Солнце
2 февраля 2026 г., 16:05
15 сентября 2025 года.
— Макс, мистер Пиастри. Добро пожаловать обратно. Мягкий, как дорогой бархат, голос Армана обволакивает их, стоит им переступить порог. Оскар оглядывается по сторонам, и у него возникает дежавю: Huître Endormie снова выглядит так, будто здесь только что прошла эвакуация. Ни одного занятого столика. Тишина такая, что слышно, как оседает пыль на винных бутылках. Понедельник, конечно, день тяжелый, но Оскар готов поставить свою годовую зарплату на то, что в субботу вечером здесь так же безлюдно. — Добрый вечер, Арман. Как жизнь? — Макс, как всегда, излучает дружелюбие, словно он не четырехкратный чемпион мира, а заглянувший на огонек сосед. — Немного устал. Сегодня было... вызывающе много клиентов, — сухо чеканит Арман, не поведя и бровью. Макс разражается своим коротким, лающим смехом и Оскар выдавливает из себя подобие смешка. В голове навязчиво крутится мысль: это место — либо прикрытие для отмывания денег картеля, либо Арман просто очень богатый фанат тишины. Как этот бизнес вообще дышит, если единственный доход здесь — это джин-тоник Ферстаппена раз в неделю? — Макс, мистер Пиастри, садитесь, где вам будет угодно, — Арман величественным жестом указывает на пустой зал, где можно было бы провести финал чемпионата по мини-футболу и никто бы не заметил. — Арман, пожалуйста, зовите меня просто Оскар, — вставляет австралиец, пытаясь сбросить этот официоз. Но Арман замирает. Он медленно поворачивает голову и впивается в лицо Пиастри взглядом эксперта, оценивающего антиквариат. — Извините, мистер Пиастри. У меня есть правило: я начинаю обращаться к гонщику по имени только после того, как он выиграл титул чемпиона мира. Макс снова ржёт, хлопая Оскара по плечу так, что у того едва не вылетает ключица. Оскар только теперь понимает, почему эти двое так спелись: оба обладают грацией и тактом бульдозера. Он неловко кивает — мол, «понял, иду за кубком» — и плетется за Максом к их обычному столику у окна. — Значит, я не единственный подопытный кролик, которого ты сюда притаскиваешь? Я почти польщён, — шутит Оскар, опускаясь на стул. Макс фыркает, развалившись напротив с видом хозяина жизни. — Удивительно, как ты упорно веришь, что я живу как одинокий пес в будке. Я иногда прихожу сюда с Даниэлем. Про Ландо ты и так в курсе. Черт, я даже Шарля сюда притаскивал как-то раз — не спрашивай, зачем, это было года три назад и мы оба были... в специфическом настроении. Как только их задницы коснулись стульев, Макс просто поднял руку. Никаких меню, никаких вопросов. Арман кивнул и растворился в тени. Оскар уже смирился: дружба с Ферстаппеном — это пакетное предложение, в которое автоматически включена пожизненная подписка на джин. Упоминание Леклера кольнуло память. Оскар вспомнил тот полет в Хитроу после хаоса в Монреале, бесконечную ленту Tumblr и Сару, которая объясняла ему основы мироздания. — Знаешь, а ведь фанаты вас сводят? Тебя и Леклера. Называют вас «Лестаппен», — Оскар произносит это с легкой усмешкой, ожидая, что Макс сейчас спросит, не перегрелся ли он на солнце. — Это гибрид ваших фамилий. Очень популярная штука в сети. Он уже набрал в грудь воздуха, чтобы прочитать лекцию о «шиппинге», которую ему вдалбливали в самолете, но Макс в очередной раз доказал, что его невозможно просчитать. — Знаю, — отрезает он, глядя на Оскара как на первоклассника. — Я бы нас тоже шипперил. Нас связывает красная нить, Оскар. От картинга, где мы пытались выпихнуть друг друга с трассы, до Формулы-1. Хорошая история, драматичная. Фанаты любят такое дерьмо. У Оскара буквально отвисла челюсть. Мир только что перевернулся. — Должен сказать, — продолжает Макс с абсолютно серьезным лицом, — я ценю и другие классические пейринги. «Максиэль» — это святое, старая школа. «Рустаппен» — это что-то новенькое, свежее, у них есть потенциал. Я понимаю фишку: два парня, которые вроде как ненавидят друг друга, а потом... искра, буря, безумие. Конечно, я не ненавижу Джорджа, но если убрать этот элемент вражды, то в чем прикол? Скучно же. Оскар не выдерживает и с грохотом бьет ладонью по столу. — Да откуда ты, блять, знаешь, что такое шиппинг?! Ты же Макс Ферстаппен, ты должен знать только давление в шинах и время круга! Макс заходится в смехе, откидываясь на спинку стула. — Оскар, ты серьезно думаешь, что наши маркетологи зря едят свой хлеб? В Red Bull мы раз в месяц собираемся в темной комнате, и нам показывают графики: «Настроения фанатов». Мы придумываем, как использовать эти фантазии для имиджа. На последней встрече они были в ярости — представляешь, меня почти никто не шипперит с Юки! Говорят, у него всё слишком хорошо с Пьером, и нам туда не втиснуться. Безобразие. В этот момент материализуется Арман с подносом. Макс кивает, берет свой стакан и тут же, без всякого перехода, вонзает взгляд в Оскара. Веселье испаряется. — Ты хочешь и дальше нести эту чушь про фанфики или наконец расскажешь, что за катастрофа произошла между тобой и Ландо? Оскар тяжело вздыхает, чувствуя, как внутри всё сдувается. Сопротивление бесполезно. Макс вытрясет из него правду, даже если придется сидеть здесь до завтрашнего утра. В Монце, в минуту абсолютной душевной наготы, он уже вывалил на Макса краткое содержание «Зандвортского инцидента». Но график был такой плотный, что они не успели даже косо взглянуть друг на друга. Оскар почти обрадовался — он жалел о своей болтливости. Особенно потому, что после Монцы Ландо просто... аннигилировался. Исчез из реальности. Раньше Оскар бы и не заметил — они могли не общаться неделями. Но теперь, когда он буквально кожей помнит тепло Ландо, когда он побывал внутри него, эта тишина ощущалась как вакуум. Вакуум, который душит. А потом пришло СМС от Макса. Короткое, как приказ трибунала: Завтра, 21:00, Huître. Планы отмени. Если не в Монако — возвращайся. Без отговорок. — Тебе нужна подробная версия со всеми чувствами или сухой остаток? — спрашивает Оскар, хотя заранее знает, что Макс — не тот человек, который согласится на краткий пересказ. Макс наклоняется вперёд, его глаза блестят нездоровым любопытством. — Мне нужны подробности. Каждая чертова деталь. Самые непристойные моменты — в первую очередь. Что вы несли друг другу, как долго это длилось, кто был сверху, кто снизу. Всё. Я хочу знать масштаб разрушений. Оскар смотрит на него в упор. — Ты... ты сейчас серьезно? Ты хочешь слушать про мой секс с нашим общим коллегой? Макс просто кивает, даже не моргнув. — Ладно, — Оскар снова вздыхает и закрывает глаза, ныряя в ту ночь. Он начинает рассказывать. О том, как Ландо ввалился к нему, весь взвинченный, как искал повод для ссоры, провоцируя его на каждом слове. О Лондоне, который стал для Ландо идеей фикс. О том, как нервное напряжение в комнате стало таким плотным, что его можно было потрогать и как гнев медленно, но неотвратимо переплавился в голодное желание. Он рассказывает о страхах Ландо — о том, что тот до сих пор чувствует себя просто «подопытным кроликом» для Оскара. Рассказывает, как сам первый сорвался и поцеловал его. Оскар пытается тактично обойти самые горячие подробности — минет, ритм, звуки — несмотря на то, что Макс театрально закатывает глаза и требует «больше контекста». Он переходит к финалу: Ландо, уснувший в его вещах, выглядящий до нелепости хрупким. А потом — утро. Холодная постель. Пустота. Ни записки, ни СМС. Полный игнор в Монце — только дежурные кивки и вежливые фразы для прессы. — И ты, гений, не пытался ему написать после Монцы? — Макс уточняет ситуацию, словно сверяет показания свидетеля. — И он тоже молчит? Оскар качает головой. — Тишина. Я даже не в курсе, в Монако он вообще или улетел на Луну. Макс делает глоток, театрально задерживая джин во рту, будто это коллекционное вино урожая 1945 года. Ставит стакан. Его взгляд становится острым, как скальпель. — Он в Монако. Я видел его в субботу. Оскар стонет, роняя голову на руки. — Боже, Макс. Почему ты такой? Почему ты всегда приберегаешь такие факты на десерт? — Я видел его мельком — он бегал с Джоном, — игнорирует его нытье Макс. — Выглядел он так себе. Знаешь, когда человек не особо рад тому факту, что он всё еще дышит? Вот это был Ландо. Теперь я хотя бы понимаю, почему. Оскар откашливается, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. — Ты намекаешь, что это я его до этого довел? Что это моя вина? Макс берет паузу. Он снова прикладывается к стакану, и только потом встречается с Оскаром взглядом. В нем больше нет смеха. — Давай по фактам, Оскар. Ландо тебе дважды — дважды, черт возьми — прямым текстом сказал: «Я боюсь быть просто экспериментом». Правильно? — Правильно. — И вместо того, чтобы сесть, поговорить с ним, обнять его и вдолбить в его кудрявую голову, что это не так... ты его просто трахнул. Оскар чувствует, как краска отхлынула от лица. — ...Да. Макс медленно, почти сочувственно кивает. — И после этого вы замолчали. Поздравляю, чемпион. Своим молчанием ты просто подтвердил его самый худший кошмар. Ты воспользовался моментом и ушел в тень. Для него это выглядит как: «Ок, я попробовал, галочку поставил, теперь можно и на мороз». Оскар бледнеет еще сильнее. Его накрывает осознание. — Боже мой, Оскар, — фыркает Макс. — Для парня, который так круто соображает в телеметрии, ты можешь быть самым фееричным идиотом из всех, кого я знаю. — Он тоже этого хотел, Макс! — Оскар пытается защищаться, но голос звучит жалко. — В тот момент... мне казалось, что это лучший способ показать ему... переубедить его. Я думал, он почувствует. Но, кажется, я всё считал неправильно. Макс с грохотом опускает стакан. — Конечно, он этого хотел! Он влюблен в тебя по уши уже года три! Он бы тебе и почку отдал, если бы ты попросил. Но это не значит, что переспать с ним без слов после — это была гениальная стратегия! Оскар, проснись! Оскар закрывает лицо руками, чувствуя себя раздавленным. — Я знаю. Знаю. Ты не говоришь мне ничего нового, я сам себя за это жру. Но у меня есть план. Макс криво ухмыляется. — Надеюсь, в этот раз ты не собираешься просто переспать с ним еще раз и надеяться на чудо? Оскар поднимает взгляд. Он предельно серьёзен. — Нет. Я хочу выйти. Я хочу совершить каминг-аут. Ферстаппен замирает. Вся ирония слетает с него мгновенно. Он смотрит на Оскара так, будто тот предложил поехать следующую гонку задом наперед. — Прости, что ты хочешь сделать? — Ему нужны доказательства, Макс. Железные. Не слова в темноте номера, а что-то реальное. Доказательство того, что я не «пробую», а я здесь, с ним. Я хочу признаться публично. Макс молчит. Долго. Оскар никогда не видел его таким... трезвым. — Слушай, я гетеросексуал, так что можешь смело слать меня нахер, — начинает Макс тоном, который подразумевает обратное. — Но признание... оно не должно быть «доказательством» для кого-то. Это не улика в суде. Ты должен делать это не ради Ландо. Ты должен делать это ради Оскара. Пиастри кивает. Он чувствует, как это решение созрело внутри него, твердое и тяжелое. — Я знаю, Макс. Клянусь. Это не только ради него. Если это поможет ему поверить мне — супер. Но прежде всего я делаю это для себя. Я больше не могу притворяться. Макс изучает его лицо, как будто ищет в нем трещины. — Ты уверен? Ты хоть на секунду подумал о последствиях, Оскар? — он делает глоток. — Не пойми меня неправильно, но с точки зрения пиара... ты не Ландо Норрис. У тебя нет его многолетней фан-базы, у тебя в три раза меньше его «золотого» обаяния для спонсоров. Ты — «ледяной мальчик», идеальный продукт. Каминг-аут для тебя сейчас — это ядерный взрыв. Оскар издает короткий, злой смешок. — Ого, Макс. Спасибо. Всегда приятно услышать, какой я харизматичный, от лучшего друга. — Я серьезно, — Макс не улыбается. — Я не говорю, что нужно прятаться вечно. Но такие вещи не делают «под настроение» после хорошего вечера. Это ударит по карьере. Это дерьмовый мир, Пиастри. Справедливости нет. Оскар поднимает свой бокал, глядя сквозь прозрачную жидкость на огни Монако. Внутри него разливается странное, почти блаженное спокойствие. Огонь, который тлел месяцами, наконец вспыхнул. — Знаешь что, Макс? Я до смерти устал думать о последствиях. Он улыбается — по-настоящему, открыто. — Я хочу быть чемпионом, да. Хочу карьеру. Но еще больше я хочу наконец-то почувствовать себя живым человеком. Я не хочу больше жертвовать своей личностью ради еще одной десятой секунды на круге. Я устал быть машиной, Макс. Я хочу быть Оскаром. Его глаза горят. — И я знаю, что будет шторм. Знаю. Но... — он смеется, и в этом смехе слышится облегчение. — Могу я быть честным? Я все эти дни думал: если Ландо нашел в себе силы, то почему я не могу? Он меня вдохновил, черт возьми. Только представь, что мы могли бы сделать! Не как «пара в инстаграме», а просто... быть собой. Всё может измениться к лучшему, Макс. Я верю в это. Оскар ослепительно улыбается, и в уголках глаз предательски пощипывает. — Я знаю, что нарушаю все правила корпоративного этикета. Но на войне как и в любви все средства хороши, верно? Давно хотел это сказать, звучит пафосно, но в тему. Макс, который всё это время сидел неподвижно, вдруг расплывается в своей самой лукавой, самой «ферстаппеновской» ухмылке. — Превосходно. Просто отлично. Оскар хлопает глазами. — Что? — Молодец. Я тебя проверял, идиот, — Макс салютует ему стаканом. — Я наговорил тебе этой серьезной мути про карьеру и спонсоров, чтобы посмотреть, не сбежишь ли ты под кровать. Половина из этого — правда, будет полный пиздец, готовься. Но плевать. Я поддерживаю твою безумную идею на все сто. Оскар качает головой, нервный смех наконец прорывается наружу. — Я даже не знаю, как на это реагировать. Ты невыносим. — Никак не реагируй. Пей свой джин. Будь гордым бисексуалом и иди возвращай своего парня, пока он окончательно не завял в своем Монако, — Макс на секунду смягчается, и в его взгляде мелькает настоящая теплота. — Боюсь, Пиастри, ты официально стал моим другом. А это значит, что я прикрою твою задницу, что бы ни случилось. Помни об этом. Они чокаются — звон стекла в пустом зале звучит как стартовый выстрел. Когда Оскар возвращается домой той ночью, воздух Монако кажется ему необычайно свежим. Грудь больше не сдавливает железный обруч. У него есть план, у него есть поддержка, и, самое главное — у него наконец-то есть он сам.***
16 сентября 2025 года. На следующий день Хитроу встретил Оскара привычным гулом и запахом дорогого парфюма вперемешку с авиационным топливом. Марк ждал его у выхода. Было чуть больше шести вечера, но небо уже начало наливаться тяжелым свинцом: лето в Англии всегда уходит по-английски — стремительно и не прощаясь. Оскару всегда было физически тяжело наблюдать, как световой день сжимается, словно шагреневая кожа. Это время года неизменно вызывало у него странную, зудящую ностальгию. Он не мог точно сформулировать, по чему именно скучает — возможно, по австралийскому вечному лету, а возможно, по тому времени, когда жизнь была проще, чем выбор между ложью и карьерой. Они сели в машину Марка. Дорога до Уокинга обычно занимала время, которое они тратили на обсуждение стратегий, но сегодня тишина в салоне была такой плотной, что казалось, её можно потрогать пальцами. Они обменялись дежурными фразами: как дела, как погода (удивительно теплая для Лондона, словно город извинялся за грядущую тьму), обсудили подиумы в Зандворте и Монце. Но как только они выехали на трассу, игнорировать слона в машине стало невозможно. Марк не выдержал первым. Его руки крепко сжимали руль, взгляд был прикован к дороге, но плечи выдавали предельное напряжение. — Оскар, ты уверен в том, что собираешься сделать? — голос менеджера звучал глухо. — Я не сказал Заку и Андреа истинную причину этой встречи. Мы всё еще можем свернуть. Мы можем придумать любой предлог, если ты... если ты передумал. Оскар не сдержал вздоха. Он чувствовал себя бесконечно усталым, но внутри него горел холодный, расчетливый огонь. Он хотел верить, что Марк говорит это из искреннего беспокойства, а не из страха потерять «идеальный актив». — Я никогда ни в чём не был так уверен, Марк. Клянусь тебе. Я принял решение. Жребий брошен. На светофоре Марк всё же повернулся к нему. Оскар упорно смотрел в боковое окно на мелькающие огни пригорода, но чувствовал этот взгляд каждой клеткой кожи — тяжелый, давящий, как огромный валун. Это был не первый такой взгляд в его жизни. И уж точно не последний. Он привыкнет. Через тридцать минут они припарковались у футуристического здания штаб-квартиры McLaren. Возле входа их ждал Зак Браун. Его широкая улыбка была на месте, но глаза оставались расчётливыми. — Оскар, Марк, добро пожаловать! Как долетел? — Зак похлопал Оскара по плечу, выискивая в его лице признаки волнения. — Всё нормально. По крайней мере, полет не длился шесть часов, как тот, что ждет меня завтра, — ответил Оскар, имея в виду рейс в Баку. Зак кивнул, продолжая излучать радушие, за которым скрывалось лихорадочное любопытство. Он явно умирал от желания узнать, зачем менеджер его самого перспективного пилота потребовал срочной встречи в «домашних» условиях. — Пойдемте в кабинет Андреа. Дениз уже там, как вы и просили. В его тоне не было лишних эмоций, но Оскар чувствовал: за этой маской скрывается тень страха. Боссы не любят сюрпризов. Особенно таких, которые требуют присутствия главы пиар-отдела. В небольшом кабинете Андреа Стелла встретил их улыбкой — мягкой и, в отличие от заковской, удивительно человечной. Дениз же, напротив, была воплощением строгости: короткий кивок, сжатые губы, блокнот в руках. — Привет, ребята. Как вы? — спросил Андреа. — Хорошо, спасибо, — быстро ответил Марк, но его голос вибрировал от напряжения, которое мгновенно передалось всем в комнате. Они расселись. Зак, Андреа и Дениз заняли стулья, выстроившись в подобие трибунала. Оскар и Марк опустились на маленький красный диванчик — тот самый, на котором Оскар столько раз сидел плечом к плечу с Ландо, обсуждая телеметрию или просто подкалывая друг друга. Сейчас это место казалось Оскару осквернённым его собственным страхом. Зак взял быка за рога: — Не буду скрывать, я заинтригован. Не каждый день менеджер моего гонщика звонит с криком «нам нужно поговорить немедленно». Поэтому, джентльмены, сцена ваша. Мы внимательно слушаем. Комната замерла. Оскар чувствовал себя рыбкой в аквариуме под микроскопом. Зак пытался казаться бесстрастным, но в его позе сквозило раздражение. Андреа выглядел суровым, но его выдавали пальцы, нервно барабанящие по колену. Дениз же смотрела так, будто ожидала объявления о конце света. Сцена была почти комичной в своей нелепости. Марк тяжело вздохнул и посмотрел на Оскара. — Думаю, тебе лучше сказать это самому. Оскар кивнул, чувствуя странную легкость — так бывает, когда стоишь на краю обрыва и понимаешь, что назад дороги нет. — Спасибо, Марк. Он выпрямился и перевел взгляд на руководство. — Прежде всего, спасибо, что нашли время. Я знаю ваш график и я ценю это. Зак шумно выдохнул через нос — его терпение явно подходило к концу. Дениз побледнела на тон. — Я буду краток. Мне не нужно ходить вокруг да около. Я бисексуал, и я намерен совершить каминг-аут. Шесть глаз в комнате расширились до таких пределов, что Оскар на мгновение испугался за их глазные яблоки. — Бисексуал? — едва слышно переспросила Дениз, словно это было слово на незнакомом языке. — Да, — Оскар подтвердил это четким кивком. — Это значит, что меня привлекают и женщины, и мужчины. Дениз нервным жестом отбросила волосы с лица. — Оскар, я знаю, что такое бисексуальность, я не в каменном веке родилась... Её слова потонули в неожиданном, громком смехе Андреа. Это не был издевательский смех — скорее истерический выплеск адреналина. — Боже мой! Слава богу! — Андреа вытирал выступившие слезы. — Оскар, я был уверен, что ты сейчас скажешь, что подписал контракт с Red Bull! Марк вскинул брови: — Что? С Red Bull? С чего бы это? — Да вы же с Максом в последнее время не разлей вода! — Андреа всё еще хихикал от облегчения. — Я уже прокрутил в голове все сценарии твоего ухода к Хорнеру. Значит... ты никуда не уходишь? — Нет, Андреа! — Оскар почувствовал, как его захлёстывает ответная волна истерического веселья. — Какого черта я должен уходить в Red Bull?! Тут Дениз с силой хлопнула ладонью по кофейному столику, заставив всех вздрогнуть. — Так, стоп! Я окончательно запуталась. Оскар, ты... ты в отношениях с Максом Ферстаппеном?! Наступила секундная пауза, после которой Оскар и Марк одновременно выкатили глаза. — ЧТО?! НЕТ! — вскричал Оскар, задыхаясь от абсурдности ситуации. — Вы о чем вообще? У Макса дочь родилась! Он мой друг! Он вообще тут ни при чем! И тут прорвало плотину. Кабинет заполнился хаосом голосов. — С каких это пор ты... ну... — начала Дениз. — С каких пор я бисексуал? Всегда. Просто осознал и принял это только в последние месяцы. — Но ты же встречаешься с Лили! — Мы расстались. Какое это имеет отношение к моей ориентации? — Что?! Когда вы расстались? Почему мы не в курсе?! — А я должен был рассылать пресс-релиз о своей личной жизни? — Пожалуйста, вернитесь к теме! — вставил Марк. — Значит, у тебя сейчас кто-то есть? Мужчина? — Дениз нависла над блокнотом. — Нет. Я просто хочу быть честным. — Тогда зачем выходить сейчас?! Зачем этот шум?! — Какое это имеет значение — зачем?! Это моя жизнь! — Боже, Оскар, — простонала Дениз, хватаясь за сердце, — я возьму у тебя номер твоего кардиолога. Моё давление сейчас побьёт все рекорды Макса на трассе. Голоса переплетались, спорили, сталкивались. Оскар заметил, что Андреа Стелла молчит, но на его губах играет едва заметная, теплая улыбка. Оскар решил считать это победой. Зак Браун тоже долго молчал, наблюдая за перепалкой со стороны. Наконец он поднял руку, призывая к тишине. Его голос разрезал шум: — Это... внезапное прозрение... оно как-то связано с каминг-аутом Ландо? — он впился взглядом в Оскара. Прежде чем Оскар успел взорваться, Андреа мягко, но твердо перебил босса: — Прости, Зак, но это личное дело Оскара и Ландо. И больше ничьё.. Тишина вернулась, но теперь она была острой, как бритва. Вопрос Зака задел Оскара за живое. Он почувствовал, как внутри вскипает защитная реакция — не за себя, а за того парня с бирюзовыми глазами, который прошел через ад. Орел внутри него расправил крылья. — Оскар... — предостерегающе шепнул Марк, чувствуя, что парень сейчас скажет лишнее. Но Пиастри проигнорировал его. Он смотрел прямо на Зака Брауна. — Возможно, я выразился недостаточно ясно. Я здесь не для того, чтобы просить разрешения. Мои слова — это уведомление, а не просьба. Я бисексуал и я буду совершать каминг-аут. Я не собираюсь прятаться в шкафу и страдать так, как Ландо страдал почти всю свою карьеру. И я не позволю его мужеству пропасть даром. То, что он сделал, и те обстоятельства, которые его к этому вынудили... я не хочу такого для себя. Зак сжал губы. В его глазах читалась сложная смесь раздражения и чего-то похожего на неохотное уважение. Оскар позволил себе холодную, дерзкую полуулыбку. — Я пришел сюда в знак доброй воли. Я хочу, чтобы мы были союзниками, чтобы мы вместе выбрали время и способ. Но если вы скажете «нет», я не стану притворяться тем, кем не являюсь. Я заявлю об этом в любом случае. Инстаграм, Твиттер или отправлю почтового голубя прямиком в Sky Sports — я найду способ. Надеюсь, это понятно. В кабинете можно было услышать, как течет электричество в проводах. Зак медленно, очень медленно кивнул. Дениз шумно выдохнула: — Ну... что я могу сказать. Это хотя бы честнее и спокойнее, чем было с Ландо. Оскар, я рада за тебя. Правда. Моя работа — ненавидеть пиар-скандалы, и сейчас у меня дёргается глаз только поэтому. Но как человек... спасибо, что поделился. Всегда круто узнавать себя настоящего. Поверь мне — женщине, которая поняла, что она лесбиянка, только в 34 года, после чертового брака с мужчиной. Оскар застыл с открытым ртом. — Простите... что? Вы — лесбиянка? Дениз подмигнула ему, и в её глазах впервые за вечер мелькнуло что-то теплое. — И горжусь этим. Три года в счастливом браке с потрясающей женщиной. Но не лезь не в своё дело, парень. Оскар почувствовал, как в глазах подозрительно защипало. Он кивнул ей в немом «спасибо». Андреа тоже улыбнулся и добавил: — Спасибо, Оскар. За честность и за то, что хочешь пройти этот путь с нами. Следующие полчаса прошли в обсуждении стратегии. Решили не торопиться: подождать окончания Баку и сделать это в перерыве перед Сингапуром. Оскар настоял на простом посте в соцсетях — без пафоса, без лишнего шума. Он хотел подчеркнуть, что именно пример товарища по команде помог ему разобраться в себе. — Я хочу сам сказать об этом Ландо, — отчеканил он. Это не было просьбой. Это был приказ. Никто не посмел возразить. Когда всё было решено, все начали вставать, кроме Зака. Он остался сидеть, храня странное, давящее молчание. — Оскар, задержись на пару минут. Я хочу поговорить. Наедине. Он посмотрел на Марка так, что тот понял — это не обсуждается. Марк вопросительно взглянул на Оскара, тот кивнул. Менеджер ушел вместе с Андреа и Дениз. Последняя на прощание крепко сжала плечо Оскара. Когда дверь закрылась, воздух в комнате мгновенно остыл до абсолютного нуля. — Я знаю, что ты обо мне думаешь, — начал Зак без предисловий. Его голос был лишён привычной бодрости. — Ты считаешь меня монстром, который держал Ландо в клетке все эти годы. И нет, он мне ничего не говорил, но я не слепой, Оскар. Твой взгляд после Монреаля изменился. Оскар выдохнул, чувствуя, как внутри снова закипает гнев. Он был готов к этому разговору. — Позволь мне прояснить ситуацию, — продолжал Зак. — Во-первых, автоспорт был совсем другим миром пять-шесть лет назад. Когда Ландо начинал, риск был огромным. Всё, что я советовал, я делал, чтобы защитить его карьеру. Чтобы он мог бороться за титул. И посмотри — он борется. Во-вторых, я никогда не заставлял его силой. Это всегда было его решение. Я искренне сожалею, что ему пришлось пройти через такую боль. Я рад, что сейчас он свободен. Но мир изменился, Оскар. Оскар почувствовал, как терпение лопается со звуком рвущейся струны. — Сколько лет было Ландо, когда он попал к тебе? — его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Это риторический вопрос, Зак. Он был ребенком. Мальчишкой, который грезил гонками. И ты был его единственным шансом. У него не было выбора. Он делал то, что говорил «мудрый наставник». А ты посоветовал ему похоронить себя живьем. Заставил его врать, играть в фальшивые отношения, жить в клетке. Ты украл у него годы нормальной жизни. Зак оставался спокойным. Он смотрел Оскару прямо в глаза, не отводя взгляда. В нем не было раскаяния, скорее — тяжелое признание фактов. — Мы никогда не узнаем, как бы всё сложилось иначе. Можешь называть это как хочешь. Это не изменит реальности. Зак сжал губы в тонкую линию. — Возможно, ты прав. А возможно — нет. В любом случае, это моя ноша. Мне с ней жить. Наступила долгая пауза. Зак снова заговорил, и на этот раз его голос звучал почти обеспокоенно: — А ты, Оскар... ты готов столкнуться с последствиями? Ты понимаешь, на что идёшь? Вопрос был неожиданно искренним. Оскар замер. В голове промелькнули бирюзовые глаза, улыбка Ландо, вкус его губ и та отчаянная тишина между ними. — Ради него — я готов ко всему, — ответил он, выкладывая на стол последнюю карту. Прятаться больше не было смысла. Зак кивнул, медленно выдыхая. — Знаешь... возможно, мы с тобой больше похожи друг на друга, чем ты хочешь признавать. Когда Оскар вышел из здания и вдохнул прохладный вечерний воздух Уокинга, он почувствовал, как огромная плита, давившая на грудь, наконец-то треснула.***
18 сентября 2025 г. — 21 сентября 2025.
В течение всего уик-энда в Баку Оскар и Ландо существуют в каком-то странном, выматывающем подвешенном состоянии. Словно они оба застряли в зоне турбулентности, где приборы сошли с ума, но падение еще не началось. Ни один из них больше не делает вид, что другого не существует — это было бы слишком просто. Но их диалоги теперь напоминают телеграфную ленту: коротко, по делу, не больше десяти слов за раз. Скупо. Сухо. Болезненно. Оскару не по себе. Он кожей чувствует на себе взгляды. Значительная часть команды уже в курсе того, что произойдет сразу после Гран-при — Марк и руководство подготовили почву. За исключением Ландо. По личной, почти отчаянной просьбе Оскара. И теперь тот самый тяжелый, давящий взгляд, который Марк бросил на него в машине по дороге в Уокинг, Оскар тиражирует на десятках лиц в боксах. Механики, инженеры, пиарщики... Каждый раз, когда он пытается просто подойти к Ландо — сказать какую-то глупость, пошутить про трассу или, наконец, схватить за плечо и утащить в сторону для того самого разговора, — он чувствует, как эти взгляды буквально прожигают в его огнеупорном комбинезоне дыры. А Ландо... Ландо не груб. Он не враждебен. Он просто... закрыт. Он возвел вокруг себя стену, которую не пробить даже лобовой атакой. Оскар понимает причину. Он идиот, конечно, но даже до него дошло то, что Макс озвучил с безжалостной прямотой: то, что случилось после Зандворта — этот секс и последующее ледяное молчание Оскара — просто подтвердило все самые жуткие страхи Норриса. Ландо сейчас не просто соревнуется, он выживает. Он защищает остатки своего сердца от Оскара Пиастри, который, кажется, научился ломать людей так же эффективно, как он проходит повороты. Мысль об этом бьет Оскара под дых. Это почти невыносимо — осознавать, что ты стал для любимого человека главной угрозой. Вторая половина сезона превратилась в мясорубку. Макс явно не блефовал насчет обновлений Red Bull и квалификация для McLaren обернулась полным кошмаром. Времени нет. Воздуха нет. Личного пространства нет. Только за пару часов до гонки, когда суета в боксах достигает апогея, Оскар понимает, что больше не может ждать. Он ищет Ландо везде — в гараже, в зоне гостеприимства, среди бесконечных стопок шин. Пусто. Он натыкается на Андреа. Тот смотрит на него и Оскару даже не нужно открывать рот. Руководитель команды считывает его состояние за долю секунды. — Он в своей комнате. Поторопись, Оскар, он мне скоро понадобится на брифинге, — говорит Андреа, и на его губах играет едва заметная улыбка. Он подмигивает. Оскар чувствует, как жар заливает шею и щеки. Он кивает в знак благодарности и почти бегом направляется к моторхоуму. Через несколько минут он уже стоит перед дверью Ландо. Сердце пускается в галоп, рёбрам становится тесно. В памяти вспыхивают картинки той ночи в Нидерландах — вкус кожи Ландо, его тихие стоны, тяжесть его тела. Оскар чувствует, как в паху начинает пульсировать. Эрекция заявляет о себе так внезапно и властно, что ему становится стыдно. Господи, Пиастри, тебе что, снова шестнадцать? Соберись. Возьми себя в руки. Ты пришел сюда не за этим. Он стучит. Костяшки пальцев по дереву звучат как выстрелы. — Я переодеваюсь, секунду! — доносится изнутри голос Ландо, чуть застигнутый врасплох. — Это я, — выдыхает Оскар. Тишина. Короткая, звенящая пауза, в которой, кажется, Ландо решает — казнить или миловать. — О... — наконец звучит за дверью. — Тогда заходи. Оскару не нужно приглашать дважды. Он толкает дверь и заходит, тут же закрывая её за собой, отрезая шум паддока. Ландо стоит посреди комнаты. Без рубашки. Гоночный комбинезон спущен до талии, рукава завязаны на бедрах. На груди, в ложбинке между мышцами, блестит тонкая золотая цепочка. Оскар никогда не видел её раньше. В отеле её не было. Кровь отливает от головы, концентрируясь где-то намного ниже. Эрекция теперь окончательно и бесповоротно упирается в ткань белья. Двадцать четыре года, Оскар. Двадцать четыре года ты считал себя нормальным гетеросексуалом. Ты сказочный долбоеб. Оскар делает шаг вперёд. Медленно. Решительно. Он даёт Ландо шанс. Один жест, одно слово «стоп» — и он уйдет. Но Ландо молчит. Он просто смотрит и в его глазах — целая вселенная из боли, ожидания и чего-то такого, что заставляет Оскара задыхаться. Оказавшись вплотную, Оскар опускает взгляд на его грудь. Его рука поднимается сама собой, пальцы касаются прохладного золота цепочки. Он слышит, как дыхание Ландо становится рваным, поверхностным. — Я никогда не видел, чтобы ты это носил. Новая? — спрашивает он, и его голос звучит намного ниже обычного. Тон человека, которого ювелирные изделия сейчас волнуют в самую последнюю очередь. Ландо сглатывает. Оскар видит, как дёргается его кадык. — Был в Бристоле пару дней... — голос Ландо хриплый. — Это старая цепочка мамы. Она отдала её мне на удачу. После Зандворта мне... мне пригодится любая помощь. Даже мамины суеверия. Оскар поднимает глаза, всё ещё перебирая звенья цепочки. Он ловит взгляд Ландо. Улыбка сама собой касается губ — горькая, понимающая. Он знает, что Ландо говорит не только о разбитом болиде. Он говорит о той ночи. О том, как Оскар его «разбил». — Тебе идет, — шепчет Оскар. Он не убирает руку. Наоборот. Всё еще сжимая цепочку, он прижимает костяшки пальцев к горячей, живой коже Ландо. Контакт. В голове словно детонирует заряд. Синапсы вспыхивают ярким неоном, серое вещество плавится. Ощущение такое, будто он снова подключен к источнику тока. Можно ли к этому привыкнуть? Господи, он надеется, что нет. Никогда. — Спасибо, — выдыхает Ландо, и в этом слове — столько смущения и неприкрытой нужды, что у Оскара кружится голова. Они стоят так целую вечность. Рука Оскара на его груди, взгляды переплетены, дыхание одно на двоих. Взгляд Оскара непроизвольно соскальзывает на губы Ландо — покусанные, влажные. Он уже готов податься вперёд, но Ландо вдруг резко откашливается, разрушая магию. — Я вернул одежду. Ту, что ты мне одолжил. Извини, что долго не отдавал... я просто... забыл. Оскар недоумённо вскидывает бровь. — Я пришел не за одеждой, Лан. Оставь её себе. Мог бы и не возвращать. Мысль о том, что Ландо спит в его футболке, вдыхая его запах, заставляет рот Оскара мгновенно пересохнуть. Давление в штанах становится почти болезненным. Его рука медленно ползет выше по груди Ландо, к шее. Пальцы обхватывают её, большой палец ложится на кадык. Это не агрессия. Это... клеймо. Заявление прав. Я хочу, чтобы ты был моим. И больше ничьим. Слышишь? Ландо замирает. Его рот слегка приоткрывается, но ни звука не вылетает. Оскар сокращает последние миллиметры. Его пальцы ласкают щеку, а большой палец медленно, дразняще скользит к губам Ландо. Он хочет исследовать его. Хочет почувствовать его вкус прямо сейчас. Ландо не просто позволяет. Как только палец Оскара касается его нижней губы, Ландо обхватывает его ртом. Влажное тепло, мягкий нажим. Он начинает сосать его палец, глядя Оскару прямо в глаза. Это самое развратное и прекрасное зрелище, которое Оскар видел в своей жизни. Три недели назад он видел его голым, он был внутри него, он слизывал сперму с его живота... и всё же этот жест сейчас выбивает почву у него из-под ног. — Ты прекрасен... вот так. Именно так, — шепчет Оскар, теряя остатки контроля. Эти слова действуют на Ландо как допинг. Он углубляет движение, его язык обхватывает большой палец Оскара, дразня, лаская. — Черт, Лан... — выдыхает Пиастри, его голос дрожит. Он прижимается своим лбом к его лбу. Бирюза в глазах Ландо исчезла, зрачки расширились, поглотив всё, оставив только черную бездну желания. Останавливаться? Поздно. Оскар накрывает его губы своими. Поцелуй начинается нежно, почти осторожно, но через секунду превращается в голодную схватку. Оскар обхватывает Ландо за талию, притягивая к себе так сильно, чтобы тот почувствовал каждый сантиметр его возбуждения. И когда он чувствует ответную твердость Ландо, прижимающуюся к нему через ткань — его накрывает волна чистого торжества. — Оск... — стонет Ландо в его губы. — Оск, почему ты... Его рука ныряет вниз, накрывая выпуклость на штанах Оскара. Он ищет трения, он отчаянно пытается прорваться сквозь барьер одежды. Голос Ландо — хриплый, надтреснутый, пропитанный сексом и... чем-то еще. Смятением. Глубокой, горькой обидой, которая никуда не делась. Когда Оскар понимает это, его сердце пропускает удар. Этот вкус... вкус отчаяния на его губах. — Лан, подожди, — Оскар перехватывает его запястье, мягко, но твердо останавливая руку. — Подожди. Ландо замирает. Огонь в его глазах мгновенно гаснет, сменяясь чем-то холодным и настороженным. Он ждет удара. Снова. Оскар целует его — теперь по-другому. Мягко. Искренне. Вкладывая в этот поцелуй всё то, что не может высказать. Он не отвергает его. Боже, он хочет его так, что кости плавятся. Но он останавливается именно потому, что любит. — Я пришел сюда не за этим, — шепчет он, не отрывая взгляда от лица Ландо. — Я пришел поговорить. Но... — он косится на часы на стене. — Уже поздно. Нас сейчас вызовут. Пожалуйста... приди сегодня вечером ко мне в номер. Не для секса. Он тут же запинается, понимая, какую чушь сморозил. — То есть... секс — это тоже было бы отлично. Чёрт, я несу бред. Давай сначала... Губы Ландо дрогнули. На них появилась слабая, почти настоящая улыбка. — Оск, ты идиот. — Знаю. Поверь мне, я в курсе, — Оскар снова касается его щеки. На этот раз это просто нежность. Без подтекста. Чистое тепло. — Мне нужно поговорить с тобой после гонки. Это важно. Я уже всё обсудил с Андреа, Заком и Дениз... но прежде чем я сделаю следующий шаг, я хочу, чтобы ты знал. Я хочу рассказать тебе всё то, что не мог сказать раньше. Ландо густо краснеет, его глаза округляются. — Черт, Оск... Ты всё-таки подписал контракт с Red Bull? — выдыхает он. Оскар на мгновение лишается дара речи. — Да что ж такое! Нет! Почему вы все думаете, что я бегу к Максу?! — Ну... вы с ним так сблизились. Это странно, — Ландо недоверчиво щурится. Оскар невольно улыбается, глядя на это недоразумение. — Ты когда-нибудь думал, Лан... что это ты помог нам сблизиться? Что ты — причина? По лицу Ландо видно — нет, не думал. Он вообще ничего не понимает. — А... Ну, это имеет смысл, наверное, — он подается вперед и быстро, целомудренно целует Оскара в губы. — Ты не можешь сказать сейчас? Этот блеск в его глазах... Оскар готов сдаться и выложить всё прямо тут, на ковре моторхоума. Но он качает качает головой. — Давай проедем гонку. Чисто. Спокойно. А потом я хочу, чтобы мы были одни. По-настоящему одни. В моем номере. Ландо тяжело сглатывает, кивает. — Хорошо. Ладно. Уйти сейчас — это самая тяжелая тренировка воли в жизни Оскара. Он доходит до двери, берется за ручку и оборачивается. — Кстати, у меня тоже есть талисман. На удачу. Он сейчас со мной. Но я покажу его тебе вечером. Ландо вскидывает бровь, и на его лице расцветает его фирменная шкодливая ухмылка. — Это ты про свой член? — спрашивает он, подмигивая. Оскар закрывает глаза, борясь с желанием рассмеяться и заплакать одновременно. — Ты совершенно нелепый, Ландо Норрис. Ты просто невозможен. Ландо ухмыляется еще шире и возвращается к своему комбинезону. — Увидимся на трассе. Поговорим после. Идет? — Удачи, Оск, — говорит Ландо. — Удачи, Лан. Оскар выходит в коридор, и дверь за ним закрывается. Он идет к себе, сует руку в карман и касается пальцами чего-то бумажного. Помятая, прошедшая через тысячи миль фотография из Бахрейна. Они вдвоем. Счастливые. Еще ничего не знающие. Он сжимает её в кулаке, надеясь, что эта маленькая карточка поможет ему сегодня привезти не только очки, но и его жизнь в норму.***
Когда Оскару было всего семь лет, его мать, чье воображение всегда было подпитано пыльными томами греческой мифологии, впервые рассказала ему историю об Икаре. Маленький Оскар слушал, затаив дыхание, пока мир вокруг затихал. Его отцу, Дедалу — великому архитектору, чей разум был точнее любого циркуля — царь Минос поручил невыполнимое: построить лабиринт. Место, где само пространство должно было сойти с ума, чтобы навечно заточить Минотавра. Искусный инженер, истинный прародитель всех тех, кто сегодня создает совершенные аэродинамические формы, выполнил задание. Но его преданность делу стала его же проклятием. Зная каждый потайной ход и каждый секрет своего творения, Дедал стал слишком опасен. Минос решил, что лучшая тюрьма — та, из которой не выйдет сам создатель, и запер в лабиринте Дедала вместе с его сыном. Но Дедал не был бы Дедалом, если бы сдался. Его изобретательность не знала границ, как и желание спасти своего ребенка. Из птичьих перьев и обычного воска он собрал две пары крыльев — хрупкое чудо инженерной мысли. План побега сработал: они сорвались с края пропасти, оставив позади каменные стены, и устремились к бескрайнему синему морю. Сталлард: Оскар? Но свобода — это яд для того, кто слишком долго был в клетке. Несмотря на крики отца, на его отчаянные предупреждения не взлетать слишком высоко, Икар позволил восторгу полета одурманить себя. Он проигнорировал голос разума. Он хотел коснуться самого солнца. Жажда тепла обернулась катастрофой: воск потек, перья начали осыпаться, и крылья, дарившие жизнь, превратились в бесполезный груз. Мальчик пал. Он рухнул в Средиземное море, исчезнув в пучине мгновенно, оставив Дедала наедине с вечным, грызущим изнутри сожалением. Тело Икара так и не нашли. Его душа, лишенная покоя и обряда, была обречена на скитания в сером мареве Чистилища — вечный странник в пустоте, застрявший между мирами до скончания времен. Сталлард: Оскар? Ты меня слышишь? Ответь! Эта сказка на ночь пустила глубокие корни в душе юного Оскара. Но, вопреки надеждам матери, она не стала для него предостережением. Нет. Оскар был очарован. Его восхищала сообразительность Дедала и та яростная, первобытная смелость Икара — решимость покинуть темницу и взмыть так высоко, чтобы почувствовать кожей жар светила. Это было странное предчувствие того, что он совершит сам годы спустя: бросит родной дом, пересечёт океан и осядет в холодной Великобритании ради мечты. Ради того, чтобы однажды примерить корону чемпиона Формулы-1. По совести говоря, у Оскара Пиастри не было ничего общего с безрассудным Икаром. Он всегда был образцом ледяного спокойствия, человеком-калькулятором, чьи амбиции были упакованы в вежливую, почти мягкую оболочку. Но сегодня, спустя десятилетия после той истории, Оскар впервые почувствовал себя Икаром. Свободным. Легким. Обретающим неуправляемую, сумасшедшую скорость. Кокон треснул, и бабочка — или, вернее, хищная птица — расправила крылья, ломая границы клетки, в которой его держали ожидания окружающих. Но лабиринт Кносса, возведенный Дедалом, строился не только как ловушка. Иногда стены нужны для того, чтобы защитить хрупкое содержимое от внешнего безумия. Сталлард: Оскар, пожалуйста, ответь! Нет, он не на связи. Черт... Оскар! Возможно, он действительно совершил ошибку. Возможно, он, ослепленный близостью триумфа, подлетел слишком близко к солнцу, не заметив, как начал плавиться воск. А может, дело вовсе не в ошибке — просто слепая, несправедливая неудача. Не всем мечтам суждено сбыться, даже если ты отдал за них всё. Может быть, судьба Оскара — это оборванная строчка. История без финала. Свободное падение, как у того мальчика из мифа. Сталлард: Оскар, я не знаю, слышишь ли ты меня, но медицинская машина уже на трассе. Я не отключаюсь. Пожалуйста, парень... подай хоть какой-нибудь знак. Пошевели рукой, нажми кнопку, хоть что-нибудь! Всё произошло слишком быстро и одновременно невыносимо медленно. Оскар провалил старт — машина просто дёрнулась и замерла, как раненое животное. Девятое место превратилось в последнее в одно мгновение. Пелотон унесся вперёд, обдав его жаром выхлопов. Спокойствие. Спокойствие. Спокойствие. Нет. Внутри всё горело. Никакого спокойствия. Оскар бросает болид в погоню, он вгрызается в асфальт Баку, но его разум захлёстывает паника. Он не может приехать последним. Это унижение, это физическая боль. Он — лидер чемпионата. В него верят все. Семья в Австралии, команда в боксах. И Ландо. Ландо, который только-только начал открываться ему. Ландо, который ждет его вечером в номере. Как он посмотрит ему в глаза? Что он скажет? «Извини, я неудачник, я облажался на старте»? Нет. Исключено. Ты неудачник, Оскар. Ты гребаный неудачник. Машина перестает слушаться. Руль становится ватным, обратная связь исчезает. Перед глазами больше нет трассы, нет апексов, только серая бетонная стена. И она приближается. Слишком быстро. С невозможной, самоубийственной скоростью. Стена превращается в солнце. Она ослепляет, она дышит жаром, она плавит его карбоновые крылья. Свет заливает всё вокруг, выжигая сетчатку. А затем — резкий, оглушительный рывок. Ничто. Абсолютная, густая темнота. Сознание гаснет, как выключенный монитор. Он падает. Глубоко, вниз, в холодное Средиземное море. Оскар знает, что умеет плавать, но сейчас он забыл, как шевелить руками. Вода заполняет легкие. Солнце взрывается где-то прямо в голове. Шум такой силы, что, кажется, лопаются кости черепа. Это не авария. Это конец света. Его личный апокалипсис. В бесконечной темноте вдруг вспыхивают цвета. Зеленый. Синий. Аквамарин. Два сверкающих драгоценных камня, два маяка в пустоте. Это глаза Ландо. Оскар пытается плыть к ним, пытается зацепиться за этот свет, как за Полярную звезду. Если он доберется до них, он спасён. Но камни удаляются. Они двигаются быстрее, чем он может тянуться. Они мерцают и гаснут, оставляя его одного в ледяном вакууме. Ландо, это ты? Ландо? Ландо! Пожалуйста... Ландо.***
Гран-при Азербайджана, Баку. 1 круг. Гул мотора за спиной кажется привычным, почти медитативным, пока мир вокруг не взрывается хаосом. Ландо входит в ритм, его чувства обострены до предела, но внезапно из наушников вырывается голос Тома Сталларда — и это не тот голос, который он привык слышать. В нем нет спокойствия инженера, только голый, неприкрытый страх. Джозеф: Тревожный сигнал, тревожный сигнал! Ландо, немедленно вернись сюда. Боксы, боксы! Норрис чувствует, как внутри всё обрывается. Этот тон... так не говорят о проколе или перегреве тормозов. Это голос человека, который только что увидел смерть в прямом эфире. Норрис: Что происходит? Уилл, что случилось? В ответ — только треск. Белый шум, который режет слух, заставляя Ландо морщиться внутри шлема. Руки на руле сжимаются так сильно, что перчатки жалобно скрипят. Джозеф: [помехи] ...Чёрт. Ландо слышит это отчетливое, выдохнутое «чёрт», и у него в животе завязывается тугой узел. Он смотрит на свои приборы, на трассу перед собой, выискивая глазами дым или обломки, но Баку — коварная ловушка из узких улиц и слепых поворотов. Норрис: Уилл? Ты меня слышишь? Проверка связи, проверено, проверено! Да ответь же ты, что происходит?! Он кричит. Голос срывается, ударяясь о забрало шлема. Его собственное дыхание кажется слишком громким, слишком тяжелым. Каждый вдох — словно через слой ваты. Джозеф: Вернись в гараж, ты... Красный флаг! Красный флаг на трассе, вернись сюда немедленно. Сбавь скорость, Ландо. Сбавь скорость. Красный флаг на первом же круге. Худший кошмар любого гонщика. Это значит, что трасса заблокирована. Это значит, что кто-то не просто вылетел, а перестал существовать как участник гонки. Норрис: Я понял, красный флаг, подтверждаю. Но что случилось? Уилл? Чья это авария? В ушах снова только статика. Шипение эфира кажется бесконечным, растянутым во времени, как в замедленной съёмке. Ландо начинает лихорадочно пересчитывать болиды впереди, вспоминать, кто был позади. Цифры не сходятся. В голове вспыхивает образ Оскара в моторхоуме всего пару часов назад. Его рука на шее, его пальцы во рту Ландо... Норрис: Уилл? Не молчи, блять! Джозеф: Ландо... лучше мы поговорим об этом, когда ты будешь здесь. Просто заезжай на пит-лейн. Прямо сейчас. Это фраза-убийца. «Поговорим, когда вернешься» — так говорят, когда новости слишком плохие, чтобы произносить их вслух. Когда голос может дрогнуть и лишить пилота остатков концентрации, необходимых, чтобы просто доехать до боксов. Норрис: Почему? Почему ты не говоришь мне сейчас? Ландо чувствует, как по спине пробегает ледяная волна. Ноги становятся ватными, но он продолжает вести машину, автоматически входя в повороты, пока сознание бьется в истерике. Норрис:Это же Оскар, правда? Пауза в эфире длится вечность. Один поворот. Второй. Прямая. Норрис: Это Оскар? Отвечай! Это Оскар?! Джозеф: Ландо... Норрис: Это Оскар. Я знаю, что это он. Скажи мне, что с ним! Ландо видит краем глаза оранжевые вспышки на маршальских постах. Красный свет. Всё замерло. Время превратилось в густой сироп. В горле встаёт комок, который невозможно проглотить. Перед глазами плывет — не от скорости, а от подступающих слез, которые он отчаянно пытается моргнуть. Джозеф: Можно...? — голос Уилла звучит так, будто он обращается к кому-то в боксах, возможно, к Заку или Андреа. — Хорошо. Да, Ландо. Это Оскар. Мир схлопывается. Звук мотора исчезает, остаётся только бешеный стук сердца. Оскар. Оскар. Оскар. Имя пульсирует в висках, отдаваясь тупой болью. Джозеф: Он не отвечает. Радио молчит. Он... он не отвечает на вызовы, Ландо. Эти слова бьют сильнее любого столкновения. «Он не отвечает». Норрис: Я иду. Его голос теперь тихий, лишённый эмоций. Это голос человека, который перешёл в режим выживания. В голове только одна мысль, навязчивая, цикличная: Не смей умирать. Не сегодня. Ты обещал мне разговор. Ты обещал показать талисман. Не смей оставлять меня в этом лабиринте одного.
