Орёл
2 февраля 2026 г., 16:05
29 августа 2025 года.
Оскар вваливается в паддок Зандворта в тот предрассветный час, когда мир кажется выцветшим и плоским, как старая фотография. Он надеется проскользнуть незамеченным, стать тенью среди теней, избежать липкого внимания болельщиков, щёлканья затворов и фальшиво-бодрых вопросов персонала. Ему это почти удается. Он идет к зоне гостеприимства, втянув голову в плечи, пряча взгляд под козырьком кепки, и лишь скупо, едва заметно кивает паре таких же «ранних пташек» из числа гонщиков. Внутри здания McLaren пахнет свежим кофе и стерильной чистотой, которая обычно его успокаивает, но сейчас лишь раздражает. Оказавшись в своей комнате пилота он с глухим стуком бросает сумку на койку. Звук кажется слишком громким в этой тишине. Оскар торопливо закрывает дверь — щелчок замка звучит как попытка отгородиться от всего мира, — и начинает стягивать гражданскую одежду, чтобы влезть в броню командной формы. Однако его личное пространство — это иллюзия, которая рассыпается в прах всего через пару минут. Дверь не просто открывается, она влетает внутрь, ударяясь о стопор с резким, вибрирующим звуком. Оскар даже не вздрагивает. Он этого ждал. Каким-то шестым чувством, или просто кожей, он ощутил присутствие Ландо еще в коридоре. А когда он мельком увидел чужие вещи, по-хозяйски разбросанные в холле, он понял: тишина была лишь затишьем перед бурей. Он стоит спиной к двери, без рубашки, чувствуя на лопатках сквозняк из коридора и тяжелый, обжигающий взгляд. Он не оборачивается. Он принципиально, до боли в затылке не оборачивается. Ландо застывает в дверном проёме. Секунда, две — Оскар кожей чувствует это замешательство. Наверное, Норрис не ожидал увидеть его вот так: полуобнаженным, с напряжёнными мышцами спины, на которых отчетливо проступают следы бессонных ночей и внутреннего ада. Наконец, слышится негромкий хлопок закрывшейся двери. Оскар продолжает переодеваться, механически, словно робот, хотя пальцы слегка немеют от напряжения. Первым тишину разрезает голос Ландо — хриплый, надтреснутый, совсем не похожий на его обычный звонкий тон. — Я писал тебе. Тонны сообщений, Оскар. Я обрывал телефон. Я, чёрт возьми, даже приходил к твоему дому, стучал так, что чуть дверь не вынес. Голос Ландо — это гремучая смесь. Он пытается звучать холодно и отстранённо, играть в «мне плевать», но под этим тонким льдом Оскар слышит нечто пугающее. Это облегчение. Глубокое, животное облегчение от того, что Пиастри здесь, живой, целый, а не растворился в эфире, как он это делал последнюю неделю. Оскар пожимает плечами, этот жест выходит дёрганым и колючим. Он все ещё не смотрит на него. — Я был занят. И меня не было в Монако — я уехал еще в прошлое воскресенье. Ландо делает резкий вдох, словно ему не хватает кислорода. — Что? Куда? Куда ты ездил, Оскар? — Туда сюда, — бросает Оскар, наконец натягивая на себя рубашку-поло. Ткань кажется слишком грубой на коже. — Сначала Лондон, потом Амстердам. Раньше как-то не удавалось толком посмотреть город, красивое место, знаешь ли. Каналы, велосипеды, вся эта чушь. Вчера уже был в Зандворте. Это звучит сюрреалистично. Они стоят в тесной комнате моторхоума, воздух между ними можно резать ножом, а Оскар ведет себя так, будто рассказывает о скучном отпуске. Он методично копается в сумке, ища кепку, игнорируя присутствие человека, который, кажется, сейчас взорвется от невысказанных слов. — Лондон, — повторяет Ландо, и на этом слове его голос предательски дрожит. — Ты... ты видел Лили? — спрашивает он с какой-то отчаянной, почти бесстыдной смелостью. Оскар замирает. В груди что-то лопается — горькое и темное. Он издает короткий, сухой смешок. Это не смех, это звук рвущейся струны — саркастичный, жестокий, бьющий наотмашь. Он знает, как это выглядит со стороны, и ему, видит бог, абсолютно плевать. Наконец, он медленно разворачивается. И видит перед собой катастрофу. Оскар едва не отшатнулся. Ландо выглядит так, будто по нему проехался каток, а потом сдал назад для верности. Глаза — две пустые впадины, обведённые темными кругами. На лице — неопрятная, колючая щетина, совсем не похожая на его обычную аккуратную бороду; это просто запущенность человека, который перестал смотреть в зеркало. Он заметно похудел, скулы стали острее, а волосы... подстрижены короче, но всё так же торчат в разные стороны, будто он постоянно рвал их на себе. Оскар изучает его несколько секунд с холодным, почти хирургическим любопытством, прежде чем нанести удар. — Ты смешной, Ландо, — произносит он, впиваясь взглядом в его глаза. Он хочет причинить боль. Он хочет, чтобы Ландо почувствовал ту же едкую кислоту в венах, которую Оскар пил всю неделю. — Я? — Ландо вспыхивает мгновенно. Он дышит тяжело, загнанно, его грудь ходит ходуном под командной футболкой. Его гнев — это идеальное зеркало негодования Оскара. — Это я-то смешной?! Не ты, который испарился из Монако, как чертов беглец под программой защиты свидетелей? Ты просто вычеркнул себя из реальности! Ландо делает неуверенный шаг вперёд. Его тянет к Оскару, словно какая-то искажённая гравитация работает против его воли. Он проигрывает этот бой самому себе. — Ты даже не дал мне шанса! Ты ввалился ко мне посреди ночи, вывалил всё это... сказал, что не можешь перестать думать обо мне, а потом... мы... — Он кусает губу, и Оскар видит, как он едва сдерживает стон отчаяния. — Я заслужил шанс объясниться. И я сделаю это прямо сейчас, хочешь ты того или нет. Оскар закатывает глаза и выдыхает шумный, раздраженный вздох, который больше похож на рычание. — Что тут объяснять, Ландо? Извини, что прервал твой увлекательный ночной трах. В следующий раз я обязательно пришлю официальный запрос, чтобы забронировать время в твоём плотном графике посещений. Ландо замирает, его глаза расширяются от шока и ярости. Он подходит еще ближе, сокращая расстояние до опасного минимума. — Ты совсем с ума сошел, — шипит он, голос вибрирует от сдерживаемой силы. — Я ни с кем не спал. Ни до той ночи, ни после. И даже если бы спал — это, мать твою, не твое дело! Как ты смеешь так со мной разговаривать? Ты сам был в отношениях до последнего времени, или твоя безупречная память вдруг дала сбой? Оскар фыркает, чувствуя, как внутри закипает скука, смешанная с адреналином. — Так этот сукин сын просто зашёл к тебе после полуночи, чтобы партейку в шахматы разыграть? Не смеши меня, Ландо. Твои сказки оставь для журналистов. Вспышка. Ландо реагирует быстрее, чем на старте гонки. Он хватает Оскара за воротник рубашки, сминая ткань в кулаках. На секунду Оскару кажется, что сейчас последует удар или его впечатают в стену. В глазах Ландо полыхает настоящий пожар — яростный, неконтролируемый. Но Ландо не бьет. Он просто смотрит. Его взгляд мечется по лицу Оскара, сползает к губам и задерживается там. Огонь в глазах не гаснет, он просто меняет природу — из разрушительной ярости превращается в удушающую, невыносимую похоть. — Какого черта ты так себя ведёшь? — шепчет он, и Оскар чувствует его горячее дыхание на своей коже. Ландо говорит сквозь стиснутые зубы, едва сдерживаясь. — Ты мне не парень. Если хочешь выслушать — слушай, я объясню всё по порядку. Но если ты решил просто поиграть в обиженного придурка — скажи сейчас, и я уйду к чёртовой матери. Ландо снова облизывает губы, глядя прямо на рот Оскара. И этого жеста, этого короткого движения языка достаточно, чтобы по телу Оскара прошла электрическая судорога. В паху становится невыносимо тесно, джинсы вдруг превращаются в орудие пытки. Если бы ситуация не была такой катастрофической, Оскар бы расхохотался над собой. Как он умудрялся двадцать четыре года считать себя натуралом? Как он мог не замечать эту тягу, этот сбивающий с ног резонанс, который сейчас превращает его мозг в кашу? Оскар молчит, он просто не может выдавить ни звука, боясь, что вместо слов вырвется стон. Ландо продолжает, его голос становится тише, опаснее, честнее. — Я говорил тебе: я не хочу быть твоим чёртовым экспериментом. Я не хочу быть «первым разом», о котором ты потом будешь жалеть. Я уже наглотался этого дерьма от таких, как ты. Ты думаешь, твое внезапное появление ночью всё исправляет? Думаешь, я должен пасть ниц и сразу тебе довериться? А потом ты просто исчезаешь в Лондоне... Что ты, блядь, вытворяешь, Оскар? В какую игру ты играешь? Оскар снова смеется. Этот смех — его защита, его ледяной щит. — Ты такой лицемер, Ландо, — говорит он, подаваясь вперёд, пока их носы не соприкасаются. Воздух между ними гудит, как высоковольтная линия. Одной искры, одного лишнего вздоха хватит, чтобы всё здесь взлетело на воздух. — Ты набросился на меня через две минуты после моего прихода. Интересно, — Оскар понижает голос до опасного шёпота, — как далеко бы ты зашёл, если бы не появился твой «друг»? Он действительно хочет знать. Это грызет его изнутри все эти дни. Как далеко? До пола? До кровати? До полного беспамятства? Было бы это ошибкой? Или единственным правильным решением в их жизни? Слишком быстро — после стольких лет подколок? Или слишком медленно — потому что они оба тянули этот груз слишком долго? Сейчас это уже не имеет значения. Ярость — единственный закон в этой комнате. Она доминирует над желанием, над похотью, над той хрупкой вещью, которую можно было бы назвать любовью, если бы они оба не были так напуганы. Оскар чувствует себя содранной кожей. Он был слишком открытым, слишком человечным в ту ночь и реальность ударила его под дых. Его гордость сейчас — это открытая рана, которая отказывается затягиваться. Ему кажется, что другого пути нет. Только выжечь всё дотла. Разрушить мосты, взорвать дамбы, выйти из этого водоворота, пока он не утянул их обоих на дно. Полное уничтожение кажется самым честным выходом. Ландо вдруг резко ахает. Его взгляд падает ниже, туда, где выпуклость на джинсах Оскара выдает его с потрохами. У самого Ландо дела обстоят не лучше — ткань его брюк натянута до предела. Он мрачно, почти безумно ухмыляется. — Полагаю, мы оба совершили огромную ошибку. Раз ты не в состоянии говорить как взрослый человек и позволяешь своему члену диктовать условия. Ты ведь за этим пришел ко мне той ночью, да? Просто перепихнуться? В этот момент в голове Оскара что-то с щелчком перегорает. Молниеносным движением, которое не смог бы отследить ни один маршал на трассе, он хватает Ландо за запястья. В его хватке нет желания причинить боль, но в ней столько первобытной, яростной силы, что Ландо замолкает. — Не смей, — Оскар почти кричит, его голос дрожит от ярости и обиды, которую он больше не может сдерживать. — Ты понятия не имеешь, через какой ад я прошел из-за тебя за последние месяцы! Ты не имеешь права... Дверь распахивается во второй раз — так, что она едва не слетает с петель. Оба гонщика дёргаются и поворачивают головы. В дверном проёме стоит Андреа Стелла. Руки скрещены на груди, лицо бледное, а взгляд такой, будто он готов прямо сейчас дисквалифицировать обоих до конца сезона. Ярость, исходящая от руководителя команды, ощущается физически. — В мой кабинет. Оба. Живо, — голос Андреа звучит негромко, но в нем столько стали, что спор обрывается мгновенно.***
Кабинет Андреа в Зандворте пугающе напоминает ту инсценировку, что была в Монреале. Кажется, декорации просто перевезли через океан, не потрудившись смахнуть пыль с тяжелой атмосферы. Оскар и Ландо сидят в низких креслах перед его столом, чувствуя себя нашкодившими школьниками, которых вызвали к директору за драку на перемене. Андреа возвышается по ту сторону стола — строгий профессор, чей лимит терпения на сегодня исчерпан двумя его самыми талантливыми и самыми проблемными студентами. Комната выхолощена, почти стерильна: только функциональная мебель и гул кондиционера, ввинчивающийся в уши. На столе — та же рамка. Андреа, жена, дети. Застывший момент абсолютного, незамутнённого счастья. Глядя на снимок, Оскар чувствует, как внутри него что-то болезненно сжимается. Он завидует этим людям на фото. Они неподвижны, защищены стеклом, в то время как его собственный мир несётся под откос на скорости триста километров в час. Это вечное повторение — ошибки, извинения, новые ошибки — мешает ему просто выдохнуть. Понять, кто он такой вне кокпита болида. Чего он хочет, когда гаснут софиты. Но сходство с Канадой обманчиво. В Монреале Андреа был суров, но за этой строгостью стояло отеческое беспокойство, призыв к хладнокровию. Здесь, в Зандворте, Андреа выглядит мрачным. Это не просто усталость — это густая, липкая ярость, которая, кажется, заразна. Она передалась от Оскара и Ландо, пропитала стены и теперь душит их всех троих. Проходит минута. Вторая. Тишина в кабинете становится физически ощутимой, она давит на плечи. Оскар не знает, взвешивает ли руководитель слова или просто борется с желанием выставить их обоих вон прямо сейчас, лишив суперлицензий. Пиастри опускает взгляд на свои руки. Он принимается изучать обгрызенные ногти, заусенцы, содранную кожу — следы той невидимой тревоги, что грызла его изнутри последнюю неделю. — Я не буду оскорблять ваш интеллект, — начинает Андреа. Его голос пугающе спокоен, но это лишь тонкая штукатурка над бездной. Его глаза не просто смотрят — они кричат. — И я не стану притворяться, что не подслушал часть вашего... диалога. Ландо дёргается, открывает рот, готовый выдать какую-то протестную тираду, но Андреа резко вскидывает руку, обрывая его на взлете. — Это произошло случайно. Я шёл искать Оскара по срочному делу. И когда я подошёл к двери, я услышал такое....что, честно говоря, в тот момент искренне пожалел, что у меня нет проблем со слухом. Оскар чувствует, как жар заливает шею, доползает до щек и кончиков ушей. Вся та колючая смелость, весь яд, которым он плевался в Ландо, испаряется, оставляя после себя только липкое, позорное смущение. Андреа — не просто босс. Он наставник. Почти отец. И осознание того, что этот человек слышал их крики о похоти, ненависти и «кто к кому заходил ночью», заставляет Оскара чувствовать себя подростком, которого родители застукали за чем-то крайне непристойным. Резкое сравнение, да. Но чертовски точное. Инстинктивно он косится на Ландо. Тот пунцовый, как болид Ferrari, и смотрит в пол с таким усердием, будто пытается прожечь в нем дыру. — Итак, — продолжает Андреа и видно, как тяжело ему дается каждое слово. — Всем в этой команде было очевидно, что между вами что-то происходит. И я не о борьбе за титул. Иначе Ландо не стал бы обивать пороги с просьбами держать вас друг от друга как можно дальше. Короткая, звенящая пауза. Андреа переводит взгляд на Ландо. — Стоит добавить, что эта просьба была удовлетворена исключительно по прямому указанию Зака. Тишина взрывается в голове Оскара оглушительным «Я же говорил». Он не выдерживает. На губах сама собой расплывается горькая, торжествующая усмешка. Он так и знал. Зак Браун, мастер маркетинга и интриг, приложил свою руку к этому цирку. Оскар кривит рот, почти улыбаясь этой нелепой, вывернутой наизнанку правде. Ландо вжимает голову в плечи, но Андреа уже переключился на Оскара. Его взгляд тяжелый, как бетонная плита. — Дениз рассказала мне о твоём «перформансе» перед камерами Netflix. Ландо вскидывает голову, глядя на напарника в полном замешательстве, но Оскар не даёт ему перехватить взгляд. Он смотрит только на Андреа. — Честно? Я не ожидал от тебя такой дешёвой театральности, Оскар. Но, видимо, я во многом ошибался. Из-за моей привязанности к вам обоим я выдал вам кредит доверия, который вы, как оказалось, не заслужили. Это удар под дых. Если Андреа хотел сделать больно, он попал точно в цель. Оскара захлёстывает волна вины — густая, тошнотворная. Он чувствует себя мелким, ничтожным, абсолютно бесполезным винтиком, который сломал идеальный механизм команды. Самое паршивое — Оскар понимает, что Андреа не пытается его унизить. Он просто болезненно честен. Он показывает им свою уязвимость, свое разочарование и Оскар знает, какой смелости это требует. Вернуть такое доверие будет почти невозможно. Он сам прошел через это с Ландо, и посмотрите, где они сейчас — на руинах. Андреа глубоко, со свистом вдыхает. — С этой секунды правила меняются. Никаких привилегий. Никаких раздельных брифингов. Вы будете сидеть за одним столом до и после гонок. Вы будете вместе снимать весь этот маркетинговый бред. На трассе — мое слово выше ваших амбиций. Пока что я оставляю вам свободу бороться, но если вы не начнёте контролировать своих демонов, я вмешаюсь. И, поверьте, вам это не понравится. Оскар открывает рот, в нем вскипает привычное возражение, Ландо тоже подаётся вперёд, но Андреа буквально вбивает их в кресла своим голосом: — Вы, кажется, забыли, что это не ваша личная песочница! Команда не ограничивается вашими терзаниями. McLaren победит спустя двадцать семь лет. Мы возьмём Кубок конструкторов. Один из вас станет чемпионом. И я добьюсь этого — для команды, для себя и, черт возьми, даже для вас, если вы сами не в состоянии оценить масштаб момента! Впервые с начала этого судилища Оскар и Ландо встречаются взглядами. Воздух между ними вибрирует. Слишком много яда было вылито, слишком много правды осталось гнить внутри. Но под этим слоем пепла что-то шевелится. Древнее, инстинктивное. Воля к победе. Грызущее желание быть первым. Несмотря на то, что доверие рассыпалось в пыль, уважение к скорости друг друга никуда не делось. Оно сидит в позвоночнике. В этом долгом обмене взглядами — молчаливое перемирие. Признание того, что они — две части одного неисправного снаряда. Они ненавидят друг друга, они хотят друг друга, но больше всего они хотят титул. Жаль только, что корона одна. В этом их личный ад — они не могут быть счастливы одновременно. Один всегда будет проигравшим. Не найдя слов, они оба коротко кивают. Андреа отвечает сухим, формальным кивком. Когда гонщики поднимаются, его голос снова заставляет Оскара замереть: — Оскар, задержись, пожалуйста. Ландо медлит долю секунды, бросает на Оскара быстрый, нечитаемый взгляд и выходит, плотно закрывая за собой дверь. В кабинете становится еще теснее. Оскар видит, как румянец заливает лицо Андреа — теперь уже не от гнева, а от неловкости. Руководитель команды несколько раз нервно кашляет. — Как я уже сказал... мои уши работают слишком хорошо. Я слышал часть того, о чем вы... спорили. Снова кашель. Натянутый, сухой. — Я не собираюсь лезть в ваши простыни. Мне важно, чтобы это не превратило болиды в металлолом, я это уже сказал. Но... Господи, это сложнее, чем я думал. Оскар чувствует, как по спине ползет холодок. Он не понимает, куда клонит Стелла, но уровень дискомфорта в комнате зашкаливает. — Итак... я полагаю, твои отношения с Лили... закончены. И я не знаю, ново ли это для тебя — то, что тебе нравятся... парни. Это не мое дело, абсолютно не мое, — Андреа запинается, его обычно четкий английский даёт сбои. Оскар хочет, чтобы под ним разверзлась земля. Прямо здесь, в Зандворте, пусть его поглотит песок. — Но если для тебя это всё в новинку... и если тебе вдруг станет совсем паршиво и захочется выговориться... я здесь. Последние месяцы я много говорил с Ландо о его... ориентации. О том, как трудно нести этот секрет в мире, который всё еще полон предрассудков. В мире Формулы-1, где гомофобия — это фон. Андреа становится серьезным, его взгляд смягчается. Видно, что эта тема для него — личная зона ответственности. — Ты бы не догадался, Оскар, но для Ландо эти месяцы были сущим кошмаром. По многим причинам, о которых ты не знаешь. Оскар горько вздыхает. В груди ворочается обида. — Я не знаю, Андреа, потому что он сам вырезал меня из своей жизни. Я мог бы быть рядом. Я бы поддержал его, если бы он не захлопнул дверь перед моим носом. Андреа морщится, прикрывая глаза, словно от зубной боли. — Я знаю, Оскар. Поверь, я знаю. Он снова открывает глаза и смотрит на Пиастри с обезоруживающей добротой. — Я просто хочу сказать: я был рядом с ним и я буду рядом с тобой. Неважно, что ты решишь — каминг-аут или вечное молчание. Не думай об этом сейчас. Просто помни: я здесь. Он пытается улыбнуться, чтобы разрядить обстановку. — Никакого давления, конечно. Я не записываю тебя в ряды активистов. Оскар чувствует, как в горле встаёт ком. Он улыбается в ответ — впервые за эту бесконечную, проклятую неделю. Это честная, живая улыбка, полная благодарности за это неуклюжее, но такое важное предложение. — Спасибо, Андреа. Правда. Да... это всё случилось совсем недавно. С Лили мы расстались. Это больно, это странно, но я справлюсь. Время лечит, так ведь говорят? Андреа кивает, но в его глазах всё еще плещется тревога. — Надеюсь, ты сейчас не один, Оскар. Одиночество — плохой советчик в такие моменты. Оскар на мгновение задумывается. Семья в Австралии — слишком далеко. Друзья — они остались в другой жизни, они не знают того Оскара, который сейчас сидит здесь, разбитый и потерянный. Лили — больше не его гавань. Ландо... Ландо — это человек, который является одновременно и его единственным желанием и его главным разрушителем. — Нет, не волнуйтесь, — врёт он и эта ложь почти не горчит. — У меня всё под контролем. Он уже причинил достаточно боли. Он сам во всем разберётся. Никто больше не пострадает из-за его сломанного компаса.***
30 августа 2025 г. Возможно, на самом деле Оскар не совсем солгал Андреа. Потому что каким-то нелепым образом, по абсолютно необъяснимым причинам, четырехкратный чемпион мира и пилот Red Bull Макс Эмилиан Ферстаппен незаметно, но прочно просочился в его жизнь, заполнив собой образовавшуюся пустоту. — Думаю, ты — худший кошмар для моего физиотерапевта. С тех пор, как я начал с тобой общаться, я выпил столько джина, сколько не видел за всю карьеру, — замечает Оскар, задумчиво помешивая лед в бокале. Напиток в его руке прозрачный, холодный и колючий. Он, конечно, не такой зубодробительный, как у Армана, но определенно куда более приятный на вкус. Макс бросает на него быстрый взгляд, лениво приподнимая бровь. — Ты знаешь меня три года, Оскар, — роняет он, прежде чем сделать внушительный глоток. Пиастри закатывает глаза так сильно, что это почти физически больно. — Ты же прекрасно понимаешь, что я имел в виду «близкое» знакомство, — парирует он. Макс в ответ лишь ухмыляется — довольно, как шкодливый кот, который только что стащил сливки и ни капли об этом не жалеет. Два пилота сидят в полумраке бара неподалеку от своих отелей. Макс снова проявил свою сверхъестественную способность находить места, скрытые от лишних глаз: небольшое заведение, где владелец и персонал вышколены до предела и умеют не совать нос в чужие дела. В Зандворте это критически важно — здесь голландец не просто гонщик, он живое божество, легенда, чей профиль высечен на каждом углу. — Итак, давай-ка резюмируем, чтобы я ничего не упустил, — говорит Макс, резко меняя тему и подаваясь вперёд. Его глаза блестят в свете неоновых ламп. — Ты притащился к Ландо домой, весь такой охваченный порывом, чтобы признаться ему в вечной любви. Но как только дверь открылась, твой член захватил управление штабом вместо мозга, и вы в итоге начали лизаться прямо на пороге. А потом кто-то постучал, и — сюрприз! — это оказался парень, которого Ландо вызвал, чтобы хорошенько потрахаться? Оскар фыркает, чувствуя, как внутри закипает раздражение от того, с какой безжалостной простотой Ферстаппен препарировал одну из самых унизительных ночей в его жизни. Проблема в том, что это описание было пугающе, до тошноты точным. — Да, — выдыхает он, сжимая бокал. — Примерно так всё и выглядело. Макс удовлетворенно кивает и снова прикладывается к напитку. — Ну да, логично. Это полностью совпадает с тем, что я слышал. Пиастри замирает, недоумённо наклонив голову. Какое-то мгновение он просто смотрит на Макса, пытаясь продраться сквозь его маску невозмутимости. Внутри нарастает тревожный гул. Оскар щурится, выискивая подвох, и он не заставляет себя ждать. — Ландо вчера рассказал мне почти то же самое, — буднично бросает Макс. — Ну, за исключением финала. Там версии немного… расходятся. В идеальной, почти кинематографической смене ролей, теперь уже Оскар выплёвывает свой напиток. Джин разлетается мелкими брызгами, зрелище со стороны, наверное, комичное, но Оскару не до смеха. Его легкие горят. — Ты видел Ландо вчера вечером?! — восклицает он, и его голос срывается на непривычно высокие ноты. — И ты молчал об этом всё это время?! Макс снова вскидывает свою фирменную бровь, глядя на него как на неразумное дитя. — Мне уже надоело напоминать тебе при каждой нашей встрече, Оскар, что мы с Ландо — друзья. Настоящие друзья. Оскар с размаху бьет ладонью по столу, заставляя стаканы подпрыгнуть. — Да я знаю! Я это понимаю! Но, черт возьми, Макс, разве ты не мог начать разговор именно с этого, учитывая весь тот пиздец, который сейчас творится? Голландец разражается коротким, лающим смехом. Раздражение Оскара для него — лучший десерт. — А зачем? Мне нравится наблюдать за вами. Вы оба — мои главные соперники за титул в этом году. Я за вами приглядываю. На войне все средства хороши… — «В любви и на войне», я знаю, Макс, знаю, пожалуйста, избавь меня от этих цитат, — Оскар пытается изобразить смертельную обиду, но получается плохо. В глубине души он понимает, что Ферстаппену по душе этот драматизм, эта острота момента. — Так значит, мы теперь твои соперники? А я-то думал, ты еще в Барселоне официально назначил меня своим наследником. Макс ставит бокал на стол и смотрит на него внезапно посерьезневшим, тяжелым взглядом. — Скажем так: мои шансы всё еще призрачны. Но должен признать — с тех пор, как мы выставили Кристиана за дверь, команда снова начала меня слышать. Лоран — парень неглупый. И машина... машина снова летит. Думаю, сегодняшняя квалификация красноречивее любых слов. Он вздыхает, и в его голосе на мгновение проскальзывает странная, почти неуместная ностальгия. — Хотя, знаешь, иногда я даже скучаю по Кристиану. Он был той еще змеей, но он был моей змеёй. Понимаешь? Оскар не выдерживает и смеется — искренне, до колик. — Нет, Макс. Ни черта я не понимаю. И, надеюсь, никогда не пойму твою любовь к пресмыкающимся. Он делает еще глоток, чувствуя, как алкоголь приятно тупит остроту мыслей, но затем снова возвращается к главному. — Так... Ландо действительно вывалил тебе всё, что между нами произошло? Макс кивает. — Ага. Скукотища. Я и так знал почти всё. Он задумчиво почёсывает бороду и его тон становится холодным, почти наставническим. — Кроме вчерашнего цирка в паддоке. Вы двое — сказочные идиоты, раз позволяете себе так вести себя на глазах у всех, даже за закрытыми дверями. Вы ходите по краю. Вы рискуете вляпаться в такой скандал, от которого потом не отмоетесь десятилетиями. Особенно ты, мой маленький бисексуальный щенок. Ты еще не сделал каминг-аут, ты не готов. Сомневаюсь, что ты хочешь пережить ту же мясорубку, через которую прошел Ландо. Слова Макса бьют наотмашь. Оскар это понимает. Он кожей чувствует правду: всё то безумие, всё то общественное порицание и давление, которое Ландо вынес на своих плечах несколько месяцев назад, висит над Оскаром дамокловым мечом. Один неверный шаг, одна вспышка гнева на камеру — и нить оборвется. Если бы гнев не застилал ему глаза багровой пеленой, это осознание могло бы стать мостом. Оно могло бы помочь ему понять, почему Ландо так дёргается, почему он так отчаянно пытается отгородиться. Они могли бы стоять плечом к плечу. Но раны слишком свежие, они сочатся обидой и непониманием. Рано. Еще слишком рано для прощения. Оскар лишь коротко кивает, стараясь сменить тему. — Значит, он всё-таки изложил тебе свою «версию» появления того... друга у него дома? — он выплёвывает слово «друг» так, будто это кусок тухлятины. Ферстаппен расплывается в широкой, хищной улыбке. — О нет, Оскар. В эти игры я с тобой играть не буду. Я тебе не почтовый голубь и не психотерапевт. Если хочешь услышать его версию — вынь голову из своей задницы и начни слушать его самого, а не свои обиды. Оскар залпом допивает остатки джина. В горле горит. Уже поздно, тишина бара становится давящей. Завтрашняя гонка — это не просто круги по асфальту. Это война. С собой, с Ландо, с Максом. Каждый метр дистанции приближает его к мечте. Или к краху. 31 августа 2025 г. Гран-при Нидерландов, 1 круг Пиастри: Скажи Ландо, чтобы он перестал пытаться выдавить меня с трассы. Это за гранью. Сталлард: О чем именно ты говоришь, Оскар? Пиастри: Вы что, ослепли? Этот маневр был запредельно агрессивным. Если он хочет доехать до очков, а не в стену, это плохой способ начать гонку. Сталлард: Принято. Мы изучим данные. Сталлард: Ферстаппен только что прошел Ландо. Макс на 2-м месте, Ландо откатился на 3-е. Оскар, фокусируйся на темпе, попробуем создать отрыв. Пиастри: Понял. Жак: Что ж, Давид, я бы сказал, что в боксах McLaren сейчас атмосфера, которую можно нарезать ножом и подавать в ресторане! Култард: Совершенно верно, Алекс. Напряжение между Норрисом и Пиастри уже не просто витает в воздухе — оно искрит. Это очевидно любому, кто хоть раз заглядывал в тайминг. До этого момента, если не считать канадского инцидента, им удавалось держать своих демонов в узде вне трека. Командные правила «папайи», железная рука Стеллы... но сейчас, на финишной прямой сезона, я не уверен, что кто-то сможет их контролировать. Жак: И не говори! Первый круг показал: вторая половина сезона начинается с тектонического сдвига. Хотя, признаться, я не увидел ничего криминального в попытке Ландо. Обычная борьба. Жалоба Пиастри звучит... излишне эмоционально, тебе не кажется? Култард: Когда между вами всего девять очков, любая мелочь кажется концом света. Оскар понимает: каждая позиция — это гвоздь в гроб чужих амбиций. Но давай будем честны: окажись Оскар позади, он провернул бы ровно тот же трюк, не моргнув и глазом. Жак: Тем временем Макс уже второй. Домашние трибуны ревут. Посмотрим, хватит ли у него темпа, чтобы вцепиться в заднее крыло Оскара. Гран-при Нидерландов, 65-й круг Сталлард: Оскар, Ландо сошел. Техническая неисправность, из задней части машины идет густой дым. Вероятен выезд машины безопасности. Пиастри: Дым? Насколько всё серьезно? Пиастри: С ним... с Ландо всё в порядке? Он выбрался? Сталлард: Да, он в безопасности. Паркует машину в зоне вылета восьмого поворота. Пиастри: ... Пиастри: Просто невероятно. Сталлард: Оскар, повтори? Плохая связь. Пиастри: Забудь. Ничего. Жак: Боже мой, Давид! Какой кошмар для британца и какой подарок для австралийца! Невероятный поворот! Култард: Это решающий момент чемпионата. Прямо сейчас я бы не хотел оказаться на месте Ландо Норриса даже за все деньги мира. Видеть, как твой титул улетает в трубу вместе с дымом из двигателя — это психологический нокаут. Жак: А Ферстаппен тем временем идет на очередной подиум в Зандворте. 100% результат на домашней трассе остается в силе! Култард: Знаешь, Алекс, в Red Bull в эти выходные что-то изменилось. Макс выглядит так, будто он снова обрёл ту самую непобедимую ауру. Лоран Мекис творит чудеса? Жак: Возможно. Но технический сход Ландо — это огромная фора для McLaren Пиастри. Хотя... если Red Bull действительно решили проблемы с надёжностью и скоростью, Оскару стоит начать оглядываться. Култард: Отыграть сто очков? В конце сезона? Это из области фантастики. Жак: Я бы не был так категоричен. Если кто-то и способен совершить невозможное, то это Макс Ферстаппен. Жак: И посмотрите на вторую команду Red Bull! Исаак Хаджар на подиуме! Первый подиум в карьере! Фантастика! Сталлард: П1, Оскар. Ты сделал это. Победа! Ферстаппен второй, Хаджар третий. Сталлард: Оскар, ты взял «Большой шлем». Лидирование от старта до финиша, поул, лучший круг и победа. Это история. Первый Большой шлем в твоей карьере и первый для McLaren с 1998 года. Ты легенда. Пиастри: Спасибо, Том. Спасибо всей команде в боксах и на базе. Машина была безупречна. Мы проделали невероятную работу сегодня. Сталлард: Ждем тебя в закрытом парке. Отличный день, парень.***
— Поздравляю, Оскар! Это была невероятно изматывающая гонка, но тебе удалось сделать невозможное — не просто победа, а настоящий Большой шлем! Поул, лидирование от старта до финиша, лучший круг... ты вписал своё имя в историю. Как ты себя чувствуешь прямо сейчас? Оскар смотрит на журналиста и улыбается — вежливо, выверенно, пугающе спокойно. Его лицо — это маска, отполированная до блеска в аэродинамической трубе. Он только что уничтожил пелотон. Он совершил чемпионский подвиг, за который другие отдали бы правую руку. По логике вещей, он должен быть на седьмом небе, едва сдерживая триумфальный крик, рвущийся из груди. Вместо этого внутри у него... ну, удовлетворение. Сухое, как асфальт после полуденного зноя. Еще один чекбокс отмечен, еще один успех приближает его к заветному кубку. Он даёт им контент. Он делает то, за что ему платят. Но если называть вещи своими именами, это — безразличие. Тяжелое, монолитное безразличие, которое пугает его самого. — Счастлив, — лжет он, чувствуя, как начинают ныть мышцы лица от этой натянутой, пластмассовой улыбки. — Я бы сказал, что это идеальный способ вернуться в ритм после летнего перерыва. Команда подготовила потрясающую машину. Надеюсь, в следующих гонках я смогу закрепить этот успех. Репортер кивает, записывая каждое слово, и даже не догадывается, что с парнем перед ним что-то глубоко не так. Но кто может его винить? Мир привык видеть Оскара именно таким: ледяным, расчётливым вундеркиндом, чьи эмоции надежно заперты под углеволоконным шлемом. Твёрдо стоит на ногах, взгляд всегда устремлён в следующую апекс-точку. Для публики тот срыв в Монреале был досадным сбоем в программе, редким исключением, не более. Оскар виртуозно научился надевать эту маску заново. Внутри всё выгорело, всё изменилось, но снаружи, под прицелом объективов, он — всё тот же непоколебимый Пиастри. Тот, кого они, как им кажется, знают. Тот, кого они считают настоящим. Хотя сам он всё чаще ловит себя на мысли: а кто этот «настоящий» Оскар? Может быть, это действительно тот холодный профессионал, который берет гранд-слэм и реагирует так, будто выиграл десятку в лотерею на заправке? Или настоящий — это тот парень, который каждую ночь проваливается в кошмары, где его преследует взгляд цвета аквамарина? Тот, чьё сердце начинает исходить бешеной чечёткой при одном упоминании знакомого имени? Тот, у кого на глаза наворачиваются слезы от одного лишь призрачного воспоминания о чужих губах? Возможно ли вообще когда-нибудь примирить этих двух людей внутри одной головы, или один из них обречен на уничтожение? — Мы все на это надеемся, — продолжает журналист, не замечая внутренней бури Оскара. — Потрясающий пилотаж. К тому же, это важнейший день для чемпионата. Технический сход Ландо дал вам колоссальное преимущество в личном зачёте. На данном этапе это может стать решающим фактором. Это срабатывает как рефлекс, как удар током по оголённому нерву: стоит Оскару услышать это имя, как всё его тело каменеет. Он знает, что вопросы о напарнике неизбежны, но раны последних недель не просто свежи — они кровоточат при малейшем движении. У сундука с его эмоциями есть только один ключ, и на нем выгравировано: «Ландо Норрис». Оскар делает глубокий, почти судорожный вдох. — Я говорил это в Канаде и повторю сейчас: никогда не бывает приятно выигрывать за счет проблем товарища по команде. Ландо проводил сильный уикенд, его темп был впечатляющим. Очень жаль, что всё закончилось именно так. Журналист открывает рот, чтобы вбросить следующий вопрос, но его перебивает голос, который Оскар узнает из тысячи. И этот голос звучит не из телевизора. — Попробуй говорить немного искреннее, Оскар! Хватит кормить нас этой чепухой! Оскар инстинктивно дёргается на звук. Его взгляд врезается в знакомое лицо, имя которого он поначалу не может выудить из памяти, забитой гоночными данными. Но потом картинка складывается. «Это ваша официальная версия? Вы утверждаете, что он бисексуал? Фотографии не оставляют места для фантазии!» Тот самый репортёр. Тот самый стервятник, который терзал его в Канаде, выбивая из колеи своими грязными, липкими вопросами. Он стоит за баррикадой, в нескольких метрах, с видом человека, который пришел за своей добычей. Оскар не может сдержаться. Его зрачки расширяются, рот приоткрывается, но слова застревают в горле. Сердце срывается в галоп — сначала глухие удары в ребра, а потом нарастающий гул в ушах. Даже первый интервьюер выглядит взбешённым, пытаясь удержать микрофон и ситуацию. — Послушайте, у вас уже была возможность... — Да спросите вы его, почему они с Ландо не разговаривали три месяца, вместо того чтобы тратить эфирное время на эти пустые любезности! — орет репортер, перекрывая шум паддока. Интервьюер багровеет: — Эй, дайте мне закончить мою работу! — рявкает он, но Оскар слышит это как сквозь слой ваты. Камеры продолжают жадно фиксировать каждое движение его ресниц. Микрофоны тянутся к нему, как щупальца. В мгновение ока Оскар снова оказывается в эпицентре того кошмара, который разрушил его жизнь в Монреале. Всё идет по тому же проклятому сценарию: головы людей вокруг поворачиваются по команде, взгляды становятся острыми, любопытными, жадными до чужого позора. Все актеры знают свои роли. Кажется, что свободы воли нет — есть только действие и неизбежная, грязная реакция. Но есть одно отличие. В прошлый раз Оскар был разбит. Он был потрясён, растерян, он тонул в эмоциях, которые не умел контролировать. Он был хрупкой бабочкой, только что выбравшейся из кокона своей прежней, «правильной» жизни, едва привыкая к свободе без цепей. В Нидерландах Оскар чувствует себя иначе. Это не тот холодный контроль, который был у него раньше — того человека больше нет. Теперь его уверенность черпается из самой глубины его боли. Он позволяет себе чувствовать ярость, стыд, любовь — и не прятать их. Он использует этот пожар, чтобы найти в себе смелость быть собой. Оскар больше не бабочка. Он чувствует, как за спиной разворачиваются мощные крылья. Он — орел. Гордый. Свободный. Сильный. А орел, как известно, стоит на вершине пищевой цепи. И он пришел охотиться. — Я вас помню, — произносит он, и в его голосе нет ни капли тепла, только лязг металла. Диана, PR-менеджер, которая после скандала с Netflix приставлена к нему как конвоир, начинает нервно суетиться, пытаясь увести его. — Оскар, идем, это не по плану... — Подойдите сюда, — отрезает он, игнорируя её. — Давайте поговорим нормально. Можем мы его пропустить? — обращается он к охране у баррикад. Секьюрити переглядываются, пожимают плечами и жестом приглашают скандального журналиста внутрь круга. — Оскар, что ты, чёрт возьми, творишь? — шепчет Диана в панике. Он не хочет, чтобы её уволили, она просто делает свою работу, поэтому он слегка наклоняется к ней, обдавая уверенным спокойствием: — Успокойся. Это на пользу команде. Я усвоил урок, Диана. Всё под контролем. Через секунду мужчина оказывается прямо перед ним. И вместе с ним — целая лавина камер. Журналисты, бравшие интервью у Леклера, Сайнса и Макса, бросают своих респондентов и бегут к Оскару, почуяв сенсацию. Эфиры по всему миру переключаются на этот пятачок в паддоке Зандворта. — У вас есть микрофон? — спрашивает Оскар. Журналист лукаво улыбается, его глаза светятся торжеством. Ему подают микрофон, хотя он здесь — чистая формальность; вокруг них уже вырос лес из десятка микрофонов. — Отлично. Вы сказали, что вопросы вашего коллеги бесполезны? — Оскар кивает в сторону первого репортера. — Тогда спрашивайте. Спрашивайте меня о том, что, по-вашему, действительно грызет фанатов. Нужно отдать должное этому стервятнику по имени Майкл — он не тушуется. Он смотрит Оскару прямо в глаза, едва заметно кивая, будто признавая достойного противника. — Спасибо, Оскар. Ценю твою честность. Он откашливается, включая запись. — Публика хочет знать правду, а не ту отполированную пиар-чушь, которую вы выдаёте за ответы. Что на самом деле происходит внутри McLaren? Какая атмосфера в боксах после Канады? И почему вы с Ландо вдруг стали гоняться так, будто между вами не трасса, а линия фронта? Оскар слушает внимательно, почти медитативно. Он слегка прикусывает внутреннюю сторону щеки, чувствуя вкус крови — это помогает сосредоточиться. Орел не колеблется. Он видит цель и устремляется вниз. — Разве ответ не очевиден? — начинает он, и его голос разносится в наступившей тишине. — Монреаль стал колоссальным испытанием. Не только для нас с Ландо. Для Андреа, для Зака, для каждого инженера и механика, которые не спят ночами. Мало кто понимает, сколько нервов и душевных сил уходит на то, чтобы эта огромная машина под названием «команда Формулы-1» не развалилась на куски. Он на мгновение вспоминает лица Сары, Дениз и Дианы в том самолете из Канады — серые, осунувшиеся, полные молчаливого ужаса. — После такого потрясения динамика неизбежно меняется. Это эволюция. Чтобы выжить в этом спорте, нужно адаптироваться под новые условия. Именно это мы с Ландо и сделали. Вспышки камер слепят, но он даже не щурится, — Чем ближе конец сезона, тем выше ставки. Конкуренция ожесточается. Если мы выбрали более индивидуальный путь к каждой гонке — на то есть причины. Если вы видите искры и напряжение — на то есть причины. Мы — два гладиатора, которые хотят победить любой ценой. И мы — люди, хотя об этом здесь часто забывают в угоду рейтингам. Шум вокруг затихает. Весь паддок, кажется, перестал дышать. Оскар выдерживает паузу, готовясь нанести финальный удар — свою самую красивую ложь. — Отношения между мной и Ландо остаются хорошими. Каждое решение, принятое нами после Канады, было продиктовано одной целью: сохранить то взаимное уважение, которое между нами есть и не дать борьбе за титул его уничтожить. В пресс-центре воцаряется такая тишина, что слышно, как стрекочут сверчки за пределами автодрома. Оскар словно проповедник, завершивший мессу. Майкл на мгновение замирает, переваривая ответ. Но добыча всегда бьется до последнего. В его глазах вспыхивает азартный, злой огонек. — То есть каминг-аут Ландо тут совершенно ни при чём? Потому что все заметили, Оскар, что ты — единственный, кто не проронил ни слова поддержки в соцсетях. Твое молчание было оглушительным. Это прямая провокация. Удар под дых. Внутри Оскара всё вспыхивает первобытной яростью — он чувствует, как рука Дианы на его локте мелко дрожит. Ему хочется стереть эту ухмылку с лица Майкла одним ударом. Вместо этого он улыбается. Мягко. Почти ласково. — Знаете, Майкл... К счастью для Ландо, в тот момент, когда ему было тяжелее всего, я нашел способы поддержать его гораздо более значимые, чем пост в Инстаграме. Он делает шаг вперёд, вторгаясь в личное пространство журналиста. — Я безмерно горжусь Ландо. Горжусь мужеством, которое ему потребовалось, чтобы признать свою идентичность в таком консервативном, а иногда и откровенно враждебном мире, как Формула-1. Особенно учитывая ту грязь, которую вылили на него из-за утечки данных. Вся команда стоит за ним горой. Каждый из нас. Затем орел вонзает когти, завершая охоту. — У вас остались еще вопросы по существу? Или вы продолжите пытать лидера чемпионата на предмет гомофобии, не имея на руках ничего, кроме собственного воображения? Уверен, болельщикам на трибунах гораздо интереснее слушать о гонках, чем о ваших фантазиях. Паддок взрывается. Аплодисменты, выкрики, гул одобрения — это звучит как триумфальный марш. Но Оскар остаётся неподвижным. Ледяным. Его глаза прикованы к Майклу, который в бессильной злобе сжимает губы, понимая, что его только что публично разделали на глазах у миллионов. Эта сцена — лев против гиены — разлетится по интернету за считанные секунды. Оскар наконец-то понял правила этой игры. А затем орёл просто расправляет крылья и улетает, не оборачиваясь на обглоданную тушу своей репутации и этого интервью.***
Оскар и Диана спешно покидают зону для прессы, почти бегом прорываясь сквозь плотное кольцо репортёров. Оскар чувствует их жадные взгляды на своей спине, слышит, как выкрикиваются вопросы, больше похожие на обвинения. Сзади доносится шум — это охрана выстраивает живой щит, сдерживая самых наглых и смелых, которые готовы бежать за ними по пятам, словно в дешёвом боевике, где Оскар — опасный преступник, совершивший дерзкое ограбление среди бела дня. — Ладно, кажется, здесь нас не достанут, — выдыхает Диана, когда они сворачивают за угол одного из трейлеров. Она затравленно оглядывается по сторонам, проверяя, не притаился ли где-то за углом очередной охотник за сенсациями. — Мне нужно немедленно найти Дениз. Это интервью... оно уже разлетается. Через пару минут оно будет во всех лентах, на всех языках мира. При этих словах Оскар резко останавливается, словно налетев на невидимую стену. В груди ворочается холодное, липкое сомнение. Правильно ли он поступил? Там, перед камерами, всё казалось таким ясным. Он хотел взять ситуацию под контроль, хотел стать тем самым миротворцем, о котором они говорили в кабинете Андреа. Он верил, что это публичное перемирие — единственный способ прекратить игры, убрать эту удушающую напряженность, которая мешает команде дышать. Он думал, что ложь во спасение склеит их разбитую реальность. — Я... я не совершил ошибку, сказав всё это? — спрашивает он, и его собственный голос кажется ему чужим, надтреснутым. Диана наконец поворачивается к нему, убедившись, что поблизости нет лишних ушей. В её глазах проскальзывает тень удивления. — Тебе нужно моё личное мнение или голая правда? Оскар криво усмехается. Ему всегда была по душе эта её колючая прямолинейность. — Сначала правду. А потом — всё остальное. Она кивает, поправляя рацию на поясе. — Правда в том, что масштаб катастрофы или успеха мы поймём часа через три, когда интернет вынесет свой вердикт. Но могу сказать одно: после Монреаля многие были на твоей стороне, даже когда ты вел себя... ну, скажем прямо, как настоящий засранец. В этот раз ты был дипломатичен. Нет, больше — ты был чертовски харизматичен. Скорее всего, армия твоих фанатов сегодня удвоится. Оскар внимательно впитывает каждое её слово, чувствуя, как пульсирует жилка на виске. — А твоё мнение? Диана не выдерживает и коротко, хрипло смеется. — Майкл — редкий мерзавец. Ты всё правильно сделал, Оскар. Поставил его на место на глазах у всего мира. Думаю, Ландо будет тебе за это благодарен. Ему чертовски повезло, что у него такой напарник. Да и вам обоим, если честно, повезло друг с другом. Оскар чувствует, как внутри всё сжимается. Диана, очевидно, не знает всей правды. Ни Андреа, ни Дениз не посвятили её в те кровавые детали, что разрушили их отношения с Ландо до самого основания. Он тяжело вздыхает, хмурясь так, что между бровями залегает глубокая складка. — Не уверен, что это правда. Но спасибо за поддержку. Женщина ободряюще хлопает его по плечу. — Всё, я побежала искать Дениз. Послушай доброго совета: иди в гостевой комплекс, хватай вещи и прорывайся к отелю как можно быстрее. Заляг на дно. В ближайшие пару дней тебе лучше не светиться. Понял? Это дельный совет, и Оскар это прекрасно понимает. — Да. Так и сделаю. Она подмигивает ему на прощание и исчезает в лабиринте зданий. Однако одиночество длится недолго. Тяжелая, горячая рука — гораздо массивнее и увереннее, чем у Дианы — внезапно ложится ему между лопаток. — Ты просто грёбаный псих, чувак! Ты мой герой! Это Макс. Он сгребает Оскара за плечи, бесцеремонно притягивая к себе, словно младшего брата. — Сумасшедший Оскар вернулся на тропу войны, а? Как же хорошо, что в этот раз я стоял в стороне и просто смотрел на это шоу, — зубоскалит Ферстаппен, сияя своей самой ехидной улыбкой. Оскар выдыхает, чувствуя, как адреналин медленно покидает кровь, оставляя после себя лишь звон в ушах. — У меня были незакрытые счета с этим типом еще с Монреаля. Пора было поставить точку. — Красиво сработал, — раздается спокойный голос неподалеку. Это не Макс. Оскар оборачивается и видит Карлоса Сайнса. Испанец не спеша приближается к ним, заходя со спины голландца. — Ты молодец, Оскар. Думаю, твоя речь задушит большинство сплетен в зародыше. Теперь ты сможешь вернуться к гонкам, не отвлекаясь на этот шум. При виде Карлоса Оскар невольно напрягается. Тело реагирует быстрее разума — мышцы каменеют. Макс, не выпуская его плеч, наверняка чувствует эту дрожь. — Мы с Карлосом сидели в первом ряду этого кинотеатра, — добавляет Макс, явно пытаясь разрядить густеющий воздух. — Нам даже интервью прервали, чтобы показать твой выход. Спасибо, ты спас нас от скучных вопросов о шинах! Оскар кивает, но его взгляд намертво сцепляется со взглядом Карлоса. Даже несмотря на комплимент, присутствие пилота Williams вызывает у него зудящее чувство дискомфорта. — С Ландо... с ним всё в порядке? — спрашивает Оскар, имея в виду не только сход, но и то состояние, в котором Норрис покинул трассу. Макс тоже поворачивается к Карлосу, в его глазах вспыхивает некий нечитаемый интерес. Сайнс молчит несколько секунд, изучая Оскара с такой тщательностью, будто проводит техосмотр. — А ты бы как себя чувствовал? — наконец отвечает он вопросом на вопрос. — Потерять столько очков в первой же гонке после перерыва. Отдать инициативу главному сопернику из-за железяки, на которую ты не можешь повлиять... Как думаешь, он в порядке? Оскар хочет что-то вставить, но Макс бросает на него быстрый, острый взгляд. «Не задавай идиотских вопросов. И уж точно не задавай их тем, кто защищает Ландо как цербер». — Нет, конечно нет, — выдыхает Оскар, сдуваясь. — Я понимаю. Макс уже открывает рот, чтобы вставить какую-то очередную шутку, но его перехватывает механик Red Bull. — Джентльмены, прошу прощения, но долг зовет. Нам пора в гараж, — Макс машет рукой и уходит вслед за сотрудником команды. Оскар решает, что это идеальный момент, чтобы ретироваться. Ему совершенно не хочется оставаться наедине с Сайнсом. Но когда он уже делает первый шаг в сторону, Карлос сухо откашливается. — Подожди секунду, Оскар. Пожалуйста. Оскар замирает. Ему приходится остановиться и повернуться назад, уделяя испанцу всё своё внимание, хотя внутри всё вопит о том, что нужно бежать. — Я не хочу лезть не в своё дело, — начинает Карлос, подходя ближе. Он понижает голос до доверительного шепота, оглядываясь по сторонам. — И если бы Ландо узнал, что я с тобой об этом говорю, он бы, наверное, голову мне открутил. Он делает паузу, впиваясь взглядом в Оскара. — Но Ландо сейчас... он очень уязвим. Он потерян, Оскар. Совсем. Вся эта грязь с утечками, каминг-аут, проклятые трудности с машиной в начале сезона... Оскар чувствует, как за этими словами проступает невысказанное: «...и ещё ты со своей непредсказуемостью». — Я боюсь, что твоя пламенная речь в интервью может запутать его еще сильнее. Поэтому... пожалуйста. Не заманивай его в ловушку. Не давай ему ложных надежд, если не уверен. Это было бы слишком жестоко по отношению к нему. Слова Карлоса бьют Оскара наотмашь, словно пощечина. В ушах начинает шуметь, кровь мгновенно закипает, обжигая вены. — Заманивать? Я его заманиваю? — шипит он, делая шаг навстречу Карлосу. Теперь они стоят почти вплотную, глаза в глаза, и воздух между ними искрит от ненависти. — Это он клялся мне в любви, а на следующее утро сбежал, как последний трус! Это он требовал от команды, чтобы нас развели по разным углам на месяцы! Голос Оскара срывается, он уже почти кричит, и ему плевать, кто их услышит. Карлос остаётся невозмутимым, и это бесит еще сильнее. — Я совершал ошибки, я это признаю! Но, черт возьми, Карлос, Ландо — не единственный, кто здесь потерян! Мне пришлось бросить девушку, которую я перестал любить. И сразу после этого — или задолго до, я уже сам не знаю — я осознал, что я бисексуал! В двадцать четыре года, понимаешь?! Разве мне не полагается хоть немного времени, чтобы просто переварить этот факт?! — Оскар... — пытается вставить Сайнс, но Пиастри уже не остановить. — Видимо, нет! Потому что когда я наконец собрал себя по кускам и пришел к его дому, чтобы всё рассказать, там уже стояла очередь из желающих его утешить! Так что не смей обвинять меня в обмане. Я не играю с ним. Мне тоже... мне тоже чертовски больно. Последние слова вырываются из горла хриплым, животным рычанием. Оскар чувствует, как до боли стиснуты его челюсти — так, что зубы вот-вот раскрошатся. Карлос вздыхает, но взгляда не отводит. В этом молчании — странное уважение. — Трудно ломать стены, которые ты строил годами, Оскар. Особенно если ты строил их, чтобы просто выжить в этом цирке. Я понимаю, что ты чувствуешь. Но Ландо живет в этом аду гораздо дольше тебя. Отпустить страх — это не то, что делается по щелчку пальцев. Оскар чувствует, как его накрывает волна непонимания. — Страх? Чего ему бояться? — спрашивает он, и в его голосе больше нет ярости, только голая, незащищенная искренность. И вдруг его озаряет. Сердце в груди совершает болезненный кульбит. — Бояться... меня? Сайнс на мгновение колеблется, но затем выбирает честность — самую горькую из возможных. — Да. И тебя тоже. Оскар отшатывается, словно его ударили в открытую рану. Кажется, что он действительно истекает кровью прямо здесь, на гладком асфальте паддока. Ему хочется исчезнуть, раствориться, убежать туда, где слова больше не смогут причинять такую боль. Если такое место вообще существует. — Ты даже не представляешь, какую власть ты имеешь над ним, Оскар, — тихо говорит Карлос, глядя ему вслед. — И именно это делает тебя по-настоящему опасным для него. Оскар открывает рот, чтобы что-то возразить, но из лёгких будто выкачали весь воздух. Ни звука. Ни единого слова. Он просто разворачивается и уходит прочь, не прощаясь, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Весь оставшийся вечер слова Карлоса бились в его черепной коробке, как пойманные птицы — неумолимые, жестокие, лишающие покоя. Опасен. Это слово жгло его изнутри сильнее, чем любая обида.***
24 августа 2025 г. Самолет Оскара касается взлётно-посадочной полосы в Хитроу ровно в 15:34 по местному времени. В полете он не прикоснулся к еде — желудок скрутило тугим, негнущимся узлом, который отказывался принимать что-либо, кроме тревоги. Но здравый смысл подсказывал, что впереди изматывающий день. Поэтому, игнорируя полное отсутствие аппетита и тошнотворный комок в горле, перед самым выходом из аэропорта он покупает какой-то безвкусный, переоцененный сэндвич в одном из сетевых кафе. Он запихивает его в себя уже в такси, по пути в Блумсбери — конечный пункт его сегодняшнего паломничества, где в своей квартире его ждет Лили. Спустя полчаса Оскар выходит на тротуар. Расплатившись, он вежливо кивает водителю и уже заносит руку, чтобы захлопнуть дверь, когда тот вдруг подаётся вперёд, явно переборов смущение. — Эй, парень, погоди! Послушай, я знаю, что должен болеть за Норриса — британец всё-таки, — но ничего не могу с собой поделать. Я на твоей стороне, приятель! Покажи ему в Зандворте, на что ты способен! Жми на полную! Оскар выдавливает ответную улыбку. Он давно понял, что его узнали: водитель всю дорогу сверлил его странным взглядом через зеркало заднего вида, словно пытался сопоставить лицо из телевизора с этим бледным юношей на заднем сиденье. — Спасибо, — просто бросает он. Как только дверь закрывается, Оскар делает глубокий, судорожный вдох, пытаясь вытолкнуть из лёгких запах бензина и чужих ожиданий. Такси уносится прочь, оставляя его один на один со зданием, которое он знает до каждой трещинки на фасаде. За этими стенами — квартира Лили. Место, где он провел сотни дней и ночей, прячась от шума больших гонок, пользуясь тем, что отсюда рукой подать до Уокинга. Голос таксиста всё еще зудит где-то на периферии сознания, пока Оскар идет к домофону. Пальцы зависают над кнопками. Он знает код доступа наизусть, впечатал его в память на уровне инстинктов, но сейчас вводить его кажется... неправильным. Почти преступным. Поэтому вместо автоматического входа он нажимает на кнопку с фамилией «Zneimer». Проходит несколько долгих секунд, прежде чем динамик оживает голосом Лили: — Оскар? Вопрос риторический — домофон оборудован камерой, и она наверняка видит его растерянное лицо. — Да, это я. — Привет, — отзывается она, и в её голосе нет злости, только тихая усталость. — Поднимайся, дорогу ты знаешь. Когда он добирается до нужного этажа и звонит, Лили открывает почти мгновенно. Она улыбается — так же доброжелательно и мягко, как и всегда. — Рада тебя видеть, — говорит она, делая шаг навстречу для приветствия. Возникает секундная, мучительная заминка. Они колеблются, не зная, как теперь касаться друг друга и в итоге ограничиваются дежурным, почти формальным поцелуем в щеку. — Я тоже рад, — искренне отвечает Оскар, разглядывая её. — Ты отлично выглядишь. Лили продолжает улыбаться, пропуская его внутрь. — Я наконец-то закрыла тот проклятый проект. Теперь я снова могу дышать. Всё прошло успешно. Оскар кивает, чувствуя за неё неподдельную радость, но не находит в себе сил развить тему. Он не уверен, что сейчас подходящий момент — или что он вообще имеет право на долгие разговоры, поэтому просто оставляет слова при себе. — Входи же, не стой на пороге, — настаивает она. Оскар переступает порог и замирает. Квартира кажется болезненно знакомой, но в то же время — абсолютно чужой. Это странное, дезориентирующее чувство: он точно знает, сколько часов проспал на этом диване, сколько завтраков съел за этим столом, но всё это ощущается как чужой сон, подсмотренный через мутное стекло. Воспоминания размываются, превращаясь в историю какого-то другого Оскара, который еще не знал, что такое предательство и вкус чужих губ. Лили предлагает ему стакан воды. Он принимает его с благодарностью, чувствуя, как пересохло в горле. Сидя на кухне, они пару минут перебрасываются ничего не значащими фразами: её работа, безумный график Формулы-1, здоровье его сестер, дела её родителей. Всё слишком вежливо. Слишком гладко. До тошноты дружелюбно. Оскар решает, что пора заканчивать с прелюдиями. — Спасибо, что разрешила зайти, особенно так внезапно. И прости, что заставил тебя ждать. Последние месяцы были... скажем так, крайне напряжёнными. Лили делает глоток воды и ставит стакан на стол, внимательно глядя на него. — Могу себе представить. Не переживай из-за коробок, места здесь много. Просто я... — она слегка краснеет, отводя взгляд. — Я перенесла большую часть твоих вещей в кладовку. Не потому, что они мне мешали, нет, места действительно полно. Просто... вначале было тяжело натыкаться на них повсюду. Понимаешь? Оскар чувствует укол вины под ребрами. — Прости. Мне стоило забрать их раньше. Лили отмахивается от его извинений быстрым жестом. — Нет-нет, я не к тому. Просто надеюсь, что ничего не разбила. Некоторые вещи выглядели хрупкими. Я уже упаковала несколько коробок. Проверь всё и если я что-то упустила в комнатах — просто скажи, я принесу. — Не волнуйся, — отвечает он, чувствуя, как внутри ворочается глухая тоска. — Спасибо. Все твои вещи здесь, в моей сумке, — он кивает в сторону гостиной на свою дорожную кладь. — Похоже, я оставил у тебя гораздо больше жизни, чем ты у меня. Лили улыбается, прикусывая губу — этот жест Оскар видел тысячу раз, он всегда означал, что она сдерживает какой-то вопрос. — Лили, пожалуйста. Я вчера свалился тебе на голову с этим сообщением, наверняка испортил все планы. Если хочешь что-то спросить — спрашивай прямо. Она тихо смеется, качая головой. — Ты не испортил мне выходные, идиот. Но да, мне любопытно. Почему именно сейчас? К чему такая внезапная спешка спустя два месяца тишины? Вопрос бьет не в бровь, а в глаз. Два месяца он жил в каком-то лимбе, а вчера вдруг взорвался требованием забрать вещи. — Я месяцами жил в подвешенном состоянии. Блуждал в тумане, не понимая, куда идти. И дело не только в нашем расставании, ты же понимаешь... — он не станет рассказывать ей о Ландо. Не станет описывать ту катастрофу, что произошла вчера. Он не хочет быть претендентом на титул «Худший бывший в истории». — Пришло время возвращать контроль над своей жизнью. Забрать вещи — это первый шаг. Своеобразная очистка территории. Не знаю, звучит ли это логично, но я так чувствую. Лили смотрит на него с мягким пониманием. — Для меня это звучит абсолютно логично. В кухне воцаряется тишина. Но она не давит, не душит — это была комфортная, почти целебная пауза. Когда Оскар щелкает выключателем в кладовке, свет выхватывает из темноты целую гору коробок. — Ого, — бормочет он. — Вот это масштаб. Ему явно придется нанимать фургон, чтобы переправить всё это в аэропорт. Он начинает методично проверять содержимое, вскрывая картон одну за другой. Одежда, ворох мерча McLaren, видеоигры, приставка, которую он когда-то подарил Лили, книги, исписанные блокноты... личные обрывки его жизни. На дне обнаруживаются фотографии в рамках — семья, друзья, те мелкие безделушки, которые когда-то делали эту квартиру общим домом. В какой-то момент, пытаясь выпрямиться, он задевает локтем коробку, стоящую на самом верху. Она соскальзывает и с глухим, тяжелым стуком рушится на пол. Звук бьющегося стекла внутри режет слух, не оставляя сомнений в масштабе разрушений. — Всё в порядке? — доносится голос Лили из комнаты. — Да, — бросает Оскар, наклоняясь к коробке. Но когда он разрывает скотч и заглядывает внутрь, ему хочется забрать свое «да» обратно и заменить его на крик. Нет. Ни черта не в порядке. Всё просто ужасно. Если бог существует, думает Оскар, то у него крайне специфическое, садистское чувство юмора. Среди свитеров, разбросанных по полу, блестят острые осколки стекла. Деревянная рама расколота пополам, как его собственная жизнь. Из-под обломков выскользнула фотография. Оскар узнает её мгновенно. Бахрейн. Их первая совместная гонка. Снимок зернистый, некачественный — Андреа сделал его на свой телефон, а не на камеру профи. Зачем-то Стелла настоял на этом кадре, словно чувствовал, что этот момент станет историей. Сама гонка тогда стала полным провалом: Оскар сошёл, Ландо приплёлся семнадцатым. Он осторожно тянется к снимку, стараясь не порезать пальцы о стекло. На фотографии Оскар смотрит прямо в объектив, пытаясь изобразить уверенность. А Ландо... Ландо смотрит на него. С таким выражением лица, которое Оскар тогда не заметил, а сейчас не может развидеть. Когда горячая, соленая капля падает на его собственное лицо на бумаге, Оскар понимает, что он плачет. Рыдания беззвучно сотрясают его плечи. Он аккуратно складывает фотографию и прячет её глубоко в карман джинсов. Дверь кладовки приоткрывается. Лили стоит на пороге, глядя на него с сочувствием. — Ты уверен, что не хочешь остаться на ночь? Мотаться туда-обратно за один день — это слишком тяжело, Оскар. Он делает всё, чтобы она не увидела его покрасневших глаз. Шмыгает носом, поспешно отворачиваясь и делая вид, что чихает от пыли. — Нет, всё нормально, честно. Мне нужно быть в Монако сегодня. А оттуда — сразу в Нидерланды. Нужно готовиться. Работа не ждет. Уже по пути в Монако, устроившись в кресле самолета, Оскар достаёт смятый снимок из кармана. Он снова и снова вглядывается в эти лица. Грусть, которая душила его в кладовке, начинает мутировать, превращаясь во что-то другое. Жалость — к этим двум невинным детям на фото, которые еще не знают, сколько боли они причинят друг другу в ближайшие годы. Ярость — потому что теперь, вместо того чтобы греться в лучах того взгляда, которым Ландо смотрел на него тогда, он видит только испуганное, перекошенное лицо Норриса вчерашней ночью. Лицо человека, пойманного с поличным, когда за дверью стоит кто-то другой. Смущение. Унижение. Горький привкус поражения. Он с силой комкает фотографию в кулаке, превращая её в бумажный шарик. Но не выбрасывает. Снова прячет в карман. А через пару часов, когда его накрывает свинцовая усталость, он просто об этом забывает. До поры до времени.***
31 августа 2025 года. Оскар возвращается в свой гостиничный номер в какой-то лихорадочной спешке, словно за ним гонятся все камеры мира. С момента окончания гонки прошло всего несколько часов, но асфальт Зандворта всё ещё будто жжёт подошвы, а в ушах стоит гул трибун, смешивающийся с пульсацией крови в висках. Он захлопывает дверь, и этот щелчок замка — единственный звук, который он готов сейчас выносить. Телефон в кармане не просто вибрирует — он бьётся в конвульсиях. Уведомления сыплются градом. Многие строчат в экстазе, припоминая каждое его слово в пресс-центре, смакуя детали, которые сам Оскар уже едва помнит из-за адреналинового тумана. Другие — те, кто дома, в Австралии — пробиваются сквозь цифровую стену, потому что не получали от него ни весточки уже несколько недель. Оскар смотрит на экран затуманенным взглядом. Он игнорирует их. Это не злость, не высокомерие «звезды» и даже не лень. У него просто, черт возьми, нет кожи, чтобы встретиться с ними лицом к лицу — даже через бездушный текст СМС. Он не чувствует себя Оскаром Пиастри. Он чувствует себя набором разобранных шестерёнок, которые кто-то высыпал на ковёр. Нужно собрать всё это в единый механизм, найти ту самую деталь, которая встанет на место с нужным звуком, прежде чем он снова сможет притворяться «нормальным» для тех, кто его любит. Он падает на край кровати, телефон едва не выскальзывает из влажных ладоней. Экран горит, ослепляя. Входящие сообщения: Марк Уэббер: Сегодняшнее интервью было запланировано? Я так не думаю, Оскар. Пожалуйста, ПЕРЕСТАНЬ отклоняться от сценария! Это был опасный дрифт по тонкому льду. Давай поговорим, если у тебя ещё осталось хоть немного здравомыслия. Жду звонка. Сейчас. Хэтти Пиастри: Оскар, МАТЬ ТВОЮ, ПОЖАЛУЙСТА. Я в курсе, что ты не испарился, потому что мы видим твою невозмутимую физиономию каждые чертовы выходные в 4К, но я больше не могу вывозить маму. Она в предынфарктном состоянии от твоего молчания. ПОЗВОНИ ЕЙ. СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ. Кинь хотя бы палец вверх в ответ на это сообщение, чтобы я могла сунуть ей телефон под нос и сказать: "Смотри, твой робот-сын подает признаки жизни!". Просто сделай это, иначе я прилечу и сама вставлю тебе сим-карту в ухо. Макс Ферстаппен: С Сайнсом всё в порядке? Надеюсь, он не откусил тебе голову и не съел заживо после того, как я оставил вас двоих в том серпентарии. Ты выглядел так, будто готов вызвать его на дуэль на гаечных ключах. Дай знать, если тебе понадобится алиби Андреа Стелла: Спасибо тебе за то, что ты сделал сегодня. Это было... смело. Мы обсудим последствия позже, а пока просто выдохни Дениз Лонгботтом: Во-первых: Оскар, перестань отклоняться от сценария. Я не шучу, когда говорю, что у меня давление скачет до стратосферы и мой кардиолог всерьез обеспокоен моей выживаемостью в этой команде. Во-вторых: ты сегодня был просто чертовой легендой. Графики общественного мнения улетают в космос. Весь интернет хочет от тебя детей. Но! Больше. Никогда. Так. Не. Делай. Понял? Мама: Оскар, милый... Я всё понимаю. Расставание с Лили — это больно, это тяжело и я знаю, как тебе нужно пространство, чтобы всё переварить. Но я просто хочу услышать твой голос. Хоть на секунду. Это действительно слишком много, о чем я прошу своего сына? Оскар пролистывает это всё, чувствуя, как внутри нарастает душная, липкая тяжесть. Мамино сообщение обжигает сильнее всего, но он всё равно не нажимает «ответить». Пальцы замирают над клавиатурой, а потом он просто блокирует экран. Тьма. Оскар чувствовал себя так, словно за плечами у него была не одна гонка, а целая жизнь, прожитая на износ. В голове звенело. Единственное, чего хотелось — это упасть в кровать и просто перестать существовать на несколько часов. Впасть в кому. Провалиться в мягкую, беспросветную темноту матраса, который сейчас казался ему самым желанным объектом во вселенной. Он уже почти ощущал этот хлопок простыней кожей, как вдруг три резких, бесцеремонных удара в дверь заставили его вздрогнуть. Позвоночник отозвался неприятным покалыванием. Оскар выдохнул, прикрывая глаза. Этот стук невозможно было перепутать. Только один человек в этом паддоке обладал достаточной дерзостью, чтобы вот так вламываться в его личное пространство, когда стрелки часов едва перевалили за вечернюю отметку. — Открыто! — крикнул он, надеясь, что голос не слишком выдает его запредельную усталость. Дверная ручка повернулась с тихим щелчком и в номер вошёл Ландо. Оскар даже не удивился. Британец выглядел... домашним. На нем были свободные спортивные штаны и эта нелепая, огромная красная толстовка, в которой он буквально тонул, как ребенок в папиных вещах. Его кудри — всё еще влажные после душа — беспорядочно падали на лоб, стирая с лица привычную маску гонщика Формулы-1 и делая его до нелепости молодым. Ландо замер на пороге, его взгляд впился в Оскара, сканируя, проверяя почву — не вышвырнут ли его прямо сейчас? Убедившись, что Оскар не тянется за ботинком, чтобы запустить в него, Ландо осторожно прикрыл дверь, придерживая ее рукой, чтобы замок не лязгнул слишком громко. — Сейчас подходящее время? — спросил он, и в его голосе проскользнула та самая неуверенность, которую он всегда пытался спрятать за шутками. Оскар неопределенно повел плечом. — Я собирался лечь спать, но... раз уж ты здесь, продолжай. Ландо тут же сощурился, голова склонилась набок — жест, подозрительно напоминающий птичий. — Сейчас девять тридцать, Оскар. Ты серьезно? Ты же не пенсионер в санатории. Оскар издал короткий, сухой смешок, больше похожий на фырканье. — Если бы мне не пришлось тратить время на еду и душ, я бы уже видел третий сон в восемь вечера. Он отвернулся, чувствуя, как этот пристальный взгляд жжет лопатки. Подошёл к шкафу, распахнул дверцы. Ему не нужно было переодеваться — на нем и так уже были шорты и футболка, — но руки требовали какого-то занятия. Шкаф стал его убежищем, деревянной ширмой от той странной, вибрирующей энергии, которую Ландо принес с собой. Смотреть ему в глаза сейчас было опасно — можно было ненароком признать, что он чертовски рад его видеть. — Так тебе что-нибудь нужно? — бросил Оскар через плечо, пытаясь придать голосу деловитость, мол, говори быстрее и уходи, у меня тут свидание с подушкой. Ландо не ответил. Вместо этого Оскар услышал шаги. Тихие, вкрадчивые, почти кошачьи. Ландо входил вглубь комнаты, сокращая дистанцию, захватывая территорию. — Мне нужно знать, почему ты сегодня сказал всё это, — голос британца понизился, стал каким-то густым, лишенным той утренней агрессии, с которой он врывался к нему в пятницу. В голове Оскара тут же всплыли слова Сайнса. Тихий, предостерегающий голос Карлоса: То, что ты сказал в интервью, может его запутать. Не вводи его в заблуждение, Оскар. Это жестоко. Жестоко. Как будто вся их история не была соткана из маленьких, изощрённых жестокостей. — Не мог бы ты уточнить? О чем именно ты говоришь? — Оскар потянул на себя какой-то ящик. Совершенно пустой или забитый носками — неважно. Главное — занять пальцы. Он тянул время, лихорадочно соображая, как не выдать себя. Ландо подошёл еще ближе. Теперь Оскар чувствовал тепло его тела даже через плотную ткань толстовки. — У тебя был идеальный шанс размазать меня, Оск. Первый репортёр буквально подставил мою шею под твой нож. А тот второй ублюдок? Он только и ждал, чтобы ты подтвердил, какой я эгоистичный мудак. Почему ты этого не сделал? Пальцы Оскара до белизны костяшек вцепились в ручку ящика. Внутри всё сжалось. Опять. Опять они ходят по этому бесконечному кругу, как по треку, где нет финишного флага. Ницше со своим вечным возвращением, наверное, злорадно ухмылялся бы, глядя на них. Два идиота из McLaren, запертые в одной и той же петле обид и недомолвок. — Что это за вопрос вообще? — Оскар всё еще не оборачивался, его голос звучал глухо. — Зачем мне на тебя нападать? Мы обещали Андреа, что прекратим этот цирк. Мы взрослые люди, профессионалы. Я просто выполняю свою часть сделки. Ты бы на моем месте поступил точно так же. Он добавил это последнее предложение, словно ставя точку, но сам почувствовал, как оно повисло в воздухе фальшивой нотой. — Ты уверен? — голос Ландо прозвучал прямо за его спиной. Это была провокация. Та самая, из их прошлого в Дорсете. Но тогда слова кололи льдом, а сейчас в них чувствовалось что-то другое. Какая-то липкая, жаркая пульсация, заставляющая сердце Оскара сбиваться с ритма. И Оскар, черт возьми, повелся. Опять. — Я не уверен, если честно, — он резко сжал челюсти так, что зубы скрипнули. — Но я хочу верить, что тебе хотя бы не плевать на Андреа и команду, даже если на всё остальное ты забил. Ландо издал звук, средний между смешком и стоном досады. Он был уже совсем рядом. Оскар почти чувствовал его дыхание на своей шее. — Ты намекаешь, что мне на тебя наплевать? Серьезно? Ты совсем ебанулся, Оскар. Насколько я помню, не я тут бегаю от людей, как от чумы, и не я играю в молчанку неделями. Это был предел. Дамбу прорвало. Оскар развернулся так резко, что в шее что-то хрустнуло. Ландо стоял почти вплотную к кровати, его лицо было совсем близко — огромные глаза, в которых сейчас плескалось что-то невыносимое. Слова Сайнса о «власти над Ландо» вспыхнули в мозгу и тут же сгорели в пламени ярости. — Что?! — прошипел Оскар, его голос дрожал от сдерживаемого крика. — Это ты манипулировал всей командой, чтобы месяцами — ты слышишь? — месяцами притворяться, что меня не существует! Не день, не два. Ты вырезал меня из своей жизни, как лишний кадр. Он зашагал по комнате, размахивая руками, не в силах больше удерживать этот поток внутри. — Ты даже не дал мне грёбаного шанса понять, что со мной происходит! К черту всё, Ландо, я всю жизнь думал, что мне нравятся женщины, а потом появляешься ты, и мой мир разлетается на куски. А тебе было плевать! Тебя волновало твое эго, твои обиды. А как же моё «путешествие к самопознанию»? Кто-нибудь спросил, каково мне было? Ты отвернулся именно тогда, когда я тонул! Оскар задыхался, слова вылетали рваными кусками. Фраза «но я был рядом с тобой, когда тебе было плохо» застряла в горле, но она буквально вибрировала в воздухе, неоновая и кричащая. — А потом? Когда я наконец нашёл в себе силы, когда я пришел к тебе, чтобы вывалить всё это дерьмо, признаться в чувствах... что я увидел? Твоего ебучего дружка? Какой изысканный сюрприз, Лан! Просто блестящий ход! Его разносило. Он чувствовал себя как вышедший из-под контроля болид, у которого отказали тормоза. Он хотел договорить, хотел поставить точку в этом затянувшемся шоу, чтобы завтра просто сесть в машину и не думать о том, как болит в груди. Ландо молчал. Он просто стоял и смотрел — изучающе, почти беспристрастно, хотя в глубине его зрачков что-то лихорадочно металось. — Зачем ты ездил в Лондон? — вдруг спросил он. Тихо. Совершенно не в тон его тираде. Оскар замер на месте, не веря своим ушам. Воздух со свистом вылетел из лёгких. — Черт возьми, Ландо! Ты серьезно?! — он в ярости хлопнул дверцей шкафа, так что звук эхом отозвался в ванной. — Ты хоть слово услышал из того, что я сейчас на тебя выплеснул? Тебя волнует только этот чертов Лондон? Но Ландо был непреклонен. Он начал двигаться за ним, кружа по комнате, не давая Оскару уйти от ответа. Это было похоже на какой-то дикий, первобытный танец хищника и жертвы, где роли менялись каждую секунду. — Зачем. Ты. Ездил. В Лондон? — повторил он, чеканя слова. Оскар остановился, тяжело дыша. Гнев давал ему опору, не позволяя рухнуть прямо здесь. — А тебя это, блядь, вообще колышет? Ландо вскинул брови, и на его лице промелькнула такая острая, нескрываемая обида, что Оскару на секунду стало тошно. — Какой же это тупой вопрос, — пробормотал британец, резко разворачиваясь к двери. Он выглядел так, будто готов сдаться. Но Оскар не мог этого позволить. Инстинкт сработал быстрее мозга. Он выбросил руку вперёд и мёртвой хваткой вцепился в левое запястье Ландо. Пальцы сомкнулись на тонкой коже, чувствуя быстрый, сумасшедший пульс под ней. — Я видел Лили, — выплюнул он, почти признаваясь в преступлении. Ландо замер. На долю секунды его плечи опали, а потом он начал дергаться, пытаясь вырвать руку. — Отпусти меня, Оскар. Пусти! — Боже, Ландо, да успокойся ты и дай мне договорить! — Оскар сжал его руку еще сильнее, чувствуя, как внутри всё дрожит. — У нее осталась половина моих вещей. После той субботы... после того, что произошло между нами... — он сглотнул, чувствуя, как трудно даются слова, — мне нужно было вернуть себе контроль. Я написал ей, мы встретились буквально на пару часов. Я просто забрал свои коробки. Я провел в дороге до аэропорта больше времени, чем в её квартире. Мне нужно было завершить это. Понимаешь? Поставить точку, чтобы начать дышать. Ландо перестал вырываться. Он медленно повернулся, и их взгляды столкнулись — два грозовых фронта. — Почему после субботы? — его голос надломился. Намек на ту ночь, на их близость, на всё то невысказанное электричество ударил под дых. — Потому что я понял, что не могу жить в этом подвешенном состоянии, — выдохнул Оскар, чувствуя, как ярость сменяется опустошающей нежностью. — Ты не выдумал то, что между нами происходит. Я это признаю. Мне просто нужно было время, чтобы это переварить, а ты... ты просто выбил у меня почву из-под ног. Он смотрел на Ландо, и его глаза жгло, но он держался. Не здесь. Не сейчас. — Ты разбил мне сердце, Лан. Ты вообще это понимаешь? Ты меня просто уничтожил. Напряжение в комнате стало почти физическим, оно давило на барабанные перепонки. Ландо смотрел на него, и вдруг его рука, та самая, что была в хватке Оскара, перехватила запястье Пиастри в ответ. Это было странное, отчаянное сцепление — они держали друг друга за предплечья, образуя замкнутый контур. Красный рукав толстовки Ландо казался пятном крови на фоне бледной кожи Оскара. Это был их способ связи, когда слова заканчивались и оставалась только телесная, животная потребность чувствовать: ты здесь, ты живой, ты мой. — Тот парень... в ту ночь... он никто, Оскар. Клянусь тебе, — Ландо заговорил быстро, сбивчиво, словно боялся, что его перебьют. Он набрал в грудь воздуха, как перед прыжком в бездну. — Да, я позвал его. Я хотел, чтобы он пришел и мы переспали. Сердце Оскара пропустило удар, а потом пустилось вскачь, в висках застучало. Старая обида вскипела внутри, но Ландо, почувствовав это, сжал его руку так сильно, что стало больно. Не уходи. Слушай меня. — Он просто знакомый. Мы пересекались в клубах, пили вместе. Фьютрелл всё твердил мне: «Попробуй с ним, тебе станет легче». Хочешь знать, почему я согласился? — Ландо сделал шаг вперед, почти касаясь грудью Оскара. — Потому что я не мог выкинуть тебя из головы. Ни на секунду. Я думал, если я буду избегать тебя, если найду кого-то другого, это пройдет. Но стало только хуже. Эти месяцы... когда я смотрел на тебя с Лили, когда листал твои соцсети, когда видел тебя в паддоке и понимал, что ты для меня недосягаем... это был ад. Я никогда не был так несчастен. Он снова судорожно вздохнул, его голос дрожал. — Я чувствовал себя в тупике. Я боялся вернуться к тебе, потому что знал: если в этот раз ничего не выйдет, я просто не соберу себя по кускам. Да, в ту ночь я позвал его. Но как только я нажал «отправить», меня чуть не вывернуло. Мне было противно от одной мысли, что он меня коснётся. Я бы выставил его, даже если бы ты не пришел. Но ты пришел... и всё снова взорвалось. Оскар слушал, впитывая каждое слово, каждую интонацию. Он хотел верить. Каждая клеточка его тела кричала о том, что это правда. — Ты меня боишься? — шепотом спросил он, и этот вопрос прозвучал интимнее, чем любое признание. Ландо замер. Его зрачки расширились. — Нет... или да. Я не знаю. Я боюсь того, что ты со мной делаешь. Боюсь, что я для тебя просто этап, просто эксперимент, «ступенька» на пути к чему-то другому. Я не переживу, если окажется, что для тебя это не так важно, как для меня. Потому что... Он замолчал, не в силах закончить фразу, которая и так висела между ними, огромная и очевидная. Оскар почувствовал, как внутри него что-то окончательно встало на место. Та самая деталь пазла. Он сократил последние сантиметры между ними, его хватка на предплечье Ландо стала собственнической, твердой. — Чем я могу помочь, — голос Оскара теперь был спокойным, глубоким, вибрирующим от уверенности, — чтобы ты больше никогда не боялся? Тишина в номере стала другой. Она больше не была пустой. Она была наэлектризованной, тяжелой от желания и нежности, которую они больше не могли — и не хотели — сдерживать. Ландо не отвечает словами — слова сейчас кажутся слишком грубыми, слишком тяжёлыми для того тонкого электричества, что звенит между ними. Он на мгновение отводит взгляд, и Оскар чувствует это физически: как внимание британца смещается, как его глаза медленно, почти ощутимо скользят по его губам. Это длится долю секунды, а затем аквамариновый цвет возвращается, яркий и опаляющий. Один палец Ландо — робко, едва касаясь — проводит по коже Оскара и этот микроскопический контакт ощущается как удар током. На этот раз Оскар больше не ждёт. Он берёт контроль в свои руки. С силой, рождённой неделями подавления, он притягивает Ландо к себе, используя их переплетённые руки как рычаг и впивается в его губы резким, жадным поцелуем. Контроля нет. Есть только огромный, зияющий голод. Рот Ландо открывается навстречу мгновенно, стоит языку Оскара коснуться его губ. Они сталкиваются языками, исследуя, пробуя, облизывая зубы и нёбо — это больше похоже на схватку, чем на нежность. Ландо высвобождает левую руку, разрывая их захват, чтобы найти новую точку опоры: его ладони проскальзывают под футболку Оскара. Сначала они обжигают живот, а затем медленно, дразняще поднимаются к груди. Эти руки такие же горячие, как и его рот, как и всё, что сейчас происходит в этой комнате. Когда пальцы Ландо начинают нежно, почти невесомо поглаживать соски, Оскар чувствует, как внизу живота всё скручивается в тугой узел. — Черт... — выдыхает он прямо в лицо Ландо. Британец улыбается — Оскар не видит этого из-за близости, но чувствует, как меняется изгиб его губ под его собственными. Но через секунду Ландо снова становится серьезным, его взгляд темнеет. — Вот это, — шепчет он, задыхаясь, прямо в его губы, — это ничего не изменит. Ты же понимаешь? Глаза Оскара распахиваются. Он смотрит на Ландо и любая логика, любая крупица здравого смысла окончательно рассыпается в прах. Каждый вдох пропитан запахом Ландо — смесью его геля для душа и того самого специфического аромата «британского солнца», который Оскар узнал бы из тысячи. Его член становится каменным, болезненно упираясь в ткань шорт. Вид Ландо сводит с ума: растрепанные кудри, горящие щеки и зрачки, расширившиеся настолько, что от аквамарина остался лишь тонкий ободок. Они замирают. Две секунды вечности. Затем Оскар снова накрывает его губы, но теперь движение медленное, тягучее. Нежнее. На этот раз это похоже на тот самый «первый» поцелуй, о котором пишут в книгах — без животной ярости, но с запредельной глубиной. Ландо посасывает его нижнюю губу, а затем, издав тихий стон, опускается к челюсти Оскара. Его поцелуи — влажные, настойчивые — спускаются к шее. Оскар инстинктивно запрокидывает голову, открывая ему доступ, позволяя оставлять метки там, где Ландо захочется. Руки британца продолжают свой танец: под рубашкой, по бокам, по животу. Одежда мешает. Она кажется лишней кожей. Оскар срывает футболку через голову, и Ландо тут же припадает губами к его грудным мышцам. Он слизывает капельку пота, находит сосок, ласкает его языком, а затем внезапно прикусывает. — Черт! — Оскар дёргается, по телу пробегает волна жара. Ландо снова улыбается, и Оскар чувствует форму этой улыбки на своей коже. — Ты чувствительный, — замечает он таким тоном, будто сделал самое прекрасное открытие в своей жизни. Оскар подхватывает его под подбородок, заставляя поднять голову. Он смотрит на него сверху вниз, и вид Ландо в таком положении — покорного, но в то же время властного в своем желании — делает эрекцию невыносимой. — Иди сюда, — приказывает Оскар. Ему не нужно уточнять. Ландо читает его мысли. Он позволяет Оскару подхватить себя, обхватывает его шею руками и прижимается лицом к его плечу, продолжая осыпать поцелуями ключицы, пока Оскар несёт его к кровати. На матрас они падают вместе. Оскар нависает сверху, следя, чтобы Ландо было удобно, пока их взгляды остаются сцепленными, словно страховочный трос. Оскар начинает стягивать с него эту огромную красную толстовку. Под ней — ничего. Только чистая кожа и бешено бьющееся сердце. Ландо помогает ему, его движения медленные, почти торжественные. Наконец Оскар прерывает зрительный контакт. Увидеть Ландо под собой таким — обнаженным по пояс, тяжело дышащим — это слишком. Он опускается ниже, начиная лизать его грудь, спускаясь всё ниже и ниже. — Боже, Оскар... — Ландо вздрагивает, его голос звучит надломленно, отчаянно. Оскар поднимается, дарит ему короткий, нежный поцелуй в губы и снова уходит вниз. Шея, грудина, ребра, живот, пупок. Он оставляет след из влажных, медленных поцелуев, и каждый из них вырывает у Ландо новый стон. — Мне это снится, — шепчет Ландо сквозь стоны, зарываясь пальцами в волосы Оскара. — Мне точно снишься ты... У Оскара кружится голова. Реальность плывет. Он цепляется пальцами за простыни, чтобы не потерять равновесие в этом океане ощущений. Через мгновение он избавляет Ландо от штанов. Эрекция британца предстает перед ним во всей красе, и сердце Оскара, и без того работавшее на пределе оборотов, делает кульбит. Он на секунду колеблется. Ландо замечает это. — Оскар? — Я никогда... — начинает Оскар, но Ландо приподнимается, ловя его взгляд. — Тебе не нужно, — мягко говорит он. Внутри Оскара что-то болезненно сжимается. Это слово на «Л» — любовь — оно уже здесь, оно горит в лёгких, но он боится произнести его вслух после всей их боли. Ему не «нужно», Ландо прав. Но он хочет. Боже, как же он хочет этого. Оскар уверен, что никогда в жизни не чувствовал себя таким... настроенным на победу. В ответ он просто развязывает шнурок на своих шортах, не сводя глаз с Ландо. Это вызов. Это обещание. У Ландо от удивления приоткрывается рот. — Ты великолепен, — выдыхает он и в его голосе слышны настоящие слезы восторга. Оскар тихо смеётся — короткий, нервный звук. Он стягивает с Ландо остатки одежды. Когда их тела наконец соприкасаются без преград, Оскар замирает, вдыхая. Он видел пенисы раньше — раздевалки, спорт, никакой интриги. Но этот... этот был первым, который он хотел ощутить на вкус. — Скажи мне, если я сделаю что-то не так, — просит он шепотом. — Оск, правда... тебе не обяза... — Ландо не успевает договорить, потому что рот Оскара полностью обхватывает головку. — Черт возьми! — британец буквально теряет контроль, его таз непроизвольно дёргается вверх. — Чёрт, чёрт, чёрт... Оскар замирает на несколько секунд, работая языком, пробуя на вкус эту новую реальность. Он никогда не делал минет, но он точно знает, что нравится ему самому. Он просто меняет перспективу. Язык скользит по всей длине и Ландо продолжает повторять его имя как молитву. Оскар на мгновение замирает, боясь причинить боль. — Что? Но Ландо только крепче вцепляется в его волосы правой рукой, а левой сминает простыни. — Нет, пожалуйста... продолжай, не останавливайся! Это ощущение — рука Ландо в его волосах, то направляющая, то тянущая — смывает последние капли стеснения. Оскар отдается инстинктам. Он ласкает его, сосредотачиваясь на самых чувствительных местах, а затем, набравшись смелости, берет его глубже. Столько, сколько позволяет горло. — Ебать, Оскар... — слова Ландо прерываются кашлем Оскара, когда тот отстраняется, чтобы глотнуть воздуха. И снова назад. Язык, слюна, рука, обхватывающая основание — Оскар чувствует себя исследователем, который нашёл сокровище. Реакции Ландо для него как высокооктановое топливо. Через несколько минут Ландо резко тянет его за волосы. — Стоп! — приказывает он серьезно. Оскар мгновенно поднимает голову, в глазах тревога. — Я сделал больно? — Нет. Черт возьми, нет, Оск. Но я сейчас кончу. Прямо сейчас. Оскар не может сдержать победную улыбку. Гордость распирает грудь. — Иди сюда, — зовет Ландо. Оскар забирается обратно, и они снова сливаются в поцелуе. Вкус Ландо на губах Оскара — это самый безумный наркотик в мире. — Ты хочешь, чтобы я...? — начинает Ландо, но Оскар решительно качает головой. На лице Ландо на миг мелькает тень разочарования и Оскар спешит исправиться. — Лан, нет... я хочу... — он чувствует, как краснеет. Щеки пылают, пульс бьет в уши. Он опускает голову, не в силах вынести этот пронизывающий взгляд. Ландо снова читает его как открытую книгу. — Я хочу, чтобы ты меня трахнул. Оскар вскидывает голову и снова целует его — на этот раз с какой-то яростной благодарностью. Мысли несутся вскачь. — Нам нужно найти... что-то... — бормочет он, имея в виду защиту. — Я чист, Оскар. Клянусь. Я ни с кем не был с последних тестов. И ты тоже, — Ландо благоразумно не упоминает Лили и те пять лет верности. Сейчас это лишнее. Оскар кивает. Его анализы тоже в порядке. — Но... — Ландо тяжело дышит. — Смазка. Нам нужна смазка. У тебя есть? Оскар уныло качает головой. Черт. — Прости, я... мы можем не делать этого, если... Ландо перебивает его, нежно касаясь щеки. — Нет, Оск. Пожалуйста. Я этого хочу. Я хочу чувствовать тебя внутри. Я схожу с ума от одного ожидания. Оскар тоже сходит с ума. Каждый звук Ландо делает его эрекцию всё более болезненной и твердой. — Как нам...? — Медленно, — шепчет Ландо. — Начни... начни с языка. Потом палец. Потом два. Я буду говорить тебе, что делать. Лицо Ландо становится пунцовым и Оскару кажется, что это самое трогательное зрелище во вселенной. Перед тем как спуститься, он снова впивается в его губы, кусая их. Ландо выгибается навстречу, прижимаясь бедрами к Оскару. Контакт их возбужденных тел заставляет их обоих дрожать. Оскар наконец сбрасывает свои шорты. Он чувствует себя уязвимым под взглядом Ландо, но тот смотрит на него так, словно перед ним не гонщик, а античная статуя. — Ты великолепен, — повторяет британец. Оскар опускается к его ягодицам. — Подними мне ноги и... — Да знаю я, знаю, как это работает! — фыркает Оскар, вызывая у Ландо короткий смешок. — Тогда не тяни! Оскар подчиняется. Его язык начинает исследовать вход в тело Ландо и британец тут же издает стон, полный чистого наслаждения. Оскар не выдерживает и начинает ласкать себя рукой, сбрасывая лишнее давление. — Теперь палец. Медленно. Оскар вводит указательный палец, действуя предельно осторожно. — О боже... — голос Ландо срывается на фальцет. — Больно? — Нет. Нет! Продолжай. И Оскар продолжает. Он входит до конца, исследует, начинает медленно имитировать толчки. Сопротивление постепенно тает, тело Ландо принимает его. — Плюнь на него, — командует Ландо. Оскар повинуется. Скользкость, жар, стоны — всё смешивается в один безумный коктейль. Из него самого уже выделяется предсеменная жидкость, он на грани, хотя даже не начал по-настоящему. — Попробуй второй. Два пальца оказываются внутри Ландо. Ритм нарастает. В какой-то момент Оскар нащупывает небольшое уплотнение внутри, и Ландо выдает такой стон, что у Оскара подгибаются колени. — Ебать! Оскар меняет угол, раз за разом попадая в эту точку. Ландо мечется по кровати. Оскар замечает жидкость на его животе — Ландо был близок к тому, чтобы кончить просто от этого. Не вынимая пальцев, Оскар наклоняется и слизывает её, глядя Ландо прямо в глаза. — Трахни меня. Сейчас же. Оск, я больше не могу... пожалуйста! Оскар прикусывает губу, кивая. Сердце колотится где-то в горле. — Как ты хочешь...? — Вот так. Глядя на тебя. Я хочу видеть твои глаза. Оскар вытаскивает пальцы и Ландо издает звук, полный такого отчаяния, что Оскар готов горы свернуть ради него. — Ты когда-нибудь делал это? — спрашивает Ландо. — Нет, — честно признается Оскар. — Хорошо. Медленно. Будет немного больно без смазки. Начни плавно, я скажу, если что. Оскар приближается, направляя себя рукой. Когда головка касается входа, они оба стонут в унисон — этот звук пробирает до костей. — Пожалуйста, Оскар, вставь... я сейчас сдохну... Оскар начинает входить. Глаза Ландо расширяются, и Оскар замирает, боясь боли. — Еще, — приказывает Ландо. Оскар продвигается до середины. — Стоп. Он замирает. Десять секунд тишины и неразрывного взгляда. — Продолжай. Оскар входит полностью. Ландо выдыхает всё напряжение мира. — Давай же, трахай меня. Медленно. И Оскар начинает. Мучительно медленно поначалу. Это кажется чем-то священным. Тезис и антитезис в одном теле. Удовольствие течет между ними, как ток в сообщающихся сосудах. Ритм ускоряется. Пот течет по вискам. — Оск, Оск, ты невероятен... — Ландо, конечно, не может молчать. Он болтает даже сейчас, и это заставляет Оскара улыбнуться. Оскар же молчит. Он сосредоточен. Он ловит каждое движение Ландо, подстраиваясь под него, вычисляя идеальный угол, чтобы снова и снова бить по простате. — Боже, да, вот так... — Оскар затыкает его поцелуем, не сбавляя темпа. Теперь это грязный, мокрый, жаркий поединок тел. Напряжение в основании члена становится невыносимым. — Я сейчас... я всё... Ландо тянет его за волосы с такой силой, что искры из глаз. — Войди в меня! Глубже! Да! И это становится финальной точкой. Оскар кончает внутрь Ландо с такой силой, что перед глазами темнеет. Ландо стонет так, будто из него вытрясли душу. И тут же, едва коснувшись себя, извергается на живот, пачкая простыни и их обоих. Оскар рушится на него, не в силах пошевелить ни мускулом. Они склеены потом и семенем, дышат тяжело, в унисон. Наверное, со стороны это выглядит ужасно, но сейчас это самое прекрасное зрелище в жизни Оскара. Тишина. Только два сердца, пытающихся вернуться в нормальный ритм. И тут голос Ландо, приглушенный матрасом: — Это, — он делает судорожный вдох, — всё еще ничего не меняет.***
7 сентября 2025 года. Монца, «Храм скорости», сегодня полностью оправдала своё название, выжав из пилотов все соки. Асфальт всё ещё дрожал от рёва моторов, а воздух был настолько густым от запаха жжёной резины и дорогого шампанского, что его можно было резать ножом. Макс Ферстаппен сегодня был в ударе. Он доминировал с самого старта, вгрызаясь в каждый поворот с какой-то яростной, почти первобытной страстью, и финишировал первым, заставив тифози на мгновение замолчать. Оскар стоял на подиуме по правую руку от него, заняв второе место. Ландо, с лицом, на котором усталость боролась с раздражением, замкнул тройку. Брызги шампанского, липкий сахар на коже, бесконечные вспышки камер — всё это казалось Оскару каким-то затянувшимся сюрреалистичным сном. Когда официальная часть наконец закончилась — после всех этих вылизанных интервью, где нужно улыбаться и благодарить команду за «потрясающую работу», и скучных обязательств перед спонсорами — Оскар побрёл в сторону зоны гостеприимства McLaren. Мысли путались, ноги казались налитыми свинцом. — Эй, Пиастри! — этот голос врезался в тишину загона, как отбойный молоток. Макс догнал его в несколько прыжков, бесцеремонно обрушивая тяжёлую ладонь на плечо Оскара. От этого хлопка у Оскара едва не вылетели зубы, но он даже не вздрогнул. — Я не видел тебя все выходные, парень! Ты где, черт возьми, прятался? В холодильнике с мороженым? В моторхоуме под кроватью? — Макс не ждал ответа. У Ферстаппена сегодня был режим «радио без кнопки выключения», активированный победным адреналином. — Я же говорил! Говорил, что мы сотворили грёбаное чудо с этой машиной! — голландец сиял, его глаза лихорадочно блестели. — Боже, как я обожаю эту трассу. Мне только что шепнули, что я побил рекорд самой быстрой гонки в истории Формулы-1. Представляешь? Самой быстрой, блядь! Мне это было нужно, Оскар. Как глоток воздуха. Наконец-то я могу бодаться с вашими оранжевыми ракетами на равных, а не просто смотреть на ваши задние антикрылья. Я же предупреждал: начинайте волноваться, скоро я буду дышать вам в затылок на каждом круге! Макс оглушительно захохотал, закидывая голову назад. Его энергия была почти физически ощутимой, она вибрировала вокруг, мешая Оскару сосредоточиться на собственной внутренней пустоте. — Конечно, — продолжал Макс, вытирая воображаемую слезу от смеха, — девяносто четыре очка разрыва — это, конечно, не прогулка по парку. Но! Достаточно, чтобы вы с Ландо пару-тройку раз хорошенько поцеловали стену или вынесли друг друга в первом повороте — и вуаля, я снова в большой игре, верно? Он снова зашёлся смехом, и, честно говоря, в этом был весь Макс. Четырехкратный чемпион мира, который чует запах крови и новой победы — это было одновременно и пугающе, и чертовски забавно. Он был живым воплощением гонок. Оскар внезапно замер. Прямо посреди загона, как вкопанный. Подошвы кроссовок словно приклеились к асфальту. Он медленно обвёл взглядом пространство вокруг: ни репортеров с их длинными микрофонами, ни любопытных механиков, ни вездесущих пиарщиков. Пусто. Только он и этот гиперактивный голландец. Оскар медленно, с какой-то пугающей механической точностью повернулся к Максу. Впервые за весь этот монолог он посмотрел ему прямо в глаза — глубоко, тяжело, выискивая остатки внимания за пеленой победного триумфа. Макс осёкся. Смех застрял у него в горле. Он удивленно вскинул бровь, наклонив голову набок, заинтригованный этой внезапной переменой и могильной тишиной, которая исходила от Пиастри. — Я переспал с Ландо в Зандворте, — произнёс Оскар ровным, бесцветным голосом, в котором не было ни капли раскаяния или смущения. — И с тех пор мы не разговаривали. Мир вокруг них словно схлопнулся. Выражение лица Макса Ферстаппена в этот момент стоило всех призовых фондов FIA. Оно не просто не поддавалось описанию — оно проходило через все стадии эволюции за доли секунды: от непонимания до чистого, дистиллированного ужаса. Его рот медленно приоткрылся, глаза стали размером с гоночные колесные диски. Тишина. Густая, липкая, звенящая тишина Монцы. Где-то вдалеке слышны были крики фанатов, но здесь, между двумя пилотами, воздух застыл. Тишина. Оскар продолжал смотреть на него, не мигая. Его лицо оставалось каменной маской, хотя внутри всё дрожало от осознания того, что он только что вывалил это на главного конкурента. Тишина. — ЧТО, БЛЯТЬ?! — наконец взорвался Макс так, что, казалось, птицы взлетели с деревьев в парке. — ТЫ ТОЛЬКО ЧТО ЧТО СКАЗАЛ?! ПОВТОРИ?! ТЫ... ВЫ... ЧТО?! Ферстаппен отшатнулся, едва не споткнувшись о собственные ноги и уставился на Оскара так, будто у того только что выросла вторая голова, причем в цветах Ferrari.
