Оскар. — Привет, Марк. Тишина. Тяжелая, как бетонная плита. — Ты был прав. Я позволил себе отвлечься. Боюсь, я всё испортил. И теперь я не знаю, как всё исправить. Снова тишина. — Не мог бы ты присутствовать на следующем гран-при , пожалуйста? Мне нужно тебя увидеть. Пауза затягивается. — Хорошо. Увидимся в Шпильберге. 19 июня 2025 г. Утром Оскар возвращается в Уокинг. Он покинул Дорсет вскоре после рассвета, получив срочный вызов от Андреа. Каким-то чудом он нашел в себе силы принять душ, но о еде не могло быть и речи: его желудок был завязан в тугой узел. Прибыв в штаб-квартиру McLaren, он встречает у входа Стеллу и Дениз. Их лица суровы, пока Оскар не подходит достаточно близко. В этот момент суровость сменяется беспокойством — особенно у Андреа. — Оскар, ты в порядке? — спрашивает он, даже не пытаясь играть в спокойствие. — Нет, — отвечает он. Нет смысла лгать. Лицо впалое, на подбородке — щетина, а под глазами — темные круги, кажется, спускающиеся до самой челюсти. Наступает несколько секунд молчания. Никто не знает, что сказать этой тени человека. — Пойдём с нами, пожалуйста, — Дениз прерывает противостояние. Вскоре все трое оказываются в кабинете Андреа. Оскар садится на стул, двое других — позади него. Это похоже на трибунал. — Если я правильно помню, мы договорились, что вы останетесь в Дорсете до конца, верно? — настаивает женщина. — И что вы вернётесь сюда вместе с решением относительно будущего Ландо? Оскар кивает. — Хорошо. Так вот, пойми наше удивление, когда Ландо связался с нами из Лондона прошлой ночью, описывая свой отпуск так, будто он был худшим в его жизни. Какого хрена случилось? Оскар не реагирует. Он чувствует себя выпотрошенным. Ему приходится прилагать физические усилия, чтобы просто дышать. Было приятно чувствовать эмоции, пусть и недолго. Теперь пора снова стать тем роботом, которого все хотят видеть. — Он решил выехать раньше, — Оскар пожимает плечами. — Возможно, он не очень хорошо перенес сход в Канаде. Не знаю. Андреа и Дениз обмениваются взглядами. — Оскар, — тон Стеллы осторожен, — Ландо попросил больше не участвовать в ваших совместных встречах и мероприятиях. — И мы больше не будем вместе записывать маркетинговый контент, — добавляет Дениз. — Кроме того, — продолжает Андреа, — он попросил нас по возможности как можно реже пересекаться в паддоке. Ты понимаешь, что... помимо того, насколько эти просьбы расстраивают меня лично, они ставят команду в очень сложное положение. Вы — команда, а не две отдельные личности. Оскар искренне чувствует вину. Андреа не заслужил этого. — Прости. Я не знаю, что ещё добавить, — говорит он пустым тоном. — Если это его просьбы, я сделаю всё возможное, чтобы их уважить. Внезапно Дениз резко ударяет рукой по столу. — Оскар, ТВОЮ МАТЬ! — Дениз! — Нет, Андреа, заткнись! Что, черт возьми, случилось? — требует женщина. — Мы отправили вас под предлогом тренировочного лагеря, чтобы вы расслабились, а вы возвращаетесь разведёнными? Всего через сутки? Ты хоть представляешь, как тяжело будет справиться с этим бардаком? Оскар смотрит ей в глаза. Он знает, что заслуживает этого гнева. Однако Стелла снова вмешивается: — Если ты не хочешь рассказывать, мы не можем заставить. Но знай: это негативно скажется на сезоне. — Я в этом бизнесе много лет, — фыркает Дениз. — Даже Хэмилтон и Росберг никогда не просили о раздельных встречах. А потом появились Норрис и Пиастри. — Норрис. Не Пиастри, — холодно уточняет Оскар. — Я ничего не просил. Оскар встаёт и направляется к двери. — Оскар, подожди, — требует Андреа. Он медлит, взвешивая слова. — Ландо решил... — Андреа, замолчи, он попросил нас ничего ему не рассказывать! — Дениз, мне всё равно. — Руководитель команды смотрит на Оскара. — Ландо решил совершить каминг-аут и выразил готовность помочь сделать спорт более инклюзивным. Мы уже связались с журналистами. Я подумал, что тебе это может быть интересно. Оскар просто кивает. Затем он выходит из кабинета и закрывает за собой дверь. Коридоры пусты. Всё происходит в одно мгновение: ноги подкашиваются, тело охватывает дрожь и он вынужден опереться на стену, чтобы не упасть. Из горла вырывается сдавленный всхлип. Эмоции обрушиваются на него, как цунами. И сквозь боль его губы изгибаются в улыбке. Потому что среди всего этого хаоса побеждает гордость за Ландо.***
20 июня — 29 июня 2025 г. Видео с извинениями Оскара Пиастри появилось в сети внезапно, словно помеха в идеально настроенном эфире. — Я был неправ, нападая на журналистов и фанатов. С Максом и Кристианом все в порядке. Мы поговорили и я извинился перед ними тоже. В Писании говорится, что Иисусу потребовалось три дня, чтобы покинуть гробницу и вернуться к свету. Пиастри — пять. После оглушительного, звенящего молчания, вызвавшего в паддоке волну недоумения и сотни теорий заговора, лидер чемпионата наконец вернулся в свои социальные сети. Минутное видео. Шестьдесят секунд, которые должны были перечеркнуть всё. Извинения за поведение во время Гран-при Канады выглядели странно на фоне того, что обычно Оскар не позволял себе даже лишнего моргания. — Многие видят во мне человека из льда, — Пиастри начинает видео, и его голос звучит так, будто он продирается сквозь колючую проволоку, — но правда в том, что я тоже человек. Я потерял самообладание, и мне не следовало этого делать. — Он ссылается — для тех немногих счастливчиков, кто умудрился забыть — на ожесточенную конфронтацию в паддоке с репортёрами, болельщиками и, прежде всего, с Максом Ферстаппеном. — Стресс от титульного боя взял надо мной верх. Но мне не следовало так выплескивать эмоции. Это были трудные выходные для всей команды, но это не оправдывает мой поступок. Я безмерно благодарен болельщикам, которые следят за нами, и мысль о том, что я мог их обидеть, не дает мне покоя. В финале Оскар, глядя куда-то чуть мимо объектива, обращается к Red Bull. — Я знаю, что Зак уже принес официальные извинения, но я хотел лично поговорить с Максом и Кристианом. Я благодарен за понимание, которое они проявили и перед камерами, и в личной беседе. Реакция интернета была похожа на взрыв на химическом заводе — ядовито, бурно и неоднозначно. Одни видели в этом формальный жест, сухую отписку, к которой его принудили суровые люди из McLaren под страхом штрафов. Другие яростно защищали австралийца, считая, что журналисты давно напрашивались на хороший хук справа. Но почти никто не смог игнорировать физическое состояние Оскара. На видео он выглядит не просто бледным — он кажется прозрачным. Измождённым. Впалые щеки и такие темные круги под глазами, что никакие фильтры и корректоры не смогли их скрыть. Это искреннее раскаяние? Или тщательно выверенный образ жертвы, созданный PR-службой, чтобы выжать слезу у зрителя? В любом случае, извинения Пиастри быстро ушли на второй план. Настоящая атомная бомба взорвалась чуть позже: заявление его напарника по команде, человека, который дышит ему в затылок в личном зачёте. Ландо Норриса. Ландо Норрис вошёл в историю: он стал первым открыто гомосексуальным гонщиком Формулы-1. — Я знаю, что это будет нелегко, но я больше не хочу прятаться. Я превращу эту боль в мотивацию, чтобы сделать этот спорт более инклюзивным. В субботу утром, 21 июня, в затишье между Канадой и Австрией, McLaren выложили двадцатиминутное интервью. В кадре — Ландо и Дженсон Баттон. Выбор Баттона — старого друга и чемпиона — не был случайным. Это была безопасная гавань в шторме. — Во-первых, как дела? — спрашивает Дженсон, и в его голосе слышится непривычная серьезность. — Бывало и лучше, — голос Ландо дрожит. Он нервно теребит край своей худи. — Мне потребовалось время, чтобы понять, чего я действительно хочу. — И что вы решили? — Дженсон подбадривает его мягкой улыбкой. — Мне надоело бояться, — Ландо поднимает глаза, и в них плещется такая уязвимость, что у зрителей по ту сторону экрана сжимается сердце. — Первый шаг к тому, чтобы перестать бояться — это сказать правду. Так что я это делаю. Фотографии... те фотографии настоящие. Я гей. Наступает пауза. Ландо закрывает лицо руками, и по его щекам начинают катиться слезы. — Извини. Я репетировал это перед зеркалом тысячу раз, чтобы не расплакаться. Чувствую себя полным идиотом. Баттон не ждет. Он встаёт и просто обнимает его, закрывая от камер, давая эти несколько секунд тишины. Вторая часть интервью была посвящена последствиям. — Фотографии разлетелись повсюду, отрицать было бы сложно. Но не невозможно, — замечает Дженсон. — Люди быстро забывают. — Я думал об этом, — кивает Ландо, вытирая глаза. — Пару ночей назад я почти набрал номер Зака, чтобы сказать, что я передумал. Мне стыдно за эту слабость, но я не хочу, чтобы люди думали, будто это пустяк. Нет, это чертовски страшно. Я боюсь последствий. Но никто больше не должен бояться, что его ориентация помешает ему управлять болидом. Баттон заметно растроган и Ландо, заметив это, внезапно улыбается — той самой своей фирменной, немного озорной улыбкой. — Нет, только не ты, Дженс, пожалуйста! — шутит он. — Давай разрядим обстановку. Спроси меня о чем-нибудь сплетническом. Спроси, есть ли у меня парень. — У тебя есть парень, Ландо? — смеется Баттон. — Нет! — Ландо решительно машет руками. — Абсолютно нет. Я сейчас женат на титуле, и у нас очень бурный роман. Поддержка пришла мгновенно. Льюис Хэмилтон выложил пост, не упустив случая подколоть итальянцев: — Ландо, ты — пример. Ad maiora! P.S. Интересно, Ferrari снова меня зацензурит за эти слова? Почти весь пелотон отписался в поддержку. Но за этим хором голосов отчётливее всего слышалось молчание Оскара Пиастри. После своих извинений он снова исчез, словно его и не существовало. Шпильсберг. Австрия. — Оскар и Ландо — друзья, но они также и соперники. Это нормально, — Андреа Стелла пытается тушить пожар словами, но паддок видит всё. — Ландоскары мертвы. За весь уик-энд в Австрии — ни слова. Ни взгляда. Полное, абсолютное безразличие, которое ощущалось физически. Присутствие Марка Уэббера в боксах Оскара только добавляло веса этой тишине. Марк ходил за Оскаром как тень, отсекая лишних людей. На подиуме это превратилось в фарс. Ландо, победитель гонки, обрызгал Леклера, посмеялся и испарился. Оскар же, занявший второе место, демонстративно отпил из своей бутылки и окатил шампанским только инженера. Между напарниками была воздвигнута невидимая стена из сухого льда. 6 июля 2025 г. Сильверстоун. Второе место. Для Оскара это подиум, который пахнет гарью и поражением. Вторые выходные подряд за спиной Ландо. В этот раз из-за нелепого штрафа, который лишил его победы. Но мучило его не это. Мучило то, что человек, с которым он не обменивался ни звуком две недели, был всего в шаге от него. Оскар думал, что избегать напарника вне трассы невозможно. Оказалось — Зак Браун гений логистики, когда нужно развести людей по разным углам. Разные брифинги, разные отели, разные графики. Оскар чувствовал этот скрытый фаворитизм Зака по отношению к Ландо, и это оседало на языке горьким привкусом. Сколько людей знают? Знает ли Сайнс о чувствах своего «лучшего друга»? Знает ли он, что Ландо любил Оскара больше двух лет, а Оскар был достаточно слеп, чтобы этого не видеть? Оскар не жил. Он выживал. Пленник течений, бабочка, которую растоптали. Он чувствовал себя живым только в кокпите. Там, среди углеволокна и датчиков, он сам становился деталью. Бездушной. Холодной. Ему нравилось это притворство. Но он не был машиной. У него были легкие, сердце и эта чертова тянущая боль, которая вспыхивала каждый раз, когда Ландо оказывался рядом. В Сильверстоуне всё пошло не по плану. На подиуме Ландо внезапно схватил бутылку и с сияющей, ослепительной улыбкой облил Оскара с ног до головы. Оскар замер. На секунду — чудесную, невозможную секунду — время повернулось вспять. Словно не было Дорсета. Словно они всё еще те двое мальчишек, которые шутят про «правила папайи». Оскар поднял свою бутылку и ответил. Он чувствовал запах Ландо — сквозь липкое шампанское пробивался тот самый аромат, который Оскар мечтал законсервировать и забрать с собой в свою пустую квартиру в Монако. Ландо подошёл ближе, похлопал его по плечу. Адреналин, рев толпы и тепло этой руки — Оскар чувствовал себя пьяным, хотя не сделал ни глотка. Но сказка закончилась быстро. Ландо спрыгнул с подиума и стремительно зашагал прочь, возвращаясь к своему режиму «игнорирования». Оскар, оглушенный этой внезапной вспышкой тепла, побрел за ним. — Ландо, — позвал он. Собственное имя напарника показалось ему запретным плодом. Ландо не остановился. — Ландо! — громче. Люди начали оборачиваться. Ландо замер, тяжело вздохнул и нехотя повернулся. Оскар встретился с его взглядом и забыл, как работают легкие. Эти глаза... красная нить между ними была натянута до предела, но она всё еще не рвалась. — Что тебе нужно? — тон Ландо был идеально ровным. Стерильным. Оскар открыл рот, но все мысли разлетелись. — Как дела? — спросил он самую глупую вещь на свете. Ландо шмыгнул носом, закусил губу. Он отчаянно пытался казаться равнодушным, но Оскар видел дрожание его ресниц. — Я победил, так что, думаю, у меня всё хорошо. Что-нибудь еще? Оскар чувствовал, как тысячи слов давят на горло, но выпустить их значило бы окончательно уничтожить себя. — Нет. Это всё. — Ладно. Спасибо за содержательную беседу. Увидимся, — Ландо развернулся на каблуках и ушел, не оглядываясь. Оскар остался стоять посреди суеты. Одиночество сжало горло петлей. Шепот вокруг становился громче, но внезапно чья-то сильная рука железной хваткой вцепилась в его запястье. Оскар не успел опомниться, как Макс Ферстаппен затащил его в узкий проход между контейнерами. — Хорошо, теперь мы одни, — Макс оглянулся, проверяя тылы. Оскар пришел в себя и резко выдернул руку. — Ты что, с ума сошел? — рявкнул он. Гнев был защитной реакцией на боль. — Я не в настроении, Макс. Что бы ты ни собирался сказать — засунь это в выхлопную трубу своего болида. Сейчас не время для твоих игр. Макс не обиделся. Он наклонил голову, изучая лицо Оскара с тем самым аналитическим любопытством, с которым он изучает графики телеметрии. — Оскар, — спокойно произнес он. — Потрогай свои щёки. Прямо сейчас. Оскар нахмурился, недоумевая, но подчинился. Его пальцы коснулись чего-то горячего и влажного. Его глаза расширились. Он плакал. Он, черт возьми, плакал и даже не заметил этого. — Когда вы говорили, вокруг было слишком много стервятников, — Макс скрестил руки на груди. — Было очевидно, что Ландо тебя сейчас знатно приложил. Я заметил, что ты поплыл и решил оказать тебе услугу — увести от камер. Ты и так уже выдал драмы на три «Оскара» в этом сезоне. Пожалуйста, кстати. Слова Макса были как ледяной душ — прямолинейные, язвительные, но в них сквозило что-то пугающе похожее на заботу. Оскар шмыгнул носом, принимая салфетку, которую Макс выудил из кармана. — Спасибо, — пробормотал он, вытирая лицо. — За это. И за... это. Прости, что наорал. Макс поправил свою кепку «номер один». — Пустяки. Давай к делу: что, черт возьми, между вами происходит? Я думал, статьи про «войну папайи» — это бред скучающих копирайтеров. Но после Австрии и этого... цирка на подиуме... Кажется, они даже недооценивают масштаб катастрофы. Я прав? Оскар вздохнул, глядя в глаза Максу. Холодные, тихие глаза. Не такие, как у Ландо. — Почему тебя это вообще волнует, Макс? — спросил он устало. — Тебе мало своих проблем с Хорнером? — Потому что Ландо — мой друг. А ты... — Макс на мгновение задумался. — А ты, как ни странно, не вызываешь у меня желания немедленно прописать тебе в челюсть. Это редкость в этом паддоке. Оскар невольно улыбнулся. Комплимент в стиле Ферстаппена. — Если он твой друг, почему не спросишь его? — Потому что если я спрошу Ландо, он просто сделает лицо кирпичом и закроется в своем пузыре, — Макс фыркнул. — Этот парень никогда никому не открывается до конца. «Он открывался мне», — пронеслось в голове у Оскара. — «Он рассказывал мне всё». Почти всё. Кроме самого главного. Слезы снова обожгли глаза. Макс молча протянул вторую салфетку. — Извини. Я не хочу об этом говорить. Не сейчас. Макс кивнул, принимая отказ. — Ладно. Просто знай: если тебе приспичит выговориться кому-то, кто не носит оранжевое — я умею слушать. И я знаю, каково это — когда тебя все считают роботом, а ты просто пытаешься не сдохнуть от одиночества в этом террариуме. Он подмигивал, собираясь уходить. — И австралийцы занимают особое место в моем сердце. Видимо, Смайли Дэн меня окончательно испортил. Оскар рассмеялся. По-настоящему. Искренне. Этот звук показался ему чужим, забытым. — Я запомню это, Макс. Спасибо. — Без проблем, — Макс обернулся уже на выходе из переулка. — И кстати, Оскар... Приди уже в себя! Перестань ныть и начни водить так, как ты умеешь. Я объявил тебя своим наследником не для того, чтобы ты размазывал сопли по рулю. Не заставляй пожалеть о моих словах! Макс исчез в толпе. Оскар остался один. Но впервые за долгое время эта тишина не казалась ему могильной.***
7 июля 2025 г. Вернувшись в свою квартиру в Монако — место, которое должно было стать убежищем, но сейчас казалось лишь клеткой из дорогого камня и стекла, — Оскар первым делом садится на край кровати. Письмо Лили, тяжелое и пугающе материальное, наконец вскрыто. Оно оказывается длиннее, чем он ожидал; страницы исписаны мелким, аккуратным почерком, который он узнал бы из тысячи. Примерно через пять минут Оскар дочитывает последнюю строчку. Но он продолжает смотреть на бумагу, не мигая. Слова расплываются, буквы превращаются в черных насекомых. Ему чертовски трудно осмыслить прочитанное. Трудно осознать, что всё это время он был не единственным, кто жил в тумане недомолвок. Он стоит там, в центре спальни, неподвижно, письмо все еще зажато в руке, еще добрых десять минут. Время в квартире застывает, густеет, превращаясь в сироп. Затем, внезапно — словно в мертвое тело ударил разряд тока — жизнь возвращается в его мышцы. Он хватает телефон, пальцы действуют быстрее, чем мозг успевает выстроить оборону. Он звонит Лили. Она всё еще в списке «Избранных», на самой вершине, как напоминание о стабильности, которой больше нет. После нескольких долгих, надсадных гудков она поднимает трубку. Проходит еще вечность — несколько секунд абсолютной тишины, в которой слышно только его собственное сбивчивое дыхание. — Оскар. Привет, — наконец говорит Лили. Её тон невозможно прочитать — он ровный, как телеметрия на прямой, за которой скрывается либо абсолютное спокойствие, либо выжженная земля. — Лили, — его сердце ударяется о ребра, ускоряясь до гоночного темпа. — Я прочитал твоё письмо. Тишина. Оглушительная, давящая на перепонки. — Как давно ты знаешь? — вопрос срывается с губ прежде, чем он успевает его обдумать. Снова тишина. Лили не спешит. — Достаточно долго, — отвечает она просто, и в этом «достаточно» Оскар слышит все месяцы её подозрений и своего молчания. Тишина. Вдох. Грудная клетка Оскара кажется тесной. Тишина. Еще один вдох, рваный и болезненный. — Прости меня, — наконец говорит Оскар и плотина, которую он строил в себе неделями, с грохотом рушится. Поток признаний сбивает его с ног. — Прости, что причинил тебе боль. Что так с тобой обращался — как с мебелью, как с фоном. Одна только мысль о том, что… что я был с тобой нечестен, вызывает у меня физическое отвращение. Ты была одним из самых важных людей в моей жизни. Ты и сейчас им остаешься, Лил. Ты ничего этого не заслуживала. Ни одного из этих чёртовых дней неопределенности. На этот раз Оскар не плачет. Наверное, он уже выплакал все запасы жидкости в Дорсете и Уокинге. Внутри него — сухая, раскаленная пустыня. — Я тоже была с тобой нечестна, Оскар. Но… я ценю твои извинения, — она вздыхает, и Оскар почти видит её: она сейчас проводит рукой по волосам, зачёсывая их назад, — привычка, которая всегда выдавала её крайнее напряжение. — Боже, Оскар. Я знаю, что по всем правилам должна тебя ненавидеть, но просто не могу. Я слишком хорошо тебя знаю. Настолько хорошо, что понимаю: ты натворил всё это потому, что даже ты сам не догоняешь, что за ад творится у тебя в голове. Если бы ты просто… поговорил со мной, если бы ты доверял мне больше, чем своему симулятору, мы могли бы избежать этой бойни. Она делает паузу, и её голос становится мягче, печальнее. — Когда мы познакомились, мы были просто детьми, Оскар. А теперь мы взрослые люди в очень сложном мире. Это нормально, когда отношения меняются, эволюционируют или… просто заканчиваются. Но мы могли бы позволить им закончиться красиво. Без этой крови на стенах. Оскар нервно сглатывает, чувствуя, как в горле застревает ком вины. В этот момент он ощущает себя ничтожным, жалким маленьким мальчиком, который сломал любимую игрушку и не знает, как извиниться перед родителями. Он не заслуживает этого её милосердия. — Ты права, но я слишком боялся потерять тебя. Ты была моей связью с реальностью. Я не мог смириться с тем, что мы изменились. Я не мог смириться с тем, что я… — он прикусывает язык, обрывая фразу на полуслове. Я не тот, кем себя считал. Я другой. Что я… В абсолютной тишине своей монегаскской квартиры он слышит её тяжелое дыхание в трубке. — Ты влюблен в него, не так ли? Оскар зажмуривается так крепко, что перед глазами вспыхивают искры. Он видит леса Дорсета. Ту самую поляну, залитую мягким светом, где они легли на траву, вымотанные и странно счастливые. Он слышит пение птиц, которое казалось тогда колыбельной для их зарождающегося безумия. Шутки. Тот специфический, колючий и быстрый юмор, который понимали только они двое, — их собственный шифр. Маленький мир, который они по кирпичику строили каждый уик-энд, в каждом боксе, за каждым столом на обедах. Он чувствует призрачную руку Ландо — на своей ладони, на бедре, на плече. Ощущает фантомные губы на своей шее. Воспоминание обжигает кожу, как настоящий ожог. Всплывают видео, которые они снимали: их дурацкие челленджи, смех до колик, брызги шампанского на подиумах, ленивые утра в моторхоуме, когда кофе казался вкуснее просто от присутствия другого. Встречи со Стеллой. Споры с инженерами. Обсуждение того, как зайти в поворот быстрее, как переиграть Макса, как вырвать эти сотые доли секунды. Вся эта конкуренция, которая на самом деле была лишь формой флирта. Их первая встреча в Уокинге. Когда их взгляды сцепились впервые. Нет, не совсем первая, но память услужливо перекрашивает всё в романтические тона. Ландо тогда смотрел на него так, будто пытался разгадать головоломку, которую не хотел решать. Сколько раз это случалось? Сколько раз Ландо подавал сигналы, а Оскар просто проходил мимо со своим лицом-маской? Он хочет вернуться в прошлое. Ударить себя по лицу. Накричать на того «ледяного» парня: «Проснись, идиот! Он здесь! Он прямо перед тобой!» Черная дыра в груди, которая возникла, когда он смотрел, как Ландо уезжает в машине Фьютрелла до сих пор там. Она не затянулась. Антиматерия пожирает материю. Разрушает его изнутри, перемалывая кости и чувства в мелкую пыль. Или, возможно, она просто вычищает место для чего-то нового. Теперь всё так прозрачно. Так очевидно, что Оскар поражен собственной слепотой. Это и есть любовь, верно? Я влюблен в него, не так ли? Оскар медленно кивает пустоте комнаты, хотя Лили не может этого видеть. — Я влюблен в него. — Прости, — шепчет он так тихо, что звук почти тонет в помехах связи. — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, Оскар, — отвечает она, и в её голосе слышится облегчение. Наконец-то правда произнесена вслух. — Я тоже хочу быть счастлива. А вместе мы бы просто медленно душили друг друга. Оскар выдыхает, чувствуя, как невидимая петля на шее чуть ослабевает. — Я тоже хочу, чтобы ты была счастлива. Больше всего на свете. И… я знаю, что не имею права это говорить, и что сейчас это звучит дико, но… если однажды ты захочешь, я буду рядом. Как друг. Ты всё еще один из самых важных людей в моей жизни. — Однажды — да, — ему кажется, что он слышит её слабую улыбку через сотни километров. — А пока сосредоточься на титуле. Я не хочу, чтобы история запомнила меня как женщину, которая разрушила карьеру будущего чемпиона мира Оскара Пиастри. 27 июля — 3 августа 2025 г. В Бельгии Оскар забирает победу. Ландо финиширует вторым. На подиуме между ними — Леклер, вынужденный играть роль буфера в этой оранжевой войне. В Венгрии Ландо берет реванш и выигрывает Гран-при. Оскар финиширует вторым. Рядом с ними — Рассел, который явно чувствует, что атмосфера в McLaren гуще, чем венгерский гуляш. К летнему перерыву их разделяют жалкие девять очков. Дистанция одного удачного маневра. Оскар не может оторваться, Ландо не может настичь. Кажется, сама гравитация удерживает их в этой связке, не позволяя одному доминировать. Та же сила, что тянет их друг к другу в жизни, проецируется на турнирную таблицу. Теперь, когда Оскар признался себе в любви к напарнику, гравитация стала невыносимой. Словно Земля внезапно прибавила в массе, а Луна сорвалась с орбиты и начала падать на поверхность. Он наконец знает имя монстру в своей груди. Любовь. И он наконец признает, что то, что он чувствует, когда видит Ландо в гоночном комбинезоне… это дикое, первобытное желание. Но его мозг, привыкший к ледяному расчету, пока держит оборону. Уважение побеждает. Уважение к границам, которые воздвиг Ландо. После того неловкого, рваного разговора в Сильверстоуне Оскар перестал пытаться. Реанимировать то, что Ландо решил убить — значит причинять боль им обоим. И Оскар выбирает молчание. Они не ищут друг друга даже для дежурного «хорошего отпуска» перед отъездом из Будапешта. Оскар убеждает себя, что всё идет по плану. Пассивное сосуществование. Мы работаем в одной команде, но мы призраки друг для друга. «Это пройдет», — твердит он себе, как мантру. Любовь угаснет. Желание перегорит. Рано или поздно. В конце концов, уже слишком поздно для счастливого финала. 4 августа — 23 августа 2025 г. Двадцать дней летних каникул показали: нихуя не проходит. Конечно, Оскар и не ждал чуда. Его чувства к Лили не испарились за пару недель, потребовались годы. Но Лили была единственной, с кем он мог сравнивать. Пока не появился Ландо. Его напарник Ландо Норрис. Соперник Ландо Норрис. Мужчина Ландо Норрис. С началом каникул, когда бешеный ритм «отель-трасса-самолет» исчез, Оскар позволил своим ментальным барьерам опуститься. У него наконец-то появилось время подумать без давления телеметрии. И осознание накрыло его, как бетонная плита. Похоже, Оскару Пиастри нравятся парни. Ну, по крайней мере, один конкретный парень. Может быть, так было всегда? Подавлял ли он это раньше? Или присутствие Лили с самого детства просто создало уютный кокон, в котором не нужно было ничего исследовать? Честно говоря, Оскару немного неловко. Ему двадцать четыре. Большинство людей проходят через это в подростковом возрасте, а он — лидер чемпионата мира, который вдруг обнаружил у себя чувства, не вписывающиеся в его прежнюю картину мира. Иногда ему кажется, что это не любовь, а просто… вынужденная созависимость. Стокгольмский синдром в рамках одной команды. Но стоит ему вспомнить кудри Ландо. Его губы. Эту дурацкую лёгкую щетину. Взгляд, от которого внутри всё переворачивается. Оскар вспоминает его обнаженные руки, бицепсы, напряженные на руле, хотя Ландо — вечный мерзляк в своих огромных худи. Воспоминания о той ночи в Дорсете, о поцелуях в шею, когда Оскар стоял на коленях в траве, пьяный от отчаяния и близости. Эрекция, возникающая каждый раз, когда эти образы становятся слишком яркими. Карточный домик теории о «просто дружбе» рушится от первого же порыва ветра. Он не ожидал, что чувства изменятся. Но он не ожидал, что будет скучать по Ландо так сильно, что это станет физически больно. Прошло два месяца с их последнего нормального разговора. Ландо делает всё, чтобы его не существовало, а Зак Браун и остальной McLaren подыгрывают ему в этом. Оскар думал, что это дно. Оказалось, снизу постучали. Наблюдение за Ландо издалека на трассе было его метадоном. Его ежедневной дозой эндорфинов, позволяющей не развалиться. Двадцать дней августа без этой дозы превратили его жизнь в ад абстиненции. Оскар видит его во сне. Он ищет его черты в случайных прохожих в Монте-Карло. Доходит до жалкого: он запускает F1 25 и выбирает Ландо в качестве своего пилота. И когда виртуальный Норрис произносит свои стандартные фразы, у Оскара наворачиваются слезы. Это унизительно. Это жалко. На прошлой неделе приезжали друзья детства. Они пили вино, катались на лодке, обсуждали его расставание с Лили. Оскар врал. Он говорил о «смене приоритетов», ни слова не упоминая о мужчине, в которого влюблен по уши. О парне, который не смотрит в его сторону уже два месяца. Он не хотел этого разговора с людьми, которые не знают, каков Ландо на самом деле. Когда друзья уехали, Оскар снова остался один в Монако. Город, который должен был стать домом, ощущался как чужая планета. Оскар никогда не был по-настоящему один. Сначала семья в Австралии. Потом Лили в Европе. Потом Ландо в Формуле-1. Теперь — пустота. После очередного дня, состоящего из тренировок, симулятора и попыток не думать о кудрявых волосах, Оскар чувствует, что грань безумия уже близко. Идея написать человеку, с которым он общался от силы двадцать минут, уже не кажется такой безумной. В конце концов, Макс сам предложил. Оскар Пиастри: Привет. Ты в Монако? Он блокирует телефон, не надеясь на быстрый ответ. Но экран вспыхивает через несколько секунд. Макс Ферстаппен: Да. Макс Ферстаппен: Почему спрашиваешь? Оскар сглатывает. Возможно, это ошибка. Возможно, Макс просто был вежлив в Сильверстоуне. Но отступать некуда. Оскар Пиастри: Хочешь завтра что-нибудь сделать вместе? Бранч, обед, что угодно. Можно в падел. Я свободен весь день. Отправив это, Оскар понимает, как навязчиво это звучит. Почти крик о помощи. Макс Ферстаппен: Поехали! Макс Ферстаппен: Я буду готов через 20 минут. Оскар моргает, глядя на экран. Оскар Пиастри: Не торопись, мы можем и завтра, если тебе удобнее. Макс Ферстаппен: Оскар. Макс Ферстаппен: Я весь день играл в куклы и «кухню» с Пи. Макс Ферстаппен: Потом два часа укладывал Лили спать. Она меня только что облевала. Макс Ферстаппен: Поэтому мне жизненно необходимо принять душ и выпить с кем-то, кому больше десяти лет. Макс Ферстаппен: Буду через полчаса. Скину геолокацию. Оскар блокирует телефон и видит своё отражение. Растрепанные волосы, которые пора подстричь, тени под глазами, неряшливая борода. Он вскакивает с дивана. Времени в обрез, а привести себя в человеческий вид — задача не из лёгких.***
Каким-то чудом Оскару удается привести себя в более-менее приличный вид примерно за десять минут. Он яростно трет лицо холодным полотенцем, пытаясь стереть следы бессонницы, и через полчаса уже стоит перед тем самым местом, адрес которого ему прислал Макс. Оно находится немного в стороне от сияющих неоном туристических троп, но не слишком далеко — всего в пятнадцати минутах езды. Даже несмотря на то, что август в Монако — это ад для автомобилиста, а улицы забиты туристами так плотно, что кажется, будто город вот-вот треснет по швам. Оскар паркует машину, выходит и замирает перед входом. Он задирает голову, читая вывеску: Huître Endormie. «Спящая устрица». Странное название для бара в Монако, где всё обычно стремится называться «Золотым бриллиантом» или чем-то столь же пафосным. Оскар никогда не слышал об этом месте. Не то чтобы это его шокировало — он живет в Монте-Карло уже достаточно долго, чтобы называть его домом, но должен признать: он почти не исследовал этот город. Его сердце всё еще осталось в Мельбурне. Он предпочитает места, где следов человеческой деятельности как можно меньше: лесную глушь, пыльную сельскую местность или, что еще лучше, свой океан — тот самый, в котором он научился плавать раньше, чем ходить. Этим летом он мучительно переживал решение не возвращаться в Австралию. Но это было к лучшему. Он бы просто не выдержал бесконечного допроса от сестер, которые не переставали обрывать ему телефон. Для них Лили была не просто «девушкой брата», она фактически была пятым ребенком в семье Пиастри. Макс опаздывает — редкое явление для человека, чья жизнь измеряется тысячными долями секунды. Оскар продолжает изучать окрестности. Судя по всему, заведение не пользуется популярностью у «золотой молодежи». Парковка большая, но почти пустая — аномалия для Монако в середине августа. Само здание выглядит скромно, вывеска выцвела, а входная дверь плотно обклеена наклейками. Одна из них заставляет Оскара невольно улыбнуться: миниатюрный, мультяшный Макс Ферстаппен, который нежно гладит свой болид Red Bull. Настолько поглощенный разглядыванием наклеек, Оскар не замечает шагов. — Вот ты где. Извини, задержался, — раздается голос Макса, заставляя австралийца резко, почти по-гоночному, обернуться. Прежде чем Оскар успевает вытолкнуть из себя приветствие, Макс замирает, окидывает его взглядом с ног до головы и морщится так, будто увидел критическую поломку двигателя. — Что, чёрт возьми, на тебе надето? Оскар моргает, инстинктивно пытаясь поймать свое отражение в тонированном окне машины. На нем простая белая рубашка, тщательно застёгнутая на все пуговицы и строгие черные брюки. — Ты не сказал мне, куда мы едем, — защищается он. — Мы в Монако. Я подумал, что появиться в спортивном костюме может быть... ну, стратегической ошибкой. Спортивный костюм на Максе — полная противоположность образу Оскара. Полностью черный, с капюшоном, скрывающим лицо. Классическая маскировка «я просто прохожий, а не трехкратный чемпион». Макс усмехается, обнажая зубы. — Хорошо, Пиастри. Мне следовало уточнить, что наряжаться в стиле «я иду на свадьбу к бухгалтеру» совершенно не обязательно. Пойдем внутрь. Не дожидаясь ответа, Макс толкает дверь и ныряет в полумрак «Спящей устрицы». Внутри подозрения Оскара подтверждаются: это анти-Монако. Назвать это место обветшалым было бы слишком жестоко, но суть оно передает. Дерево, повсюду дерево. Атмосфера старого паба, пропитанного запахом моря и крепкого табака. Декор здесь не просто китчевый — он фанатичный. Повсюду устрицы. На плакатах, на картинах, даже часы на стене имеют форму створки моллюска. Столики расставлены хаотично, а стулья выглядят так, будто их главная цель — заставить тебя уйти как можно скорее. Помимо них, в баре только две девушки в углу и пожилой мужчина за стойкой. Макс идет к нему с такой уверенностью, будто это его личная гостиная. — Добрый вечер, Арман. Как жизнь? — тепло спрашивает он. Мужчина расплывается в улыбке, в которой не чувствуется ни капли фальшивого подобострастия, привычного для элитных заведений. — Добрый вечер, Макс. Всё хорошо. Как видишь, сегодня у нас «аншлаг», — шутит он, указывая на пустой зал. — Садитесь, где душа пожелает. Макс жестом приглашает Оскара за собой. Проходя мимо, Арман вежливо кивает молодому человеку: — Добро пожаловать, господин Пиастри. Рады видеть новое лицо в нашем убежище. — Э-э... спасибо, — выдавливает Оскар, чувствуя себя одновременно и неловко, и странно тронутым. Через мгновение они садятся за небольшой столик в самом темном углу. Оскар пытается опереться на него локтем, но тут же отдёргивает руку — поверхность подозрительно липкая. — Это... колоритное место, — Оскар продолжает озираться. Девушки в углу даже не повернули головы. Макс фыркает, устраиваясь поудобнее на неудобном стуле. — А куда ты думал, я тебя потащу? В один из тех пафосных баров на крыше, где коктейль стоит как комплект резины, а вокруг одни инфлюенсеры? Нет уж, спасибо. У меня нет ни малейшего желания, чтобы меня узнали или чтобы я встретил кого-то из паддока. Что, тебе не нравится? — он прищуривается. — Нет, нет, не пойми меня неправильно! — быстро качает годовой Оскар. — Всё в порядке. Просто я не представлял тебя завсегдатаем... такого. И ты знаешь владельца. — Он хороший друг, — отвечает Макс, подзывая Армана. — И, что важнее, он умеет держать язык за зубами. Я нашел «Устрицу» сразу после переезда в Монако. Она стала моим секретным бункером. Арман видел, как я рос, как создавал семью, как брал титулы... После моего первого чемпионства я привез сюда всю команду. Это мой второй дом, Пиастри. Арман подходит, чтобы принять заказ. — Два джина с тоником. Ты же пьешь джин с тоником, верно? — Макс смотрит на Оскара. Оскар сглатывает. — Да, но... может, мне стоит взять что-то безалкогольное? В прошлый раз, когда я пил... это закончилось катастрофой. Арман и Макс замирают. Они смотрят на него одновременно — оценивающе, испытующе, словно он только что предложил поставить на болид деревянные колеса. — Хорошо. Тогда джин с тоником. Арман кивает и исчезает. Оскар хочет начать светскую беседу — спросить про Пенелопу, про отпуск, про то, как Макс справляется с ролью отца, но Ферстаппен не был бы Ферстаппеном, если бы тратил время на прелюдии. — Вы с Ландо всё еще играете в «молчанку», да? Оскар шумно вздыхает. Он уже начинает сомневаться в адекватности своей идеи прийти сюда. Хотя, возможно, шоковая терапия от Макса — это именно то, что прописал врач. — Можешь не отвечать. У тебя на лбу всё написано, — продолжает Макс. — Видел Ландо на прошлой неделе. Спросил про тебя. Лицо у него было один в один как у тебя сейчас. Унылое зрелище, если честно. Сердце Оскара совершает кульбит. — Какого черта ты спрашиваешь Ландо обо мне?! — выпаливает он, и Макс разражается своим коротким, лающим хохотом. — Оскар, сколько раз повторять? Мы с Ландо друзья. И мы говорим о многом — включая тебя. Очевидно же, что между вами что-то рвануло. В паддоке все это чувствуют. Журналисты уже потирают ручонки, мечтая переписать сценарий вражды Хэмилтона и Росберга. Их прерывает Арман, принося два бокала такого размера, что в них можно было бы выкупать Пенелопу. — Спасибо, Арман. Оскар делает глоток. Это не просто напиток. Это авиационное топливо. Он борется с желанием закашляться, но Макс замечает его выпученные глаза и ухмыляется, потягивая свой джин через соломинку. — Полагаю, он тебе ничего не сказал, — замечает Оскар, когда горло перестает пылать. — Верно, — Макс становится серьезнее. — Он не отрицал, что всё паршиво. Но на этом и всё. Я уважаю его границы. Я не давлю, если человек не готов вывалить кишки на стол. Они оба пьют. Для Макса этот коктейль — просто вода. Оскар понимает, что тишина затягивается, и задаёт вопрос, который грыз его месяцами: — Ты действительно ничего не знал о Ландо в Барселоне? Или просто соврал, потому что я на тебя орал как сумасшедший? Макс ставит стакан. Его взгляд становится ледяным и честным. — Оскар, ты меня плохо знаешь. Я не лгу. Никогда. Я не знал, что он гей и понятия не имел о шантаже. У меня были подозрения, но я не из тех, кто лезет в чужую постель без приглашения. Если бы я знал про шантаж, я бы никогда не сказал того, что сказал. В гонках мы агрессивные ублюдки, но есть черта, которую я не перехожу. И то, что случилось с Ландо — это за гранью спорта. Он делает паузу, давая словам осесть. — Мы говорили об этом в последние месяцы. Он рассказал мне больше. И знаешь... я его понимаю. В этом террариуме слухи разлетаются быстрее, чем DRS открывается. Держать это в секрете было единственным способом сохранить рассудок. Оскар сдавленно выдыхает. Сравнение эмпатии Макса с его собственной «ледяной» реакцией бьет под дых. — Я его обидел, — тихо признается он. — Я был эгоистичным придурком. Не понимал, почему он доверился всей команде, но не мне. Чувствовал себя... лишним. Выброшенным. В последние недели Оскар пытался анализировать свое поведение, но единственное объяснение — его чувства затуманили ему зрение. Самым уродливым образом. — И поэтому вы разругались в пух и прах? — Макс смотрит на него поверх бокала. Оскар замирает на распутье. Промолчать? Сказать: «Да, вроде того, долгая история»? Или выложить всё? Он принял решение еще тогда, когда нажал «отправить» в мессенджере. — Это останется между нами? Ты не расскажешь Ландо? Макс вскидывает брови. Это молчаливое «Пиастри, ты серьезно?». Оскар переводит взгляд с Макса на джин, потом обратно. Он делает глубокий вдох, хватает этот гигантский бокал и выпивает половину залпом. Алкоголь обжигает пищевод, но зато в голове становится удивительно ясно. — Что за хрень, — бормочет Макс, глядя на пустеющий бокал Оскара. — Мы не ссорились. То есть, ссорились, но не из-за этого всё сгорело. Мы не разговариваем, потому что он в меня влюблён. Это было как в дешёвой комедии. Макс как раз делал глоток, и в следующую секунду он поперхнулся, начал кашлять и несколько капель джина даже вылетели Оскару на лицо. Пока чемпион мира пытался не задохнуться, Оскар продолжал своим обычным, монотонным голосом: — По-видимому, это была любовь с первого взгляда. Или типа того. Романтическая комедия в стиле «Макларен». Он признался мне два месяца назад. Это был наш последний нормальный разговор. А знаешь, почему он признался? Потому что мы наклюкались, и я — гений такта — заставил его поверить, что я чувствую то же самое. А когда он протянул мне свое сердце, я просто уронил его и станцевал на нем чечетку. Макс наконец перестал кашлять. Он с силой грохнул обеими ладонями по липкому столу. — ОСКАР, ЧТО ЗА ХУЙНЯ!? — заорал он так, что девушки в углу подпрыгнули, а Арман тревожно замер. — Ты сейчас серьезно?! — Подожди, — Оскар криво усмехнулся, алкоголь начал действовать. — Это еще не всё. На следующее утро моя девушка бросила меня письмом, потому что она, в отличие от меня, не идиотка и всё поняла. И я чуть не потерял Марка как менеджера, потому что в Канаде я вел себя как последний мудак и сказал ему, что он — ничто по сравнению с Феттелем. Лицо Ферстаппена в этот момент стоило миллионы. Глаза вылезли из орбит, рот приоткрыт, в голове явно шел процесс перезагрузки. — Арман! — небрежно крикнул Оскар. — Еще два джина. Побольше. Максу это нужно. И мне тоже. Казалось, Макс обрёл дар речи, но Оскар снова его перебил: — Но и это не финал! — В СМЫСЛЕ НЕ ФИНАЛ?! ЧТО ЕЩЕ МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ? ТЫ СБИЛ ЕГО СОБАКУ? — Макс едва не сорвался на крик. Арман принес напитки. Оскар сделал еще один длинный глоток. Веселье в его глазах сменилось мрачной решимостью. — Настоящая проблема в том, что Ландо был прав. Я тоже в него влюблен. Но я осознал это только тогда, когда уже всё разрушил до основания. Наступила тишина. Настоящий, чистый «ахуй». Макс Ферстаппен — человек, у которого всегда есть ответ на любой вопрос, король «макссплейнинга» — просто смотрел в пространство. Его предел был достигнут и перейдён. Оскар допил второй бокал. Горло уже не обжигало. — Ну, вот и всё, — подытожил он. Постепенно Макс начал приходить в себя. Он выпил свой джин одним махом, поставил стакан и уставился на Оскара, как профессор на самого тупого, но удивительного студента. — То есть... тебе нравятся парни, — констатировал он мертвым голосом. — Похоже на то. — Я этого не знал. Оскар нервно хохотнул. — Я тоже, Макс. Я тоже. — А, — Макс снова отпил. — То есть это... свежее открытие? — Да... наверное? Макс прищурился, в его глазах снова зажёгся блеск хищника. — Что значит «наверное»? — Я не знаю, нравятся ли мне парни вообще. Мне нравится Ландо. — Пиастри, ты же в курсе, что Ландо — парень? Биологический такой парень с кудрями. Оскар закатил глаза. — Да, я в курсе. Я имел в виду... — Я тебе нравлюсь? — перебил Макс. Оскар застыл. Холодный пот прошиб спину. — Что? Нет! Фу, Макс, нет! — выпалил он. Макс поморщился. — Да я не в этом смысле, придурок. Неудачно сформулировал. Я имею в виду... ты считаешь меня привлекательным? Чисто технически? Оскару захотелось провалиться сквозь липкий пол прямо в подвал к устрицам. Если бы утром ему сказали, что он будет обсуждать привлекательность Ферстаппена в зачуханном баре... Но алкоголь сделал мир пластилиновым. Он внимательно осмотрел Макса. — У тебя... правильные черты лица. Очень выразительные глаза. Немного широко расставлены, может быть. Но у тебя отличная шевелюра, тебе повезло с генами. Макс удовлетворенно кивнул. — А Шарль? Он ведь красавчик, да? — Леклер? Причем тут Леклер? — Он объективно самый симпатичный парень в пелотоне, так? — Макс говорил об этом так буднично, будто обсуждал выбор шин на гонку. — Ну... да, наверное... — Окей. Я тоже могу признать, что он красивый, и при этом я на сто процентов уверен, что я по девочкам. Вопрос в другом: ты бы с ним переспал? С Леклером? Макс небрежно отхлебнул из стакана, вперившись в Оскара немигающим взглядом. — Нет, я не хочу спать с Шарлем Леклером. Макс фыркнул. — Да сосредоточься ты! Представь, что это не Леклер. Просто какой-то парень в клубе... — Я не хожу в клубы. — В очереди за хлебом! Неважно блядь! Ты видишь его. У тебя возникает желание? Лицо Оскара полыхало, как тормозные диски после жесткого торможения. В трезвом виде он бы уже бежал к выходу. Но джин шептал: «Ответь ему». Он представил Шарля. Объективно. — ...Да. Да, я бы переспал с Леклером. — Ну вот и всё! — Макс победно оскалился. — Поздравляю, ты бисексуал. Или, как минимум, не «ландосексуал». — Слушай, — Оскар подался вперед. — Но я не хочу Леклера. Я хочу Ландо. Ой. Кажется, я сказал это вслух. — Вообще-то... я хочу заниматься с ним любовью. БОЖЕ, ОСТАНОВИТЕ МЕНЯ. — О мой бог, — Макс закрыл лицо руками, картинно страдая. — Это отвратительно. Ты реально в него втрескался. Ты из этих... из романтиков. Сахарные сопли, цветы, прогулки под луной. Бедный Ландо. Оскар запустил руки в волосы. — Поверь мне, Макс. Никто не в большем ужасе от этого, чем я сам. Наступила тишина. Оба допили свои напитки. Макс нарушил молчание первым: — Окей, гений. Если Ландо в тебя влюблён, и ты в него влюблён... какого хрена вы косплеите памятники? Почему вы молчите? — Потому что он просил оставить его в покое! — воскликнул Оскар. — Я уважаю его личное пространство. Я и так превратил его жизнь в кошмар. Макс посмотрел на него так, будто Оскар только что сказал, что Земля плоская. — Ты идиот, — прорычал он. — Сказочный идиот. — Эй! — Ты реально не догоняешь? — Макс замахал руками. — Он попросил пространства, потому что думает, что ты его ненавидишь! Или что тебе противно! Он, небось, думает, что ты всё еще со своей Лили! — Он с силой ударил по столу. — Если бы он знал, что ты чувствуешь, он бы не хотел пространства. Он бы хотел быть к тебе вплотную! НОЛЬ ПРОСТРАНСТВА, ПИАСТРИ! Австралиец покачал головой, пытаясь удержать ускользающую логику. — Я пытался намекнуть, что мне не всё равно... — ТВОИ НАМЕКИ — ЭТО ДЕРЬМО! — снова заорал Макс. — Ты должен сказать ему в лоб! «Я тебя люблю. Я расстался с девушкой. Я хочу тебя». И точка! К черту последствия! А что, если это правда? Внезапно, сквозь джин и туман в голове, это показалось возможным. Не просто возможным — единственно верным. — Но он же просил... — Оскар, — голос Макса стал непривычно мягким. — Помнишь, что я говорил в Барселоне? Борись за то, что тебе нужно. В гонках — и в жизни. На войне нет правил. В любви — тем более. Если ты сейчас не пойдешь к нему, ты проиграешь главный заезд в своей жизни. Оскар резко вскочил. Стул с грохотом отлетел назад. — Ладно. Ладно! — выдохнул он. — Вот это разговор, — Макс поднял воображаемый кубок. — Вали отсюда. Ты же знаешь, где он живет? Оскар кивнул. — Макс, прости. Я пригласил тебя, а теперь бросаю... — Не парься. Я еще разок пропущу с Арманом и пойду спать. К тому же, — Макс хитро прищурился, — это часть моего коварного плана. Пока вы будете заниматься... кхм...пока вы будете трахаться как кролики, я спокойно заберу титул, смотря на ваши витающие в облаках задницы. Его улыбка была широкой и почти доброй. — До встречи, Макс. И... спасибо. Спустя мгновение Оскар уже вылетал из «Спящей устрицы» прямо в душную ночь Монако. К Ландо. К своей судьбе.***
По дороге к дому Ландо Оскар бесчисленное количество раз задавался вопросом, что, черт возьми, он вообще творит. Он сидит на заднем сиденье такси, вжавшись в кожу кресла, а за окном мелькают огни Монако, превращаясь в длинные золотистые нити. После двух джин-тоников от Армана, в которых алкоголя было столько, будто в бокал выжали целую винокурню, садиться за руль самому казалось не просто плохой идеей, а гарантированным способом досрочно завершить карьеру. Завтра он так или иначе заберёт свою машину с парковки «Устрицы». Если, конечно, завтра для него вообще наступит. — Боже мой, — едва слышно бормочет он себе под нос. Оскар опускает взгляд на свои руки. Пальцы живут своей жизнью: они нервно перебирают невидимые кнопки, сцепляются в замок, хрустят суставами — его личный, проверенный годами способ не взорваться от внутреннего давления. — Мм? Вы что-то сказали? — рассеянно спрашивает водитель. Оскар вскидывает голову, встречаясь с глазами мужчины в зеркале заднего вида. Сердце делает лишний, болезненный удар. — Нет, нет, ничего. Если водитель и узнал в этом парне с растрёпанными волосами лидера чемпионата Формулы-1, он не подал виду. Либо ему плевать, либо он настолько привык к перегару и метаниям VIP-пассажиров в полночь субботы, что имя Оскара Пиастри для него — пустой звук. В любом случае, Оскар благодарен за эту анонимность. Сейчас он не гонщик. Сейчас он просто комок обнаженных нервов. Примерно через двадцать минут пора выходить. — Спасибо, — бросает Оскар, протягивая купюру. Таксист лишь хмыкает, прячет деньги и уносится в темные лабиринты Монте-Карло, оставляя Оскара один на один с огромным зданием из стекла и бетона. Уже почти полночь. Это абсолютное, чистопородное безумие. К тому же, сегодня субботний вечер. Самое время для светских раутов, вечеринок или чего-то еще, что Оскар так искренне ненавидит. Ландо, вероятно, где-то гуляет с друзьями. Смеется, пьет шампанское, забывает о нём. Или, если он дома, то уже лёг спать. А если не лёг, то явно занимается чем-то своим, и Оскар вот-вот ворвётся в его тихий вечер… Зачем? Чтобы что? Он не знает. Даже сейчас, стоя на тротуаре, Оскар не может сформулировать план. Но его тело движется автономно, словно управляемое автопилотом, игнорируя протесты разума. Он поднимает руку, нажимает на кнопку домофона. Загорается холодный индикатор камеры. Проходит вечность. Короткий писк, и автоматическая дверь открывается, приглашая его внутрь. К счастью, он не в первый раз у Ландо. Он был здесь несколько месяцев назад, в свой день рождения. Когда Ландо уже любил его — тайно, отчаянно, — а Оскар об этом даже не догадывался. Когда Оскар, запертый в своей привычной зоне комфорта и невежества, не мог или не хотел видеть очевидного. Он помнит тот апрельский день. Ландо пригласил его поиграть в падел. Британец этот спорт недолюбливает, но он знал, что Оскар от него без ума. Это был сюрприз. Спланированный, продуманный жест. После матчей они оказались здесь под предлогом тестирования новой Call of Duty. Оскар ушел тогда только после захода солнца, унося с собой странное, приятное послевкусие. Сейчас, шагая по роскошному вестибюлю, Оскар чувствует себя хрустальным. Одно неловкое движение — и он рассыплется. Но одновременно с этим он чувствует себя невероятно живым. Настолько живым, что это причиняет боль. Это какая-то извращенная ностальгия по тому, чего у него никогда не было. Бабочки в животе? Нет, это не бабочки. Это грёбаные шершни, которые методично пожирают его внутренности. Того, кто сказал, что влюбленность — это приятно, нужно судить по законам военного времени. Оскар подходит к стойке регистрации. Консьерж выглядит так, будто он часть интерьера — безупречный и холодный. — Добрый вечер. Я Оскар Пиастри, приехал по приглашению Ландо Норриса. Я должен быть в списке. Произнося эти слова, он чувствует, как по позвоночнику стекает ледяная капля пота. А что, если Ландо вычеркнул его? Стер как ошибку? После Дорсета, после всего того льда, который Оскар на него вылил? Мужчина медленно проверяет базу на мониторе и кивает. — Конечно. Доброй ночи, господин Пиастри. — Спасибо. И вам тоже, — отвечает Оскар, едва сдерживая судорожный вздох облегчения. Ландо живет на седьмом этаже. Оскар игнорирует лифт. Ему нужно движение. Он взлетает по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, пытаясь сжечь адреналин, который заставляет его руки мелко дрожать. Это помогает мало, но легкие хотя бы начинают гореть от нехватки кислорода, заглушая жжение в груди. Спустя мгновение он оказывается перед дверью. Тяжелый металл, холодная ручка. Эта сцена — зеркальное отражение той ночи в Барселоне. Тогда Оскар пришел, потому что «не мог уснуть», прикрываясь заботой о напарнике. Тогда он был слеп. Теперь он видит всё. Задним умом он чертов гений. Он стучит. Один раз. Четко. Два. Три. Тишина в коридоре кажется вакуумом. Звук поворачивающегося замка звучит как выстрел стартового пистолета. Это революция. Конец старого мира. Ландо открывает дверь. Сразу. Даже не спросив «кто там?». Поначалу Оскар не анализирует детали. Во-первых, джин Армана всё еще гуляет в его крови. Во-вторых, его сердце бьётся так громко, что он почти не слышит внешних звуков. В-третьих, вид Ландо — живого, настоящего, в двух шагах от него — затапливает его такой радостью, что становится страшно. Две недели разлуки показались Оскару вечностью в одиночной камере. Глаза Ландо расширяются. Он застывает, его рот приоткрывается в немом вопросе. — Оск... Оскар? Что ты здесь делаешь? Голос Ландо — хриплый, надтреснутый — бьёт по Оскару наотмашь. Оскар сглатывает, чувствуя, как в горле распухает ком из несказанных слов и стыда. — Мы можем поговорить? — Он осекается. Нет, никаких просьб. — Нам нужно поговорить. Мне нужно поговорить с тобой. Сейчас. — Оскар, — Ландо выглядит дезориентированным, на его лице — смесь недоверия и болезненной настороженности. — Черт возьми, Оскар, сейчас вообще не время, ладно? Если хочешь, давай завтра на базе... Оскар решительно качает головой, прерывая его. — Нет. Поговорим сейчас. Не дожидаясь приглашения, он делает шаг вперед, буквально втискиваясь в пространство квартиры. — Оскар, подожди! — Ландо пытается его остановить, но Оскар уже стоит посреди гостиной, глядя в спину напарнику. «Не бойся бороться за то, чего хочешь», — голос Макса звучит в голове как навязчивый саундтрек. Оскар стоит, опустив руки, плечи напряжены. Он чувствует себя максимально неуместно, но эта неловкость тонет в океане решимости. Ландо, кажется, понимает, что Пиастри сегодня не уйдет просто так. Он сдается. Закрывает дверь, бросив быстрый, какой-то вороватый взгляд в коридор. Оскар не придает этому значения — всё его внимание сосредоточено на человеке перед ним. Ландо поворачивается. Между ними — пара метров. Пропасть. Оскару хочется сократить эту дистанцию до нуля. Прямо сейчас. Обнять его так сильно, чтобы кости хрустнули. Почувствовать его тепло, его запах, его дыхание. Он хочет Ландо во всех мыслимых и немыслимых смыслах. В каждом оттенке, в каждой чёрточке. Как он мог игнорировать это раньше? Как он мог быть таким слепым ебланом? Сейчас он чувствует себя наркоманом в период ломки, который наконец-то увидел свой единственный спасительный наркотик. — Хорошо, — наконец выдавливает Ландо. Он скрещивает руки на груди — классическая защитная поза. — Давай поговорим. О чем именно? Оскар издает короткий, почти истерический смешок. — О чем я хочу поговорить? Ты издеваешься? Это что, новая тактика? — Он делает шаг вперед. — Я хочу поговорить о нас. О тебе и обо мне. Ландо тут же делает шаг назад, сохраняя дистанцию. — О нас? — переспрашивает Ландо и в его голосе слышится горечь. — Ты жесток, Оскар. Это какая-то новая игра? Проверить, насколько еще я могу сломаться? Обвинение жалит. Но Оскар не отступает. Он знает, что Ландо всё еще живет в той реальности, где Оскар — холодная машина. — Я не играю, клянусь, — еще один шаг. Еще один шаг Ландо назад. — Мы с Лили больше не вместе. Мы расстались. Окончательно. Ландо замирает. Его броня даёт трещину. Руки бессильно опускаются вдоль тела. — И почему... почему вы расстались? — его голос едва слышен. — Потому что я больше её не люблю, — честно говорит Оскар, подходя почти вплотную. Ландо упирается спиной в дверь. Дальше бежать некуда. Он загнан в угол. Он — беззащитная цель, а Оскар — хищник, который наконец-то осознал свою природу. — Оскар... — шепчет Ландо. Между ними меньше метра. Оскар чувствует жар, исходящий от него. — Ландо, — его голос становится тихим, низким, вибрирующим от голода. — Ты понятия не имеешь, что ты со мной творишь. Я думаю о тебе, когда открываю глаза, когда закрываю их, и каждую чёртову секунду между этими моментами. Последние месяцы были адом. Я пытался уважать твое «пространство». Я старался исчезнуть. Я стал призраком в собственном гараже, лишь бы тебе было легче. Я стер себя ради тебя! Можешь в это поверить? И это нездорово. Это ненормально. Оскар рассматривает его лицо с жадностью коллекционера. Глаза, изгиб носа, и, наконец, губы. Эти губы — влажные, приоткрытые, зовущие — кажутся единственной вещью в мире, которая имеет значение. — Но больше я этого делать не буду. Никакого «пространства», Ландо. Никаких пауз. Оскар подходит вплотную. Их тела соприкасаются. Грудь к груди, бедро к бедру. Вселенная между ними схлопывается, оставляя только электричество и запах Ландо — смесь дорогого парфюма и чего-то уютного, домашнего. Это чистый афродизиак. Оскар кладет одну руку на дверь за спиной Ландо, другой осторожно касается его волос, запуская пальцы в эти невозможные кудри. — Я здесь. Для тебя. Ради тебя. Если ты действительно хочешь, чтобы я ушёл — скажи. Скажи мне это в лицо, глядя в глаза, и я уйду навсегда. Но я не хочу уходить. Никогда больше. Ландо медленно поднимает взгляд. Оскар видит, как его аквамариновые глаза темнеют, зрачки расширяются, поглощая радужку. В этом взгляде — всё: боль, надежда и дикое, неконтролируемое желание. Это был второй Большой взрыв. Мир перестал существовать. В следующую секунду Ландо впивается в его губы. Это не поцелуй из кино. Это столкновение двух стихий. Губы, зубы, слюна, жадность. Ландо целует его так, будто пытается выпить его душу, а Оскар отвечает с той же яростью. Его язык проникает в рот Ландо, сталкиваясь с его языком, затевая танец, который они должны были начать месяцы назад. Оскару ахуенно. Это слово пульсирует в мозгу в такт сердцебиению. Это не просто физика — это возвращение домой после долгой войны. Каждое прикосновение языка, каждое движение челюстей отзывается электрическим разрядом где-то внизу живота. Он чувствует, как Ландо дрожит под его руками, и это осознание — то, что он, «ледяной» Оскар, доводит Ландо до такого состояния — пьянит сильнее любого джина. — Оск, черт... — стонет Ландо прямо в его губы. Оскар прижимает его к двери всем телом, чувствуя твердую, горячую эрекцию Ландо через ткань спортивных штанов. Адреналин взрывается в крови ковровой бомбардировкой. Оскар кусает его нижнюю губу, чувствуя металлический привкус, и его рука, та, что была на двери, соскальзывает вниз. Туда, где пульсирует желание Ландо. — Черт! — Ландо выгибается, ударяясь затылком о дверь с глухим стуком, его пальцы впиваются в плечи Оскара, сжимая ткань рубашки. Оскар не дает ему передышки. Он спускается ниже, кусая подбородок, затем шею, оставляя яркие, горячие отметины. Он клеймит его. Заявляет свои права после стольких лет идиотизма. — Лан... — выдыхает Оскар в изгиб его шеи. Он слизывает следы своих зубов, заменяя боль нежностью языка. Звуки, которые издает Ландо — рваные, хриплые, абсолютно непристойные — сводят Оскара с ума. — Ландо, я люблю... Три глухих, уверенных стука в дверь прямо за спиной Ландо. Они оба вздрагивают, как от удара током. Воздух в квартире мгновенно остывает. Кто-то стучит в дверь. В полночь. В субботу. Сначала Ландо замирает, его глаза полны лихорадочного блеска. Он пытается игнорировать звук, его руки скользят по груди Оскара, перемещаются к лицу, крепко сжимая его щеки. — Оск, забей. Не обращай внимания, — шепчет он, пытаясь вернуть их в тот кокон, который они только что создали. Еще три стука. Настойчивее. — Оск, посмотри на меня. Привет, посмотри на меня, — голос Ландо дрожит. Он улыбается — так, как не улыбался месяцы. Искренне, отчаянно. — Это просто кто-то ошибся этажом. Забудь. О чем ты говорил? Но у Оскара все внутренности завязались в узел. Ошибиться этажом в здании с такой системой безопасности? Невозможно. Сюда не заходят «случайно». Улыбка Ландо теперь кажется ему маской, за которой прячется паника. Одним резким движением Оскар отстраняется, хватает ручку двери и распахивает её, прежде чем Ландо успевает его перехватить. Человек снаружи как раз собирался постучать снова и от неожиданности он делает шаг вперед, почти сталкиваясь с Ландо, которого Оскар отодвинул в сторону. Это мужчина. Молодой. Очень симпатичный. Слишком хорошо одетый для «случайного прохожего». На нем белая рубашка и черные брюки. Точь-в-точь как на Оскаре. — Ой. Не знал, что ты не один, — говорит парень, переводя взгляд с растрёпанного Ландо на Оскара, чьё лицо пылает от недавней близости. — Слушай, для меня это не проблема, я парень современный. Но мог бы и предупредить, Лан. Не все любят сюрпризы. Оскар чувствует, как внутри него всё вымерзает. Он медленно поворачивается к Ландо. Лицо напарника — белое, как полотно, искаженное чистым, концентрированным ужасом. — Оск, клянусь, это не то, что кажется! — голос Ландо срывается на ультразвук. Блондин в дверях моргает, явно не понимая драмы. — Э-э, это Брайан, помнишь? Ты сам меня пригласил... — Он присматривается к Оскару, и его глаза расширяются. — Подождите. Ты же... этот, второй пилот? Пиастри? Оу. Теперь понятно. В этот момент Ландо взрывается. — ЁБАНЫЙ ПРИДУРОК, БРАЙАН, УБИРАЙСЯ! ПОШЕЛ ВОН ОТСЮДА! — орёт он так, что, кажется, стекла вибрируют. Брайан вскидывает руки, пятясь назад. — Черт, ладно-ладно, ухожу! Ты псих, Норрис! — Он разворачивается и убегает, оставляя дверь нараспашку. Тишина, наступившая в квартире, страшнее любого крика. Ландо бросается к Оскару, пытаясь схватить его за руки. — Оск, Оск, пожалуйста, выслушай меня! Оскар выставляет ладонь вперед, останавливая его. Жест холодный, как лезвие гильотины. — Заткнись. Больше ни слова. Оскар не может на него смотреть. Его мутит. Собственный голос кажется ему чужим — он дрожит, и эта слабость бесит его больше всего. — Оск... — голос Ландо превращается в жалобный скулеж. — Пожалуйста, дай мне объяснить. Это просто... я был один, мне было хреново... — Объяснить что? — Оскар наконец поднимает глаза, и в них — выжженная земля. — То, что ты заказал себе «заменитель»? В такой же рубашке? В таких же брюках? Унижение душит его. Он чувствует себя использованной вещью. Оскар делает шаг к выходу, даже не глядя на Ландо, который стоит посреди гостиной, словно обломки после крушения. У самого порога Оскар замирает. Он собирает в кулак все свои силы, чтобы не сорваться на крик, чтобы сохранить хоть каплю достоинства. — Ты говорил, что любишь меня. Там, в Дорсете. Ты говорил это так, что я, идиот, поверил. Слезы катятся по щекам Ландо, но они не вызывают у Оскара ничего, кроме глухой, черной ярости. — Оскар, пожалуйста! Не уходи! К черту всё это, это ничего не значит! Оскар смотрит на него в последний раз. — Ты сказал, что влюблён в меня. А на деле — ты просто нашел себе куклу с моим лицом. Он делает шаг в коридор. — Пошёл ты нахуй, Ландо. Иди к чёрту со своей любовью. Дверь закрывается с тихим, окончательным щелчком.***
28 августа 2025 г. Зандворт. — Оскар, как прошли летние каникулы? Вопрос звучит мягко, почти уютно, но для Оскара он сродни прикосновению раскалённого железа к открытой ране. Сейчас, сидя под прицелом студийных ламп, он бы с огромным удовольствием променял этот разговор на обсуждение тактики изнурительного титульного поединка. Болтовня о прижимной силе и деградации резины кажется раем по сравнению с тем, что ему приходится скрывать. Он делает медленный, глубокий вдох, чувствуя, как легкие расширяются против воли. В горле першит. Нужно выдать что-то безопасное. Стандартное. Очередной брикет «стерильной прозы» для пресс-кита. В такие моменты он искренне ждет, когда Netflix наконец прикроет свою лавочку и отменит «Drive To Survive» — шоу, которое кормится драмами, подобными той, что сейчас выжигает его изнутри. — Всё было хорошо, — произносит он, и собственный голос кажется ему чужим, словно записанным на старую пленку. — Я отдохнул. Повидался с друзьями из дома. Ничего особенно захватывающего или из ряда вон выходящего. Но это помогло мне полностью отключиться, перезагрузиться и вернуться еще более сосредоточенным на второй половине сезона. За кадром Дениз едва заметно, одобрительно кивает. Её губы расслаблены. Ей нравится этот Оскар — идеально дрессированная обезьянка в фирменной футболке McLaren, которая выдает нужные звуки, не обременяя мир лишними эмоциями. Это идеальное топливо для её душевного спокойствия и стабильного кровяного давления. — Хорошо, хорошо, — кивает интервьюер, помечая что-то в блокноте. — Полагаю, эта сосредоточенность вам жизненно необходима. Вы лидируете, но отрыв от второго места составляет всего девять очков. Произнося это, журналист бросает косой, острый взгляд на Дениз. В этом взгляде читается негласный пакт: «Я сейчас говорю о лидерстве Оскара, а не о провалах Ландо. Не смей меня прерывать». Судя по тому, что Дениз продолжает хранить молчание, маневр удался. — Этот отрыв... он вселяет в вас уверенность? — продолжает мужчина, подаваясь вперед. Оскар сжимает губы так сильно, что они превращаются в тонкую белую линию. Проходит секунда. Вторая. Третья. В тишине студии слышно только гудение осветительных приборов. — До конца сезона еще десять гонок, — наконец отвечает он. — В Формуле-1 никакое преимущество не может давать стопроцентной уверенности. Слишком много переменных. Он понимает: здесь нужно поставить точку. Это идеальный, сухой, профессиональный ответ. Пиастри-машина в действии. Но в голове, словно заевшая кинопленка, крутятся кадры той ночи в Монако. Белая рубашка незнакомца. Испуганные глаза Ландо. Липкий стыд, осевший на коже. Внутри него, где-то под ребрами, начинает ворочаться тяжелый, темный гнев. Он чувствует, как челюсти сводит судорогой. — Тем не менее, — добавляет он, и его голос становится на октаву ниже, приобретая опасную остроту, — я бы сказал, что могу чувствовать себя значительно увереннее, чем те ребята, что плетутся позади меня. И интервьюер, и Дениз синхронно вскидывают брови. Глаза первого вспыхивают жадным любопытством — запахло жареным. Глаза второй расширяются от подступающей тревоги. — Не могли бы вы раскрыть мысль? — быстро вставляет журналист, боясь спугнуть момент. Дениз теперь не просто смотрит — она сверлит Оскара взглядом, готовая в любой момент сорвать микрофон. Оскар спокойно, почти величественно кивает. Его лицо — маска из холодного мрамора, непроницаемая и безупречная. Но за этим фасадом бушует шторм. Предательство. Унижение, от которого до сих пор подташнивает. Он вспоминает каждую секунду той вины, которую он тащил на себе после Дорсета. Как он казнил себя за холодность, как искал оправдания для Ландо. Вся эта боль, все эти душевные терзания оказались напрасными. Абсолютно, тотально бесполезными. Ландо не страдал. Ландо нашел себе суррогат. «Это наша новая игра, да, Ландо?» — думает он. «Жертва и палач. Давай посмотрим, чья кожа окажется тоньше». Теперь его очередь делать ход. И он не собирается промахиваться. — Десять гонок — это действительно большой путь, — продолжает Оскар, и уголок его рта едва заметно дёргается в подобии усмешки. — Но если мои главные соперники продолжат совершать нелепые ошибки новичков... ну, скажем, как те, что мы видели в Канаде... я не думаю, что у меня возникнут хоть какие-то трудности с тем, чтобы оставаться на вершине. — Оскар! — голос Дениз, резкий и надтреснутый, разрезает воздух. Слишком поздно. Слово вылетело и оно было пропитано ядом. Оскар медленно поворачивает голову к ней. Его взгляд — ледяной, пронзительный, лишенный всякого уважения. В нем столько нескрываемой силы и ярости, что Дениз, кажется, впервые за всё время их знакомства, физически вздрагивает. Она открывает рот, чтобы осадить его, вернуть «обезьянку» в клетку, но слова застревают у нее в горле. Она отступает, уходя в тень, за пределы видимости камер. Оскар возвращает внимание оператору. Тот выглядит так, будто сорвал джекпот — такой контент стоит целое состояние. Оскар равнодушно пожимает плечами, поправляя манжеты. — Как там говорится? «На войне все средства хороши»? — Его голос звучит буднично, но в нем чувствуется лязг металла. — Пусть кто-нибудь из моих коллег закончит фразу за меня. Склейте это, добавьте драмы — получится отличный тизер к уик-энду. Жизнь — действительно чертовски ироничная штука. То, что еще пару недель назад могло стать тихим, робким признанием в любви, теперь окончательно и бесповоротно превратилось в официальное объявление войны. Оскар чувствует, как внутри него всё застывает, превращаясь в надежный, непробиваемый панцирь. Больше никакой пощады. Никакого сочувствия к «золотому мальчику». И Оскар готов сражаться до последнего литра топлива.
