All's Fair in Love and War

4 июля 2020 г.

Впервые Ландо видит Оскара, когда ему двадцать. Это возраст, когда ты уже не ребенок, но всё ещё чувствуешь себя самозванцем в кокпите Формулы-1. Оскару только что исполнилось девятнадцать — возраст чистых, незамутнённых амбиций. Они в Шпильберге. Австрия встречает их ослепительным солнцем и запахом свежескошенной травы, который смешивается с вонью жжёной резины. Оскар дебютирует в Формуле-3 после блестящего года в Формуле Renault, где он выгрыз свой первый титул. Ландо же стоит на пороге своего второго сезона в высшей лиге. Год странный, лихорадочный из-за пандемии, пустых трибун и масок, скрывающих лица, но не страх. Оба они готовы пойти на любой риск, чтобы коснуться мечты, которая пахнет бензином и славой. Оскар прекрасно знает, кто такой Ландо Норрис — золотой мальчик McLaren, стример, любимец публики. Ландо же… Ландо понятия не имеет, кто такой этот Пиастри. Пока что. Пока мир ждет воскресной гонки королевы автоспорта, Формула-3 внезапно врывается в повестку дня с грохотом. Новичок одержал победу. В молодёжках хаос — это норма, Ландо помнит это по своим выбитым зубам и разбитым обтекателям, но победа в дебюте? Это пахнет чем-то серьезным. Заинтригованный Карлос Сайнс, который всегда любит быть в курсе того, кто наступает им на пятки, толкает Ландо в бок: — Пойдем, глянем на свежую кровь. Через несколько минут два пилота McLaren стоят в тени подиума. Диктор объявляет третье место — Перони. Второе — Сарджент. И, наконец, вершина: какой-то Пиастри. — Ты его знаешь? — спрашивает Ландо, небрежно пихая Карлоса локтем, пытаясь скрыть за шутливостью внезапный укол любопытства. Карлос закатывает глаза так театрально, что Ландо почти слышит этот звук. — Конечно, приятель. Это Оскар Пиастри. Он взял титул в прошлом году. Огромный талант. Кажется, он — единственная причина, почему мы здесь стоим и жаримся на солнце. Ты серьезно, Ландо? Ты вообще вылезаешь из своего симулятора в реальный мир? Ландо пожимает плечами, хотя внутри что-то копошится. — Я едва помню, кто в Формуле-2 гоняет, не жди от меня списка участников Renault. Пока Карлос продолжает своё ворчливое наставничество, Ландо переводит взгляд на подиум. И замирает. На верхней ступеньке стоит фигура, которая кажется слишком маленькой для такого огромного достижения. — Он вообще не похож на победителя, — замечает Ландо. В его голосе нет сарказма, только искреннее недоумение. Где брызги шампанского в лицо фанатам? Где крики? Где это эго размером с гору Шлоссберг? — Не все такие клоуны, как ты, carinho, — парирует Карлос. Ландо фыркает, готовясь отшутиться, но в этот момент начинает звучать австралийский гимн. И мир для Ландо Норриса схлопывается до одной точки. Он видит, как губы этого мальчика, этого Пиастри, вздрагивают в едва заметной, почти призрачной улыбке. — Точно, — бормочет Карлос, — забыл, что он австралиец. Ландо не отвечает. Он не может. Он заворожен. Эта застенчивая улыбка — не триумфальный оскал хищника, а нечто настолько хрупкое и искреннее, что у Ландо перехватывает дыхание. Оскар стоит там, скрестив руки за спиной, как маленький, дисциплинированный солдатик, а его щёки заливает густой румянец. Он выглядит так, будто ему до смерти неловко за то, что он оказался лучше всех. Сердце Ландо даёт сбой. Оно делает лишний, болезненный толчок, ударяясь о ребра. Что, черт возьми, со мной происходит? — думает он, но взгляд приклеен к подиуму. — Иногда мне не хватает младших категорий. А тебе? — спрашивает Карлос. Но Ландо его не слышит. Он в другом измерении. В мире, где существует только этот мальчик с покрасневшими ушами и идеальной осанкой. Когда гимн затихает, начинается традиционный хаос. Сарджент заливает Оскара игристым вином и робкая улыбка Пиастри наконец ломается, превращаясь в настоящий, живой смех. Он жмурится, отмахивается и в этот момент он кажется Ландо самым живым человеком на всей планете. — Ты меня слышишь? Ландо! Хьюстон, у нас проблемы! — Карлос уже трясет его за плечо. Ландо сглатывает ком в горле. Его голос звучит странно даже для него самого. — Как ты сказал, его зовут? Оскар Пиастри? Напарник кивает, подозрительно прищурившись. — Да. А что такое? Понравился комбинезон? Ландо пожимает плечами, стараясь вернуть себе маску безразличия, хотя ладони внезапно стали влажными. — Если он так хорош, как ты говоришь, мы увидим его здесь через пару лет. Хотя… Карлос, будь осторожен. С такой хваткой он может занять твое место. Ландо шутит, но внутри него поселяется предчувствие, тяжелое и холодное, как свинец. Он больше не забудет это имя. С того дня он будет тайком, как преступник, высматривать результаты Формулы-3, а потом и Формулы-2. Он будет искать это лицо на экранах, надеясь снова поймать ту самую улыбку. Он еще не знает, что красная нить уже обмотана вокруг их запястий, и узел затягивается с каждым кругом, который они проезжают по отдельности. 17 января 2023 г. Три года спустя. Ландо двадцать три. Оскару двадцать один. Уокинг, Технологический центр McLaren. Здание, которое Ландо знает как свои пять пальцев, сегодня кажется ему чужим и слишком тесным. Оскара вот-вот представят команде. Позади — юридический ад с Alpine, скандальные твиты, суды и бесконечный шум в прессе. Впереди — сезон на машине, которая на симуляторе ведет себя как капризный кирпич. Но всё это меркнет перед фактом: он здесь. Оскар входит в конференц-зал и время для Ландо снова даёт сбой, как испорченный хронограф. Это больше не тот мальчишка-солдатик из Австрии. Человек, идущий рядом с Дианой, кажется, вырос во всех смыслах сразу. Волосы длиннее, плечи шире — теперь это мужчина, чье присутствие заполняет комнату тихой, гравитационной мощью. У него другой взгляд: в нем больше нет того смущения, теперь там горит холодная жажда доказать всему миру, что он стоил этой войны. Оскар идет на цыпочках, стараясь не мешать, словно боится нарушить стерильную тишину штаб-квартиры, но для Ландо его шаги звучат как удары грома. Ландо честно пытается слушать, что говорит Зак Браун. Он честно пытается быть профессионалом. Но его взгляд, словно намагниченный, постоянно возвращается к Оскару. Тот сидит в другом конце комнаты и Ландо замечает, что Оскар тоже смотрит. Его глаза — темные, глубокие, цвета крепкого кофе или старого дерева — постоянно находят Ландо. В этом взгляде нет вызова, в нем что-то другое. Изучение? Узнавание? Когда их глаза встречаются в очередной раз, Ландо чувствует, как в груди что-то обрывается. Ему хочется, чтобы это мгновение длилось вечно. Ему хочется, чтобы в комнате выключили свет, и эта тьма поглотила их обоих, спрятав от лишних глаз. — Оскар, добро пожаловать! — голос Зака гремит под куполом, разбивая наваждение. — Спасибо. Всем привет, приятно познакомиться, я Оскар, — голос австралийца оказывается глубже, чем Ландо себе представлял. В нем слышится легкая хрипотца и едва уловимая дрожь — неопытность, которая пробивается сквозь хвалёную ледяную маску. Ландо непроизвольно улыбается. Он видит изгиб его носа, видит, как Оскар прикусывает губу, пытаясь сдержать улыбку. Его щеки снова розовеют — совсем чуть-чуть, но этого достаточно, чтобы Ландо окончательно «выбило из строя». У него чертовски широкие плечи, — думает Ландо, и эта мысль становится навязчивой. — Под этим свитером скрываются крепкие руки. А губы… они выглядят такими мягкими. Влажными. О боже. О боже мой. Я хочу его. Я хочу переспать со своим напарником. Я хочу переспать с Оскаром Пиастри прямо здесь, на этом дурацком столе для совещаний. Ландо чувствует, как по спине пробегает жар. Это не просто симпатия. Это не «невинная влюбленность». Это плотоядное, тяжелое желание, которое пугает его своей интенсивностью. Он понимает, что попал в ловушку. Ему придется видеть этого человека каждый день. Чувствовать его запах — а Оскар пахнет чем-то удивительным. Мелиссой, чистой бумагой и холодным утренним воздухом. Ландо чувствует этот запах не смотря на метры между ними. Этот запах внезапно возвращает его в детство, в те моменты, когда он чувствовал себя в абсолютной безопасности. — Ландо? — голос Зака вырывает его из саморазрушительной спирали. — У тебя будет время познакомиться. Ландо, как насчет того, чтобы ты провел Оскару экскурсию? Заодно поболтаете. Ландо кивает, чувствуя, как внутри всё сжимается. Отказаться? Невозможно. Согласиться — значит добровольно пойти на пытку. Через десять минут зал пустеет. Зак уносится в Лондон, Диана исчезает в офисах. Остаются только они. Ландо и Оскар. Тишина в комнате становится липкой. Оскар смотрит на него и Ландо кажется, что тот видит все его грязные мысли. Нужно взять себя в руки. Он — старший пилот. Он здесь хозяин. — Добро пожаловать, — говорит Ландо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Зак представил всех, кроме меня. Я… — Ландо. Да, я знаю. То есть… ты же писал мне, помнишь? — Оскар вдруг начинает говорить быстро, его слова налетают друг на друга. — Это было недавно, но я и так знал, кто ты! Очевидно! Я слежу за тобой уже довольно давно. Оскар замолкает, осознав, что сказал лишнее. Его лицо заливает пунцовая краска. Ландо прикусывает губу, чтобы не рассмеяться от восторга. Это так по-детски, так искренне. Может, он тоже…? — вспыхивает безумная надежда. — Я тоже знал, кто ты, Оскар. Трудно игнорировать твой взлет. О тебе говорят только хорошее — и они не лгут. Оскар краснеет еще сильнее. Теперь он похож на тот самый спелый плод, который Ландо мечтает сорвать. Они говорят еще несколько минут, касаясь темы Alpine и того злополучного твита. Ландо чувствует, как между ними натягивается невидимая струна. Как было бы забавно, — думает Ландо с горькой иронией, — если бы мы оказались единственной парой геев на решетке. Какая экономия на пиаре. Но следующая фраза Оскара обрушивается на Ландо, как бетонная плита. — Да… признаю, твит был рискованным, — говорит Оскар, смущенно глядя в пол. — Хотя моя девушка сказала, что мемы вышли отличные. Но я не совсем понимаю, в чем там юмор. Мир Ландо замирает. Гул в ушах становится невыносимым. Моя девушка. Девушка. — Я не знал, что у тебя есть девушка, — слова вылетают раньше, чем Ландо успевает их остановить. Его тон — разочарованный, почти обиженный — выдает его с потрохами. Оскар, слава богу, слишком занят своим смущением, чтобы заметить подтекст. Он начинает рассказывать про Лили. Про то, как они вместе с детства. Как она важна для него. Он выглядит счастливым. По-настоящему, умиротворенно счастливым. Ландо чувствует себя идиотом. Огромным, светящимся неоновым знаком «ИДИОТ». Это всего лишь влюблённость. Она пройдет. Как только Оскар выдавит его с трассы или испортит ему круг в квалификации, он возненавидит его. Он будет мечтать его придушить, а не поцеловать. Так ведь это работает? А если нет… что ж. Ландо умеет притворяться. Он профессионал. Он всю жизнь строит из себя того, кем не является, чтобы соответствовать ожиданиям спонсоров, фанатов, семьи. Еще одна маска не потянет ко дну. — Пошли, — говорит Ландо, и его улыбка теперь — лишь профессиональный фасад, не затрагивающий глаз. — Штаб-квартира огромная. Я хочу показать тебе каждый угол этого лабиринта. Он разворачивается и идет к выходу, чувствуя на своей спине взгляд Оскара. Красная нить не порвалась, нет. Она просто превратилась в удавку.

***

4 марта 2023 г. — 5 марта 2024 г. Когда Ландо по-настоящему осознаёт, что попал в серьёзную, катастрофическую беду, ему всё ещё двадцать три года. Оскару всё ещё двадцать один. Всего два месяца с их первой встречи в Уокинге, а ощущение такое, будто его пропустили через центрифугу времени. Уокинг стал их общим коконом — и хотя над потенциалом машины висел жирный, как нефтяное пятно, знак вопроса, ажиотаж вокруг их пары был похож на лесной пожар. Мир ждал от Ландо лидерства, а от Оскара — роли идеального, послушного оруженосца. Этот коллективный оптимизм слепил глаза, а жажда погрузиться в гонки после долгой зимы была настолько сильной, что Ландо почти верил: всё будет хорошо. Потом случился Бахрейн. Сахир встретил их не триумфом, а сухой пылью в лицо. Все радужные надежды были смыты в унитаз первым же квалификационным кругом. Ландо — одиннадцатый. Оскар — семнадцатый. Никакого третьего сегмента. Горькая, как дешёвое кофе, пилюля, которую невозможно проглотить. Для Ландо это было знакомое чувство — разочарование, осевшее на зубах привычным песком. Но для Оскара это был удар под дых. Новичок, похоже, всерьез верил, что законы гравитации Формулы-1 на него не подействуют. Когда Ландо видит его в зоне гостеприимства, Оскар выглядит так, будто его не просто переехал поезд, а потом этот же поезд сдал назад, чтобы убедиться в результате. Ландо смертельно хочет в отель — спрятаться под одеялом и не слышать голоса инженеров, — но его ноги сами несут его к столу напарника. — Привет, — выдыхает он, присаживаясь напротив. На тарелке Оскара лежит салат. Наверное, самый депрессивный салат во всей Галактике. — Слушай, день и так был дерьмовым, зачем ты себя еще и едой наказываешь? Просто съешь бургер, Оскар. Серьезно, я никому не скажу. Оскар вздрагивает, поднимая взгляд. Его глаза кажутся огромными на бледном лице. Он пытается улыбнуться, но это больше похоже на гримасу боли. — Они составили мне строгий план, Ландо. Видимо, мой новый физиотерапевт решил, что все мои предыдущие тренеры были шарлатанами. Вот я и жую этот... картон без заправки. Ландо невольно приподнимает бровь и его взгляд против воли начинает сканировать напарника. «В отличной форме» — это мягко сказано. Оскар не перекачан, но в нём чувствуется эта скрытая, пружинистая сила. За последние месяцы его тело изменилось — под тонкой тканью командной футболки грудь кажется шире, плечи — мощнее, а линия шеи… Боже, эта линия шеи заставляет Ландо чувствовать странный, липкий жар внизу живота. — Ландо? С тобой всё в порядке? Ты… завис. Голос Оскара бьёт по нервам как разряд тока. Ландо чувствует, как кровь приливает к лицу. Черт, только не красней. Пожалуйста. — Да-да, просто устал. Мозги плавятся, — врёт он, надеясь, что освещение в павильоне скроет его позор. — Послушай, скажи своему тренеру, чтобы он засунул свой салат куда подальше. Ты выжил в своей первой квалификации Формулы-1. Ты это заслужил. Бургеры — это святое. Оскар тяжело вздыхает, ковыряя вилкой лист латука. — Выжил— громкое слово. Вылетел в первом сегменте. Какое позорище. В груди Ландо что-то болезненно ёкает. Он видит в этом австралийце себя — того перепуганного пацана из 2019-го, который тоже искал поддержки у Карлоса. Он рад, что Оскар открывается именно ему. Он садится удобнее, почти вплотную к столу, не сводя глаз с напарника. — Оскар, послушай меня. Это твоя первая квалификация. Другая машина, другие скорости, давление, от которого череп трещит. Я знаю, что ты чертовски талантлив, но ты же не робот. Чего ты от себя ждал? Победы в первой же сессии? Оскар краснеет. Не от гнева — от смущения. Его кожа становится нежно-розовой, и Ландо хочется протянуть руку и проверить, насколько она теплая. — Я просто хочу быть полезным, — шепчет Оскар. — Я знаю, как Марк бился за меня. Сколько сил McLaren вложили в этот переход. Я не хочу, чтобы все пожалели. После Даниэля… ожидания просто заоблачные. Он наконец поднимает глаза и смотрит прямо на Ландо. И в этот момент мир вокруг них просто перестает существовать. Сердце Ландо пускается в галоп, ладони мгновенно становятся влажными, а во рту пересыхает так, будто он только что проехал три гонки подряд. В карих глазах Оскара столько скрытого света, что Ландо кажется, будто он смотрит на сверхновую. — Ты никого не разочаровываешь, Оскар. Клянусь. Я видел, как ты пахал эти месяцы. Да, сегодня всё пошло через задницу. У всех нас. Но впереди еще куча гонок. Завтра будет новый день, — Ландо старается говорить уверенно, но его голос предательски дрожит. И тут Оскар улыбается. Не той вежливой маской, а по-настоящему. Эта улыбка озаряет его лицо так, что Ландо физически чувствует, как из его лёгких выбивает весь воздух. Его глаза, щеки, нос — всё сияет. Так вот ты какой, парень-ледышка? — думает Ландо, чувствуя, как внутри него всё плавится. — Торговец льдом? Да ты же само солнце. Ты — гребаный огонь, который пронизывает меня насквозь, до самых костей. Гонка на следующий день оказывается еще более эпичным провалом. Оскар сходит, Ландо — семнадцатый. Полный крах. Перед стартом, когда нервы натянуты как струны, Андреа Стелла внезапно останавливает их на пути в боксы. Он сияет, как медный таз. — Я хочу запомнить этот момент! — объявляет он, выуживая из кармана свой старенький, потертый айфон. — Давайте сфотографируемся, парни. Моя первая гонка в качестве босса. Ландо и Оскар переглядываются с немым вопросом: «Серьезно? Сейчас?». — Андреа, мы вроде как торопимся, — пытается вякнуть Ландо, но Стелла непреклонен. — Да ладно тебе, Ландо, всего один снимок! Встаньте здесь, у стены. Они двигаются к стене и Оскар подходит к Ландо. Не просто близко — он вплотную прижимается к нему. Их бицепсы соприкасаются сквозь тонкую ткань огнеупорного белья. Ландо чувствует, как у него внутри всё взрывается. Боже, это просто рука, просто локоть, почему меня так трясет? От Оскара пахнет мелиссой...и шоколадом? Сладким, густым горячим шоколадом, который мама варила ему в детстве после долгих прогулок на морозе. Этот запах окутывает Ландо, вызывая почти болезненное чувство безопасности и нежности. Лицо Оскара совсем рядом. Ландо, словно под действием мощного магнита, поворачивает голову. Кожа напарника — бледная, чистая, с россыпью крошечных родинок, которые хочется соединить в созвездия. Его розовые губы уже растянуты в идеальной «фото-улыбке». Прядь волос, чуть длиннее обычного, падает ему на лоб мягкой волной. Ой. Ой-ой. О нет. — Всё, готово! — восклицает Андреа, сияя. Ландо моргает, пытаясь вернуться в реальность. — Что? Уже? — он чувствует себя так, будто его выдернули из теплого сна в ледяную воду. — Да, отличный кадр, — смеется Андреа. — Пошли в гараж, нас ждут. Оскар уходит вслед за боссом, а Ландо стоит, приросший к месту. — Но я же даже не позировал... — шепчет он, и его голос теряется в реве трибун. Сердце колотится в горле. И это не адреналин перед стартом. Это Оскар. Парень, который вошёл в его жизнь три года назад как далекий образ на подиуме и с тех пор отказывался уходить. Тот мальчик, который дарил ему больше тепла одним своим присутствием, чем все случайные связи, все ошибки прошлого. Расстояние между ними сокращалось годами, пока они не столкнулись локтями в Бахрейне. Ландо пытался убедить себя, что это просто «краш». Милая влюбленность в красивого коллегу. Не первая, не последняя. Он думал, что справится. Но стоя там, в тени боксов, Ландо понимает: он лгал себе. Это не влюбленность. Это не симпатия. Он влюблен в Оскара Пиастри. По-настоящему. Безнадежно. Глубоко. И это будет катастрофой планетарного масштаба. 19 августа 2023 г. — Напомни мне ещё раз, зачем мы здесь? — Карлос оглядывает обшарпанный интерьер бара так, словно Ландо затащил его в притон. — Потому что здесь тихо. Потому что здесь нет грёбаных камер. Потому что хозяину плевать, кто мы такие. Тебе мало? — Ландо раздраженно помешивает джин с тоником. Карлос поднимает руки, сдаваясь. — Ладно, ладно. Но откуда ты вообще откопал это место? «Спящая устрица»? Серьезно? — Макс привел меня сюда в первый раз. С тех пор я здесь постоянный клиент. Глоток этого пойла — и ты забываешь, как тебя зовут. То, что нужно. Карлос приподнимает бровь. — Фьютрелл? — Ферстаппен. Карлос чуть не давится своим пивом. — Макс Ферстаппен? В этом месте? Ты шутишь? — Да почему все так удивляются, что мы дружим?! — взрывается Ландо, хотя в глубине души его это забавляет. — Мы нормальные люди, Карлос! Через несколько минут Арман приносит вторую порцию. Они обсуждают лето. Карлос провел его с семьей в Испании, а Ландо… Ландо провел его в аду Монако. Он пытался забыться. Вечеринки, алкоголь, случайные люди. Один раз он даже целовался с парнем на вечеринке — спасибо литрам джина. Потом три дня трясся от страха, что папарацци слили фото. Ему везло. Но удача — дама капризная. Он пытался вытравить из памяти эти карие глаза. Те самые, которые преследуют его в каждом сне, от которых хочется сжаться в комок и скулить. Глаза, без которых ему стало трудно дышать. — Ты точно не хочешь в Англию? У тебя еще есть время, — Карлос рассеянно крутит стакан. Ландо понимает: момент настал. Он больше не может носить этот свинец в себе. Ему нужен Карлос — его вечный спасатель, человек, который вытирал его сопли в 2020-м, когда Ландо признался ему в своей ориентации. Карлос был его скалой, его единственной нитью к реальности в этом мире фальшивых улыбок и контрактов с Магуи. — Карлос, мне нужно тебе сказать. Кое-что серьезное. — Так… — Карлос ставит пиво. Его взгляд становится предельно внимательным. — Выкладывай. Ты уходишь из McLaren? — Нет, нет… это личное. Очень личное. Пообещай, что не будешь орать и сохранишь спокойствие. Карлос хмурится. Он знает: когда Ландо говорит таким тоном, дело пахнет керосином. — Хорошо. Обещаю. Слушаю тебя. Ландо сглатывает. Ему кажется, что слова застревают в горле, царапая пищевод. — Я влюблен в Оскара. Карлос замирает. Проходит секунда, две… и он начинает ржать. Громко, на весь бар. — О боже, Ландо! Это так мило! Ну конечно, он симпатяга, я тебя понимаю. У всех бывает «краш» на напарника. Ландо зажмуривается. Злость вспыхивает мгновенно. — Нет, Карлос! Это не «краш»! Я влюблён в него. Я его люблю. Я чувствую это каждой клеткой своего чертова тела! У меня слов не хватает, чтобы описать, насколько мне плохо и хорошо одновременно! Смех Карлоса обрывается. Он видит дрожащие руки Ландо и понимает: это не шутка. Его глаза становятся размером с блюдца. — Ты… ты серьезно? Но когда? Как? Ты же ни слова не говорил! Ландо закрывает лицо руками, чувствуя, как горят уши. — Помнишь Шпильберг? Формулу-3? Его первую победу? Уже тогда… я что-то почувствовал. Эту его нелепую застенчивость, его румянец… БОЖЕ МОЙ, я тогда думал, что это просто секундное помешательство. — Но он же не в твоём вкусе! — восклицает Карлос. — Я ЗНАЮ! Я, МАТЬ ТВОЮ, ЗНАЮ ЭТО ЛУЧШЕ ТЕБЯ! — Ландо почти кричит. — Он полная противоположность всему, что мне нравилось. Но потом Зак позвонил и сказал, что он будет моим напарником. Я не знал, радоваться мне или прыгать с моста. Карлос слушает, приоткрыв рот. — В январе мы познакомились официально. Карлос, он был… идеальным. Когда он улыбается, мне хочется упасть в обморок прямо на гладкий пол штаб-квартиры. Я пытался быть профессионалом. Честно. Я держался. Но потом начался сезон. Ландо вспоминает Бахрейн. Тот запах шоколада. Ту близость у стены. — Я никогда ни к кому такого не чувствовал. Клянусь. Я ищу его лицо в толпе. Я ищу его черты в других людях, с которыми пытаюсь спать и ненавижу их за то, что они не он. Карлос молчит долго. Очень долго. — Хостия… — шепчет он наконец. — Ландо, но ты же его почти не знаешь. Как ты мог так вляпаться? — Я не знаю! — стонет Ландо, жестом требуя у Арманда еще один джин. — Я схожу с ума. Я хочу его коснуться. Просто обнять. Погладить по щеке. Понюхать его шею. Это гребаная пытка — слышать его голос и делать вид, что мы просто обсуждаем настройки дифференциала. ЭТО ТАК СТЫДНО, КАРЛОС! Карлос пытается сдержать нервный смешок. — Успокойся, amigo. Это же пройдет. Время лечит и всё такое? Ландо смотрит на него с такой безнадёжностью, что Карлосу становится не по себе. — Ты сам-то в это веришь? — Но… — Карлос заминается. — Ты хоть знаешь, по какую он сторону баррикад? Ему нравятся парни? Ландо чувствует, как в груди разливается холод. — Это не имеет значения. У него есть Лили. — Ландо… — Карлос тянет руку, чтобы утешить его. — Знаю. Знаю. Хочу сдохнуть прямо здесь, — Ландо залпом допивает джин. Они сидят еще долго. Ландо выливает всю свою боль, всю свою уязвимость человеку, который стал его единственным пристанищем. В конце вечера, когда они выходят на свежий воздух, Карлос крепко сжимает его плечо. — Если тебе будет совсем невмоготу — звони. В любое время. Я всегда выслушаю твое нытье про этого австралийца. Понял? — Понял. Спасибо, Карлос. Люблю тебя, чувак. Карлос уезжает, а Ландо ждет такси, тупо уставившись в телефон. Его тошнит — то ли от джина, то ли от собственной честности. И тут приходит сообщение. От Магуи. Маргарида Корсейро: Нам нужно поговорить. Срочно. Всплыли фото, и это совсем не то, что нам нужно. Позвони мне сейчас же. Ландо чувствует, как внутренности сжимаются в тугой узел. — Черт… — шепчет он, нажимая на вызов.

***

29 мая 2025 г. — Вы говорили, что нам удалось всё стереть. Вы клялись, что хвостов не осталось. Как же так получилось, черт возьми, что эти фотографии всё ещё существуют? Голос Ландо дрожит — и это не та дрожь, которую можно скрыть за кашлем. Это мелкая, противная вибрация в самой глубине связок. Он знает, что звучит сейчас как истеричный подросток, но если и есть в этом мире ситуация, когда потеря самообладания — это единственный честный ответ, то она прямо здесь, в этом стерильном кабинете. Дениз вздыхает. Этот её особенный вздох — смесь усталости и корпоративной отстранённости — бьет по ушам сильнее крика. Она уклоняется от прямого взгляда. — Мы пытаемся понять, насколько всё серьезно, Ландо. Юристы работают. Никогда, слышишь, никогда нельзя вступать в прямой контакт с шантажистом. Это только даёт ему больше рычагов. Это кормит его. Мы даже не знаем наверняка, есть ли у него оригиналы, или это пустой блеф. Ландо издает сухой, лающий смешок. В нем нет ни капли веселья — только горечь, осевшая на языке металлом. — Блеф? Дениз, если бы это было неправдой, зачем бы он возвращался? После всех тех сумм, которые мы с Магуи в него влили? Это слишком экстремально, чтобы просто играть на нервах. Он знает, что у него есть бомба. И он держит палец на кнопке. На мгновение в глазах Дениз мелькает что-то человеческое. Маленькая трещина в её безупречном пиар-фасаде. Это редкое зрелище, почти пугающее. — Ландо, я даю тебе слово: мы делаем всё возможное. Юридическая команда роет землю. Мы с Заком держим руку на пульсе каждую секунду. Обещаю. Зак Браун, сидящий в углу, тяжело кивает, подтверждая её слова коротким: «Могу подтвердить». Его массивная фигура кажется сейчас слишком тесной для этого маленького офиса. Дениз выпрямляется, поправляя невидимую складку на пиджаке. Её голос становится ниже. — Но я думаю, пришло время быть реалистами. Нам пора обсудить... запасные планы. Зак реагирует мгновенно, перебивая Ландо. — Например? — Мы могли бы опередить события, — Дениз откашливается, и Ландо видит, как она морщится, произнося следующие слова. — Я прекрасно понимаю, почему McLaren до сих пор придерживался позиции... скажем так, «отговаривания» от каминг-аута. Но сейчас, возможно, тот самый момент, когда нужно рассмотреть этот вариант. Ландо любят. Он — состоявшийся гонщик. Он не настолько... — Я не согласен. Голос Зака гремит, отражаясь от стен. Это тон человека, который привык выигрывать тендеры и чемпионаты. — Ничто и никто не должны отвлекать нас от победы в обоих кубках в этом сезоне, — отчеканивает он. — Ни внутренние драмы, ни внешние стервятники. Управление каминг-аутом Ландо в разгар борьбы за титул превратится в медийный ад. Это давление раздавит его в тот момент, когда ему нужна холодная голова. Время не просто плохое — оно катастрофическое. Но, конечно... — он бросает быстрый взгляд на Ландо, — окончательное решение за тобой. Пока Зак говорит, Дениз замирает, превращаясь в статую. А Ландо... Ландо смотрит на свои руки. Его ногти изуродованы. Он истерзал их, обгрызая до мяса, с того самого момента, как узнал, что кошмар двухлетней давности не сдох, а просто затаился. Он чувствует фантомную боль в кончиках пальцев. Я хочу летать, но до тошноты боюсь падения. Я хочу прыгнуть в эту бездну честности, но не имею понятия, есть ли там дно или только острые камни. Я хочу кричать о том, кто я, но мой собственный голос кажется мне чужим, сломанным. Я хочу любить... боже, как я хочу любить, но сама любовь, кажется, выставила меня за дверь. Он откашливается, чувствуя, как в горле застрял колючий ком. — Я... я доверяю Заку. Если он считает, что сейчас не время, значит, мы будем молчать. Дениз снова вздыхает. Видимо, она надеялась на другой исход. — Хорошо. Но я все еще считаю, что нам нужно расширить круг посвященных внутри команды. Если утечка случится, мы не должны бегать как ошпаренные. Нужно подготовить Андреа, мой отдел и... я бы сказала, Оскара тоже. Оскар? Оскар. Внутри Ландо что-то обрывается. Холодный пот мгновенно прошибает спину. — Нет! — выкрикивает он прежде, чем успевает подумать. — Нет. Мы не скажем Оскару. Ни слова. Я не хочу, чтобы он был в это втянут. Даже краем. Даже тенью. Дениз приподнимает бровь, и в её глазах читается искреннее недоумение. — Почему? — спрашивает она вкрадчиво, почти невинно. Почему? При одной мысли о том, что Оскар увидит эти фотографии, что он узнает о той грязи, в которой Ландо пришлось барахтаться, его захлёстывает такая волна стыда, что хочется содрать с себя кожу. А следом за стыдом приходит страх. Первобытный, липкий страх потери. Если Оскар узнает, кто Ландо на самом деле... если он поймет, что Ландо — гей... что тогда? Останутся ли их неловкие шутки в моторхоуме прежними? Позволит ли Оскар ему так же близко стоять рядом на подиуме? Или он почувствует брезгливость? Или, что еще хуже, жалость? Оскар поймет, что все взгляды Ландо, все случайные касания, всё это «дружеское» тепло — это не просто дружба. Это патология. Это влечение, которому нет места в жизни прямолинейного австралийца с его идеальной Лили. Ландо может позволить себе роскошь любить его только потому, что Оскар находится в блаженном неведении. Если правда вскроется, Оскар создаст дистанцию. Не потому, что он злой — Оскар слишком благороден для этого. Он отдалится, чтобы «не давать ложных надежд». Чтобы Ландо не мучился. И эта доброта убьет Ландо быстрее, чем любой скандал. Ландо не может потерять ту крошечную, призрачную частичку Оскара, которая у него есть. Пусть это иллюзия близости, пусть это суррогат — для Ландо этого достаточно. Это всё, что у него есть. И он не позволит своей паршивой сексуальности разрушить их хрупкий мир. — Пожалуйста, Дениз. Не говори Оскару, — повторяет он тише, почти умоляюще. — Это личное. Взгляд Дениз становится тяжелым. Она всё поняла. Женщина с её опытом читает такие вещи между строк, как открытую книгу. Но она предпочитает сохранить лицо. — Очень хорошо. Как скажешь. 31 мая 2025 г. — Если это случится, мы прорвемся. Мы найдем выход. Ландо, бога ради, дыши. Успокойся. Голос Карлоса ровный, как телеметрия на прямой. И это бесит. Ландо хочется орать, бить посуду, крушить этот чертов паддок. — Боже мой, Карлос! Ты не понимаешь? Вопрос не в «если», вопрос в «когда»! Я кожей чувствую, что эти снимки всплывут. Шантажисты не уходят просто так. Я не понимаю, почему команда просто сидит и ждет удара! — Ландо, умоляю, сосредоточься на гонке. Это твой единственный щит. Если ты победишь, правда будет иметь меньше веса. — Да я уже проиграл, Карлос! Я не знаю, как выйти на старт, когда мне кажется, что на меня все смотрят и знают... — Оскар! Голос Макса Ферстаппена разрывает воздух, заставляя кровь в жилах Ландо превратиться в жидкий азот. Сердце делает кульбит и застревает где-то в гортани. Ландо и Карлос синхронно оборачиваются. Но первым они видят не Макса. Они видят Оскара. Ландо замирает. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. — Думаешь, он слышал? — шепчет он одними губами Карлосу. Паника затапливает его, зрение на мгновение теряет фокус. Карлос, профессионал до мозга костей, уже натягивает на лицо дежурную улыбку, приветствуя голландца. — Соберись, — бормочет Сайнс уголком рта. — Он идет к нам. Веди себя нормально. Ландо шмыгает носом, поспешно вытирая ладони о комбинезон и заставляет себя выпрямиться. Они идут навстречу Максу и Оскару, разыгрывая этот бесконечный спектакль под названием «всё под контролем». Оскар, Макс и Карлос о чем-то перешучиваются. Ландо стоит рядом, но он словно за стеклом. Звуки доносятся до него приглушенно, как под водой. Он не может поднять глаза. Он не может посмотреть на Оскара. Сейчас он чувствует себя голым. Униженным. Грязным. Не смотри на меня, Оскар. Пожалуйста. Ты не должен видеть меня таким — жалким, раздавленным, слабым. Я — позор этого спорта. Я — ходячая мишень. Ощущение тяжелой, теплой руки Карлоса на плече возвращает его в реальность. Ландо не совсем понял, о чем была шутка, но он выдавливает из себя короткий кивок и подобие благодарной улыбки другу. — Я, пожалуй, пойду, — выдавливает он, когда Карлос отходит. Остаются только он, Оскар и Макс. У него нет сил. Его внутренний резервуар пуст. Всё, чего он хочет — это запереться в номере отеля, свернуться калачиком и провалиться в сон без сновидений. Чтобы завтра просто сесть в кокпит и на два часа забыть, что у него есть имя. Оскар кивает ему — спокойно, размеренно. Макс делает то же самое. И Ландо уходит. Медленно, тяжело, как человек, который идет по коридору к эшафоту. В самой глубине души, в том тайном уголке, который он еще не успел выжечь стыдом, он отчаянно, до боли хочет, чтобы Оскар пошел за ним. Чтобы он окликнул его, схватил за руку, спросил: Эй, что с тобой происходит? Но Оскар не идёт. Сзади слышен лишь приглушенный гул паддока. Так и должно быть. Одиночество — это его персональная клетка. Это цена за право быть лучшим в мире. Это цена за мечту, которая с каждым днем становится всё тяжелее. Это того стоит, — шепчет он себе под нос, садясь в машину. — Это должно того стоить. Иначе зачем я всё это делаю? Он вдыхает запах Оскара, который, кажется, остался на его рукаве после случайного касания в боксах — свежий, терпкий аромат мелиссы и холодного металла. Этот запах возвращает его в тот день в Австрии, к той первой улыбке. Ландо сжимает руль так крепко, что костяшки белеют. Он будет сражаться. Даже если весь мир узнает его тайну, он не позволит им забрать у него хотя бы этот запах.

***

1 июня 2025 г. — Я не знаю, что происходит, но я не привык... к тому, чтобы не разговаривать с тобой. Или притворяться, что тебя не существует. И я не хочу к этому привыкать. Слова Оскара обрушились на Ландо, как внезапное, беспощадное землетрясение. Они потрясли его до самого основания, прошили насквозь — от кончиков дрожащих пальцев до самого сердца. В этом маленьком пространстве комнаты всё рухнуло: крыши, стены, тщательно выстроенные декорации «нормальности», которыми Ландо отгораживался от мира. Он остался стоять посреди этих руин — беззащитный, обнаженный, лишенный всякой брони. Его кожа казалась слишком тонкой, чтобы сдерживать весь тот ужас и нежность, что клокотали внутри. — Оскар... — попытался он вытолкнуть из себя хоть какой-то звук, но напарник остановил его. Оскар поднял руку — твёрдо, спокойно, как он делает всегда, когда контролирует ситуацию на трассе. Он хотел закончить. Он хотел, чтобы Ландо, наконец, понял, каково это — находиться по ту сторону его ледяного молчания. Но Ландо был слишком растерян. Его разум метался, как зверь в капкане. Зачем ты здесь? Зачем ты пришел, когда я так старательно запер все двери? Почему ты не отпускаешь мою руку, когда я сам пытаюсь её разжать? — Я знаю, что это странный сезон... — начинает Оскар, и это становится последней каплей. Ландо больше не может. Внутри него что-то лопается с оглушительным звоном. Он не может позволить Оскару думать, что Ландо злится на него за что-то спортивное, за какие-то секунды на круге. Нет, это было бы слишком просто. Его собственные ошибки, его тайны, его страх перед шантажистами не должны — не имеют права — ложиться тенью на плечи Оскара. — Оскар, дай мне сказать, дело не в... — он пытается вклиниться, но голос Оскара перекрывает его. Их слова сливаются в один неразборчивый, болезненный шум. Ландо хочется закричать, чтобы эта тишина наконец-то наступила. Стой, Оскар! Хватит! Прекрати пытаться подойти ближе! Я не заслуживаю твоего понимания! Я не заслуживаю твоего тепла. Я заслуживаю лишь... — Я понимаю, ты можешь быть расстроен тем, что я побеждаю... — выплёвывает Оскар. Ландо замирает. Эти слова вонзаются в него, как кинжал. Вот она, правда. — Что? — Ландо широко раскрывает глаза. В груди всё горит. — Ты правда думаешь, что я буду относиться к тебе по-другому только потому, что ты выиграл гонку?! Голос Ландо срывается на почти истеричный вскрик. В этом вопросе — вся его боль. Он хочет, чтобы Оскар понял: его отношение к нему не зависит от кубков. Оно зависит от того, что Оскар — это Оскар. Но звучит это как обвинение, как горькая насмешка. Неужели ты так плохо меня знаешь? Неужели для тебя всё сводится только к результатам на табло? Оскар замирает и в его карих глазах, в которых Ландо всегда искал свет, этот свет медленно тускнеет. Он всё больше угасает, сменяясь холодной, непроницаемой темнотой. Разговор окончательно катится в бездну. Они начинают набрасываться друг на друга, как двое раненых животных. В приступе отчаяния Ландо упоминает Венгрию. Он знает, что это удар ниже пояса. Он бьет туда, где Оскару будет больно, потому что сам он сейчас — одна сплошная открытая рана. Когда тебя загоняют в угол, ты первым делом ранишь того, кого любишь больше всех. Но, боже, он зашёл слишком далеко. Оскар отступает. Сначала — на полшага назад физически, а потом — на миллионы световых лет внутри. С того чудесного январского дня два года назад они никогда не были так бесконечно далеко друг от друга. Ландо задыхается. Он едва помнит, какой была жизнь до Оскара, насколько сокрушительным было одиночество. И теперь всё возвращается. Он теряет его. Оскар ускользает сквозь пальцы, как песок. Невозможно потерять то, чего у тебя никогда не было, глупый Ландо. Помни об этом. — Я же говорил, что сейчас не самое подходящее время, — наконец выговаривает он, глядя куда-то в сторону. Он притворяется смелым, но внутри он — труха. Чёртов червь. — Мне следовало тебя послушать, — бросает Оскар. — Спокойной ночи. Увидимся в Монреале. Дверь хлопает. Сердце Ландо бешено колотится. Что я наделал? Неужели это всё? Его нога двигается сама собой, тело тянет к выходу вслед за Оскаром, как магнитом. Но разум берет верх, обрывая этот порыв. Ландо замирает, беспомощный, глядя на закрытую дверь. Он только что хотел причинить Оскару боль — и он добился своего. Но почему тогда умирает именно он? У него не осталось сил. Он садится на койку, вцепляясь пальцами в матрас. Он так устал быть один. Через несколько минут дверь снова открывается. — Ландо, — зовёт голос Оскара. В нём больше нет ярости. Только звенящая, пугающая тишина. Сердце Ландо поёт от того, что он вернулся, но глаза наполняются слезами, которые он не может сдержать. — Оскар? — спрашивает он, поднимая взгляд. Он еще не знает, что гром всегда предшествует буре. И эта буря сейчас снесет всё, что осталось от его прежней жизни.

***

15 июня 2025 г. Как будто тех адских кругов, которые Ландо нарезал в собственной голове до этого уик-энда, было мало, сама гонка превращается в дымящуюся груду обломков. Его ведёт не холодный расчет, а слепая, животная паника — страх не набрать очков, страх отстать, страх не успеть за темпом собственного возвращения в реальность. Он идет на риск, на который никогда бы не пошел в здравом уме. Результат — абсолютное, оглушительное ничто. Зеро. Сход. И самое паршивое, самое ядовитое в этом — это осознание, что винить некого. Не болид, который капризничал, не команду, которая промахнулась с тактикой и уж точно не Оскара, который безупречно выполнял свою работу. Это его вина. Его ошибка. Его личный крах. Расстояние между ним и Оскаром на табло увеличивается, превращаясь в пропасть, а Ландо снова оказывается в той самой черной точке, с которой всё началось. Он стоит в стороне от ярко-оранжевого улья McLaren, где-то в закоулках паддока, там, где гул толпы кажется приглушённым. Он вымолил эти несколько минут одиночества, прежде чем его бросят на растерзание прессе. Ему нужно собрать осколки лица в подобие маски. Ландо не знает, какой вопрос ударит больнее: о его позорном сходе или о том фальшивом скандале с мошенничеством, который раздули две недели назад. Честно говоря, в этот момент он готов был просто перемахнуть через ограждение и бежать — через трассу, через леса, пока ноги не откажут. В кармане начинает биться телефон. Вибрация — как серия ударов в грудную клетку. Раз, два, три. Тишина. И снова — настойчиво, лихорадочно. У него отключены соцсети, а значит, это звонки. Это личное. Он уже тянется к карману, когда боковым зрением замечает белое пятно. Кто-то быстро, почти бегом, приближается к нему. Карлос. Испанец замирает перед ним и Ландо пугается его лица. Карлос выглядит так, будто увидел привидение или массовую аварию. — Ландо, hostia... прости. Мне так жаль. Ландо тяжело вздыхает, пряча глаза. Он думает о гонке. — Да, мне тоже... не знаю, о чем я думал. Глупый маневр. Просто... Но Карлос смотрит на него с такой растерянностью и ужасом, что слова застревают в горле. Он смотрит на телефон в руках Ландо — экран, который тот еще не успел разблокировать. — Ты не видел? — голос Карлоса звучит хрипло, надтреснуто. Воздух в лёгких Ландо превращается в бетон. Мир вокруг начинает мелко дрожать. — Что не видел?.. — шепчет он, хотя глубоко внутри, в самом темном подвале своего сознания, он уже знает ответ. Знал еще в Бахрейне. Знал в ту ночь, когда его поцеловали. Карлос не пытается смягчить удар. Здесь не помогут эвфемизмы. — Они слили фотографии, Ландо. Все. Они повсюду. В каждой ленте, на каждом портале. Тело Ландо сдается первым. Глаза начинает жечь от непролитых слёз, лицо обдает жаром, а руки... руки становятся ледяными, как у покойника. Его начинает трясти — крупной, неуправляемой дрожью. Карлос тут же оказывается рядом, он обхватывает его, прижимает к себе с такой силой, будто пытается буквально склеить Ландо обратно, не дать его душе разлететься на атомы прямо здесь, на канадском асфальте. — Тебе нужно к Заку и Андреа. Прямо сейчас. Ты не можешь быть один, слышишь? — Нет, нет, нет, Карлос, пожалуйста, — Ландо вцепляется в его комбинезон, как испуганный ребенок. Ему кажется, что если он выйдет на свет, его просто разорвут. — Пожалуйста... — Всё будет хорошо, Ландо. Они защитят тебя. Это их работа. — Они не защитят! — кричит Ландо в грудь друга. — Это их вина! Всё это — их вина! Я хотел... Лжец. Трус. Паршивый лжец. Ты никогда не хотел признаваться сам. Ты прятался за их спинами. Ты сказал, что доверяешь Заку, лишь бы не брать на себя ответственность за правду. Это твоя вина. Ты оттолкнул единственного человека, которого любил искренне. Ты врал Оскару в лицо. Ты держал его в неведении, как дурака. И теперь он увидел это. Теперь он знает, кто ты на самом деле. И он никогда, слышишь, никогда больше не посмотрит на тебя с тем теплом, которое ты так жадно впитывал. — Чего ты хочешь, Ландо? Я не понимаю — чего? — Карлос пытается заглянуть ему в глаза, но Ландо только сильнее прячется. — Карлос... где Оскар? — внезапно всхлипывает он. Ощущение, что он тонет в ледяной воде, становится физическим. — Оскар... боже, Оскар! Он отстраняется от Карлоса. Паника сменяется чем-то более острым и болезненным — заботой о том, кого он только что потерял. — Оскар ничего не знает! Я не знаю, где он! Он на подиуме? Глаза Карлоса расширяются. — Что? Нет, он не на подиуме. Подожди... ты ему не сказал? Я думал, вы... — Карлос замолкает. Он слишком хорошо знает Ландо. Он видит эту глупую, жертвенную и трусливую логику насквозь. — О, Ландо... какой же ты... К ним бежит Алекс Албон. Он выглядит так, будто только что пробежал марафон через зону боевых действий. — Карлос, Джеймс требует нас в моторхоум. Немедленно. Там в паддоке просто хаос, репортеры как цепные псы. — Ландо, ты в порядке? — Алекс замечает его красное, распухшее лицо и замирает. Ландо игнорирует вопрос. Он хватает Карлоса за плечи, почти трясет его. — Найди его! Карлос, найди Оскара раньше всех! Пожалуйста! Они набросятся на него с вопросами, он будет стоять там один, он не поймет, что происходит... Найди его. Защити его. Я умоляю тебя. Меня никто не защитил. Но я костьми лягу, чтобы его не коснулась эта грязь. — Ребята, — встревает Алекс, — Джеймс ясно сказал: нам с Карлосом обоим в моторхоум. Немедленно. Карлос смотрит на Ландо. Он видит в его глазах не просто страх — там черная, бездонная мольба человека, который готов пожертвовать собой ради другого. Карлос кивает. Он всё понял. — Алекс, отведи Ландо в мою комнату. Сделай так, чтобы вас никто не засёк. Если Воулз будет ныть — скажи, что он мне должен. — Да что за чертовщина тут происходит?! — срывается Алекс. — Я гей, Алекс! — выплёвывает Ландо и этот крик кажется ему самым честным, что он произнес за годы. — В сеть слили фото, где я целую парня и сейчас этот паддок превратится в ад. Ты со мной или нет? Алекс замирает на секунду, переваривая информацию. — Ладно. Ладно, идем. — Спасибо, Карлос, — шепчет Ландо. — Напиши мне, когда будешь в безопасности, — бросает Карлос и исчезает в толпе. Каким-то чудом они добираются до Williams. Джеймс Воулз встречает их у входа, и его лицо — обычно каменное — выражает целую гамму чувств. Когда он слышит про «долг» Карлоса, он только вздыхает: — Боже... ему надо было подписываться у Бриаторе, тот любит такие драмы. Ладно, иди в комнату. Но я должен сказать Стелле. — Только ему, — отрезает Ландо. — Не Заку. Только Андреа. Он почти бежит по коридору и тут его взгляд падает на экран телевизора. Там — лицо Оскара. Его берут в кольцо репортеры. Он бледен, лоб блестит от пота, а его карие глаза... в них такая пустота, что Ландо хочется кричать. Он знает. Теперь он точно знает. Кто-то уже сунул ему телефон под нос. Всё кончено. Но за спиной Оскара появляется Карлос. Ландо видит, как его друг пробивается сквозь толпу, и на секунду ему становится легче дышать. Оскар под защитой. Оскар не один. Это всё, что имеет значение. 18 июня 2025 г. Дорога из Дорсета кажется бесконечной. Прошел час, но в машине Макса стоит такая тишина, что слышно, как пылинки бьются о стекло. Ландо смотрит в окно. Облака проплывают мимо — равнодушные, пушистые, свободные. У него нет сил даже на то, чтобы моргнуть. — Ландо, — Макс откашливается и этот звук кажется оглушительным. — Мне нужно знать: мы едем в Уокинг или в Лондон? Ландо не шевелится. Он лежит на сиденье, как сломанная марионетка, у которой перерезали все нити. Руки безвольно вытянуты вдоль тела. Ему всё равно. Если бы Макс сейчас направил машину в кювет, он бы даже не вскрикнул. — Если хочешь, оставайся у меня, — мягко добавляет Макс. — Чтобы не быть одному. Ландо просто хотел сбежать. Из того дома, от тех лиц. Он бы уехал ночью, убежал пешком, если бы не риск сорваться со скалы в темноте. Хотя... мысль о падении в бездну не казалась такой уж пугающей. Возвращение в Уокинг означало бы разговор с Заком и Дениз. Ему нужно было сказать им, что он всё-таки сделает каминг-аут. Не потому, что так правильно, а потому, что он вчера наговорил Оскару гадостей из чистой вредности и теперь должен довести это до конца. И вторая часть разговора... минимизировать контакты с Оскаром. При одной мысли об этом Ландо чувствует, как к горлу подступает кислая, обжигающая тошнота. Но он не может решить это сегодня. Его мозг — это выжженная пустыня. Он просто ждет, что кто-то другой повернет руль за него. Но Макс ждет. — Ландо, дружище. Я всё понимаю. Но мне правда нужно направление. Ландо выдыхает и поворачивается. Макс быстро бросает на него взгляд и Ландо видит в глазах друга странный блеск. Он проводит рукой по своим щекам — они мокрые. Он плакал? Он даже не заметил. Казалось, запасы слёз иссякли еще прошлой ночью, когда он задыхался в подушку. — Можно мне с тобой в Лондон? — шёпотом. — Конечно. Как скажешь, — серьезно отвечает Макс. Проходит еще десять минут. Тишина становится невыносимой, она давит на барабанные перепонки. — Я сказал ему, что люблю его, — признается Ландо, глядя на разметку дороги. Признаться в этом вслух — всё равно что вырвать себе сердце и положить его на приборную панель. Глупо. Жалко. Макс не вздрагивает. — Помнишь, что ты говорил мне вчера вечером? — спрашивает он. Ландо моргает. Вчера? Вчера была пелена. Вино, слёзы и бесконечный шум в ушах. — Ты ворвался ко мне в комнату, разбудил меня. Бросился на кровать и рыдал целый час. Я в жизни так не пугался за тебя, Ландо. Макс делает глубокий вдох. — Прости. Я не должен был... — начинает Ландо, но Макс качает головой. — Нет. Ты всё сделал правильно. Я рад, что это был я. Когда ты немного пришел в себя, ты рассказал... кое-что. Ландо, я идиот. Я не должен был оставлять вас двоих наедине вчера. Я видел, к чему всё идет. Я был плохим другом. — Не смей, — голос Ландо дрожит. Кровь снова приливает к свежим ранам. — Ты уважал моё желание. Это я всё испортил. Я — как всегда. Он снова отворачивается к окну. К тому самому небу, на которое они с Оскаром смотрели в лесу. В тот миг, когда Ландо на секунду поверил, что чудеса случаются. — Я потерял его. Навсегда. Я играл с огнем и сжег всё дотла. Какой же я идиот. Слезы снова текут по лицу — горячие, соленые нити. Макс молчит, подбирая слова. — Ландо, слушай меня. Ты знаешь моё мнение. Я всегда говорил, что тебе надо выкинуть его из головы. Что любить гетеро-напарника в отношениях — это чистое безумие. Самоубийство. — Пожалуйста, переходи к сути, Макс. Мне и так тошно. — Суть в том, что я видел вас вместе эти сутки. И... я не думаю, что это игра в одни ворота..... Ландо замирает. Сердце пропускает удар. — Оскар сказал мне сегодня утром, что боится потерять тебя навсегда. Ландо, такие вещи не говорят просто «коллегам». И даже просто «друзьям». В этом что-то есть. Он напуган. Может, он сам еще не понял, кто он. Но что-то между вами искрит так, что больно смотреть. Тишина становится тяжелой, как свинец. — Он сказал мне то же самое, — выдыхает Ландо. — Что это не мои фантазии. Макс едва не теряет управление от удивления. — Что?! — Я пытался его поцеловать — он оттолкнул меня. Потом он пытался — я оттолкнул его. Потому что... — Ландо всхлипывает, и этот звук разрывает сердце. — Потому что я люблю его слишком сильно, чтобы соглашаться на «частичку». Я заслуживаю того, кто будет уверен во мне. Вчера я понял: лучше не иметь ничего, чем иметь что-то наполовину. Это правильнее. Я ему так и сказал. Это было самое трудное, что я делал в жизни. Макс мягко улыбается. В его глазах — искренняя гордость. — Ты прав. Ты заслуживаешь всего, Ландо. Когда они паркуются в Лондоне, Ландо находит в себе силы встать прямо. — Макс. Я решил. Я сделаю это. Позвоню команде прямо сейчас. Каминг-аут. Макс не говорит ни слова. Он просто делает шаг вперёд и обнимает его — крепко, по-мужски, даря то тепло, которого Ландо так не хватало. Они стоят так, и Ландо чувствует, что Макс тоже плачет. — Я так горжусь тобой, чувак. Ты невероятный. Они отстраняются, смеясь сквозь слезы. Адреналин бьет в голову. — Почему сейчас? — спрашивает Макс. — Кроме утечки? Ландо замирает. На его губах появляется слабая, почти призрачная улыбка. — Оскар. Это длится секунду. Образ Оскара — его запаха, его глаз, его «боюсь потерять тебя» — вспыхивает в мозгу и Ландо снова ломается. Он падает на плечо друга, издавая тот самый отчаянный, надрывный крик, который он сдерживал годами. Крик о любви, которая одновременно стала его спасением и его личным адом.

***

Август 2025 г. — 23 августа 2025 г. Прошло два бесконечных месяца с тех пор, как Ландо и Оскар в последний раз разговаривали по-настоящему. Не эти высушенные до состояния мумии профессиональные реплики, а те разговоры, от которых внутри становилось тепло. Ландо убеждал себя, что он взрослый, что он справится. Он был готов к тому, что сначала будет невыносимо, что придется буквально выдирать себя из привычного ритма Ландо-и-Оскар, но со временем... время ведь лечит, так? С каждым днем должно становиться хоть на миллиметр легче. Ни черта подобного. В первые дни после каминг-аута Ландо казалось, что он наконец-то сделал вдох полной грудью. Реакция мира была оглушительной. Поддержка летела со всех сторон — от фанатов до коллег по решётке. И ему было плевать, искренне это или продиктовано правильным пиаром. Главное — свобода. Свобода не фильтровать каждое слово, не заменять в уме «он» на «она», не вздрагивать от каждой вспышки папарацци, как загнанный зверь, чующий запах пороха. Он парил. Он чувствовал себя птицей, которая всю жизнь провела в позолоченой клетке и вдруг обнаружила, что дверца не заперта. Но вместе с этой свободой пришла и глухая, ноющая боль сожаления. О годах, прожитых в тени. Стоило ли это того? Все эти попытки скрыться, весь этот страх — не были ли они напрасными? Мог ли он набраться смелости раньше? Как бы тогда сложилась его жизнь, его гонки, его отношения? Эти мысли вгрызались в него ночами, но в конце концов он заставил их замолкнуть. Прошлое не переписать, даже если очень хочется. Терапия приучила его принимать шрамы как часть ландшафта. И вот, когда новая глава жизни начала казаться яркой и многообещающей, Ландо вдруг осознал, что в этой блестящей картине зияет дыра. Огромная, рваная пустота. В его жизни не хватало Оскара Пиастри. Самое паршивое, что Оскар никуда не исчезал. Он был константой: всё так же мелькал в технологическом центре, сидел на тех же брифингах, его спина в оранжевом джерси была всё той же привычной точкой в гараже. И при этом Оскар никогда не был так далеко. Даже когда Ландо видел его в юниорских сериях, не зная звука его смеха или того, как его кожа отзывается на случайное касание. Сейчас расстояние между ними ощущалось как ледяная пропасть, дна которой не видно. И Ландо сам выстроил этот барьер. Он внушил себе, что это необходимо. Детоксикация. Оскар стал для него наркотиком, который дарил высшее счастье в моменты «употребления», но ломка в промежутках превращала жизнь в ад. И Ландо решил бросить. Разом. Он обрубил все нити. Больше никаких посиделок за завтраком, когда они вдвоем против всего мира. Никаких совместных видео для соцсетей, где они смеялись до икоты. Никаких объятий после финиша. Ничего. Абсолютная, стерильная пустота. В Австрии он держался из последних сил, играя роль «сильного и независимого». И у него получилось — пресса так увлеклась их «расколом», что забыла про каминг-аут. Но внутри Ландо всё рассыпалось в труху, когда он ловил на себе взгляд Оскара. Оскар выглядел так, будто не спал вечность: бледная кожа, темные круги под глазами, волосы, которые он больше не пытался уложить. Они стали противоположностями, двумя идеями, которые так и не смогли слиться в одну. — Это не дело, Ландо, — Дениз припечатала его взглядом на встрече после Спилберга. — Твоя детоксикация обходится нам слишком дорого. Команде не нужны скандалы в прессе о конфликте пилотов. В Сильверстоуне Оскар снова должен стать твоим лучшим другом. Тебе всё ясно? Ландо кивнул. Яснее некуда. На подиуме в Сильверстоуне он отыграл свою роль на «Оскар». Улыбался, обливал напарника шампанским, поздравлял со вторым местом. Но когда он оказался слишком близко, когда почувствовал исходящее от Оскара тепло, его едва не вывернуло наизнанку от собственного притворства. Ему хотелось поднять руку, коснуться веснушек на его щеке, затеряться в этом карем взгляде и просто дышать. Вдохнуть его аромат — тонкий, успокаивающий запах мелиссы, который всегда возвращал Ландо в состояние равновесия. Но он не мог. Он сбежал с праздника, как преступник, заметающий следы. А потом были шаги за спиной. Голос Оскара, зовущий его по имени. Короткий, бессмысленный разговор в паддоке, где слова были лишь ширмой для боли. Ландо снова сбежал. Закрылся в комнате, содрал с себя комбинезон и плакал, уткнувшись в подушку, пока не закончились слёзы. Недели до Спа превратились в пытку. Стало очевидно: его стратегия изоляции провалилась. Разрыв был слишком глубоким, рана не затягивалась. Казалось, сама судьба сшила их жизни еще тогда, много лет назад, и теперь, пытаясь разойтись, они просто рвали друг друга по живому. В Будапеште Ландо выиграл. Оскар уехал, даже не обернувшись. Ландо зашёл в самолет, не сказав ни слова. Два робота с поломанной прошивкой. И вот теперь он в Монако. Пьяный, злой и до смерти уставший от самого себя. — Познакомься, это Брайан, — Макс Фьютрелл трясет его за плечо, перекрикивая клубный шум. Перед Ландо стоит парень. Объективно — мечта. Высокий, широкоплечий, с дерзким взглядом и голливудской улыбкой. — Вживую ты еще лучше, — Брайан притягивает его к себе и бесцеремонно целует в щеку. Ландо плывёт. Музыка бьёт в виски, джин обжигает горло. Брайан флиртует напропалую, признается, что смотрит гонки только ради того, чтобы увидеть Ландо без шлема. Это должно льстить, но в голове Ландо пульсирует только одно: Это не Оскар. Это не мелисса. Но он кивает. Он позволяет купить себе еще один джин-тоник. Через три дня они оказываются на лодке. Ландо видит Брайана, который уже успел скинуть рубашку, демонстрируя идеальный пресс, и его начинает потряхивать от раздражения. — Какого черта он тут делает? — шипит Ландо, отводя Макса в сторону. — Лан, да расслабься! — Макс, уже изрядно поддатый, разводит руками. — Он классный парень, Пол его пригласил. Ты посмотри на него, он же бог! Я просто хотел тебя отвлечь! Тебе нужен секс, Ландо. Обычный, качественный секс без драм! Ландо сжимает пальцы на предплечье Макса так сильно, что тот шипит от боли. — Я не просил тебя искать мне трах, Макс. — А что мне делать? — Макс резко вырывается. — За тебя все боятся! Все думают, ты жалеешь о каминг-ауте, а я один знаю правду и смотрю, как ты медленно дохнешь. Попробуй отвлечься! Просто попробуй! Ландо сдаётся. Ему не хочется расстраивать друзей еще сильнее. Он обещает попробовать пообщаться с этим Брайаном. Свидание проходит в центре города. Брайан выбрал место, которое Ландо терпеть не может — слишком пафосно, слишком много золота. Ландо сидит в очках, прячась от случайных взглядов. Ему стыдно. Его первое официальное свидание — и он с человеком, который три часа рассуждает о кокаиновых вечеринках и о том, что эко-активизм — это блажь для богатых деток. Это просто передышка, Ландо. Ты не собираешься жениться на нём. Потерпи. Ландо пытается заговорить о гонках, о борьбе за титул, о том, как сложно было признаться миру в своей ориентации. Но Брайан лишь мельком смотрит на свои золотые часы. — Слушай, Лан... — Ландо передергивает от того, как вульгарно в его устах звучит это сокращение. — У меня дела, скоро улетаю в Штаты. Но я бы очень не хотел покидать Монако, не взглянув на твою квартиру. Взгляд Брайана — прямой, как стрела. Никаких сомнений в том, что он имеет в виду. — Заходи сегодня вечером, — бросает Ландо, чувствуя, как внутри всё леденеет. Брайан наклоняется, впивается в его губы влажным, напористым поцелуем и уходит, подмигнув на прощание. Ландо остается за столом один. Его мутит. Всё неправильно. Каждое движение, каждый вдох. Это не те губы. Губы, которые он хочет целовать, пахли бы мелиссой и прохладой, а не этим приторным коктейлем и самоуверенностью. Он вскакивает так резко, что стул едва не переворачивается. Он почти бежит домой, и с каждым шагом паника нарастает. Огромная ошибка. Я не хочу его. Я не готов. Он влетает в квартиру, швыряет ключи на стол. Руки дрожат. Он хватает телефон, заходит в контакты. Как там его фамилия? Брайан... Брайан кто? Он открывает Инстаграм, лихорадочно вбивает имя в поиск. Вылетают сотни Брайанов. Он заходит в подписки Макса, Пола, пролистывает список до конца — никого похожего. — Твою мать! — Ландо швыряет телефон на диван. Он даже не знает фамилии парня, которого позвал к себе домой. Он не может ему написать, не может отменить этот абсурд. Он пытается успокоиться. Пьёт ледяную воду прямо из-под крана, делает серию отжиманий до боли в мышцах. Залезает под холодный душ, пытаясь смыть ощущение чужого поцелуя. План созревает сам собой: когда Брайан придет, он просто не впустит его. Или откроет и скажет прямо: Извини, парень, я передумал. Это была ошибка. Да. Так и сделает. Проходит несколько часов томительного ожидания. Ландо меряет шагами гостиную, прислушиваясь к каждому звуку в коридоре. Раздается стук. Четкий, размеренный. Ландо замирает. Делает глубокий вдох, расправляет плечи и идет к двери. Он не спрашивает «кто там», он хочет закончить это как можно быстрее. Он рывком открывает дверь, уже набрав в легкие воздуха для резкой фразы... Но за дверью не Брайан. Там стоит Оскар. Тот самый мальчик с веснушками на бледном лице и внимательными карими глазами. На нем белая рубашка, волосы чуть растрёпаны и от него — даже через порог — веет тем самым едва уловимым, родным ароматом мелиссы, смешанным с алкоголем. Ландо застывает, забыв, как дышать. Весь его боевой настрой рассыпается в пыль. — Оскар?.. Что ты здесь делаешь?

***

1 сентября 2025 г. Ландо выныривает из липкого сна посреди ночи. Его сознание поднимается с матраса медленно, неохотно, словно через толщу темной воды. Он оглядывается по сторонам, щурясь в вязком сумраке и ему требуется мучительное, долгое мгновение, чтобы осознать: это не его кровать. И комната, в которой он заперт этой тишиной, — не та, в которую он заселился в Зандворте несколько дней назад. В те секунды, когда мозг еще не успел выстроить логические цепочки, Ландо цепляется за остатки сна. Он не слишком отличался от сотен других видений, что преследовали его годами, но этот был иным. Ярче. Реальнее. Слишком осязаемым, чтобы быть просто игрой воображения. Он был бесконечно интенсивнее всего, что Ландо когда-либо проживал. Он моргает. Раз, два, десять раз, пытаясь стряхнуть наваждение. На тумбочке тускло светится телефон. 4:17. Можно было бы просто закрыть глаза и снова провалиться в забытье — его рейс вылетает только в обед, времени вагон. Он уже готов был рухнуть обратно на подушку, если бы не этот призрачный свет экрана, скользнувший по ткани его одежды. На нём толстовка. Не его. Чёрная, простая, до боли знакомая — он видел её на Оскаре сотни раз. Она на несколько размеров больше, чем нужно: рукав сполз ниже запястья, почти полностью скрывая пальцы, пряча его в кокон чужого тепла. Мгновение. Всего одно короткое мгновение — и плотина рушится. Воспоминания, тактильные ощущения, безумные эмоции последних часов всплывают на поверхность, ударяя под дых. Ландо до крови прикусывает губу, чтобы не закричать от шока. Сейчас четыре утра, и этот крик разорвал бы тишину, как выстрел. А он не хочет никого будить. Тем более спящую фигуру рядом. Нет, это невозможно. Это бред. Этого просто не могло произойти в реальности. Он шепчет это про себя, как мантру, как молитву атеиста. Всматривается в темноту, пытаясь убедить себя, что Оскар не может лежать в этой постели. Что это очередной сон-паразит, который утром оставит после себя только пепел и разбитое сердце. Наверное, это какой-то случайный парень из клуба? Нет, бред, они в Зандворте. Ландо никогда не тащил гонки в постель к случайным людям. Вчера вечером он вышел из своей комнаты, чтобы... чтобы... пойти к Оскару. Пойти и потребовать ответа за то чертово интервью, за того журналиста, за всё то напряжение, которое искрило между ними в боксах. О Боже. О Боже. О Боже. Стараясь не издавать ни звука, Ландо осторожно, затаив дыхание, начинает отодвигать край одеяла. Руки дрожат так сильно, что ткань едва не выскальзывает. Сначала из-под одеяла появляются мягкие, безнадежно растрепанные каштановые пряди на белой подушке. Затем — кончик того самого аккуратного, веснушчатого носа. Одеяло ползет ниже, открывая гладкую кожу плеча, усыпанную крошечными родинками. Сердце Ландо даёт сбой. Воздух в лёгких заканчивается, оставляя лишь жгучую пустоту. Это Оскар. Оскар Пиастри спит в этой кровати. С ним. Оскар. Они снова целовались, но в этот раз Ландо не оттолкнул. Он сам начал это. Оскар. Его рот, его губы, обхватившие его член — это не было сном. Оскар. Который был внутри него. Который заполнил его до краёв, потому что Ландо сам умолял об этом, срывая голос, вцепляясь ногтями в его лопатки. Оскар, который оставил в нем свой след — не просто физически, а выжег клеймо на самой душе. Навсегда. Снова. Он сделал его своим. В еще более глубоком, первобытном смысле, чем когда-либо раньше. Паника начинает подниматься по позвоночнику, как холодная змея. Теперь, когда он проснулся окончательно, запахи накрывают его с головой. Комната, простыни, эта огромная черная толстовка — всё пропитано Оскаром. Мелисса, легкий отзвук гоночного пота и чего-то неуловимо «домашнего». Сам Ландо пахнет им. Он чувствует себя грязным в самом прекрасном смысле этого слова — засохший пот и следы их общей близости липнут к коже, как доказательство того, что он всё еще жив. И хуже всего то, что этот страх, эта растерянность мгновенно переплавляются в новое, острое возбуждение. Черт бы всё это побрал. Уходи. Тебе нужно уйти, прямо сейчас. Ландо медленно поворачивается, садится на край матраса, готовясь встать и сбежать, пока свет не обнажил их правду. Но тихий, мерный звук дыхания Оскара останавливает его, как стальной трос. Он оборачивается. Оскар спит. Безмятежность, застывшая на его лице, — это самое святое, что Ландо видел в своей жизни. Это лицо человека, который нашел покой в эпицентре шторма. Ландо не знает, откуда у него берутся силы, чтобы не коснуться его немедленно. Его рука уже висит в воздухе, пальцы тянутся к этой веснушчатой щеке, жаждущая подтверждения реальности. «Это ничего не изменит», — говорил он ему вчера, пытаясь спасти остатки своего достоинства. Пытался выстроить баррикады вокруг своего сердца, которое и так уже было сдано без боя. Как будто мог существовать мир, где после пяти лет этой удушающей, болезненной любви акт их единения не перетасовал бы все карты. Как будто можно было просто сжечь концепцию их прошлого и не дать родиться чему-то новому. Тезис, антитезис. И вот он — синтез. Липкий, горячий, окончательный. Эта проклятая красная нить, которая тянулась от подиума в Формуле - 3, наконец-то оборвалась. Она больше не нужна, потому что они сплавились воедино. Здесь, на этих смятых простынях, один в другом, они нашли друг друга раз и навсегда. Обратного пути к «просто напарникам» не существует. Этот мост взорван. Ландо чувствует себя подростком, который только что потерял девственность и внезапно понял, что мир стал другим. Это не был просто секс. Это было актом капитуляции. Это была любовь в её самом чистом и пугающем виде. Сопротивление бесполезно. Ландо наконец сдаётся. Он подносит руку к лицу Оскара и — легко, почти невесомо, словно перышко — касается его щеки. Он ведет большим пальцем по линии челюсти, стараясь вложить в это микродвижение всю свою истерзанную душу. Горло перехватывает и он больше не может сдерживать слова, которые годами гнили внутри него, требуя выхода. Сейчас он говорит их только спящему Оскару, но Оскар — это и есть его единственная объективная реальность. Его мир. Тонким, срывающимся шепотом, который тонет в подушках, он произносит: — Я люблю тебя. Это слишком. Эта правда весит больше, чем он может вынести в одиночку. Когда Ландо понимает, что по щекам катятся горячие, тихие слезы, он осознает — нужно уходить. Это самое трудное решение в его жизни — оторваться от этого тепла, встать с кровати и пойти к двери. Ему нужна тишина. Ему нужно время, чтобы восстановить дыхание после этой бури, прежде чем она накроет их обоих при свете дня. Мы поговорим позже, Оскар. Обещаю. Пришло время собирать осколки разрушенного и строить на этом пепелище нечто новое. Нечто прекрасное. Вместе. Им потребовалась вечность, чтобы найти дорогу друг к другу, но теперь впереди — целая жизнь. Время еще будет. Ведь правда, у нас еще будет время?

***

21 сентября 2025 г. Ландо вваливается в свой гараж на пит-лейне вместе с потоком остальных машин, заезжающих под красный флаг. Гул двигателей кажется ему предсмертным хрипом. В отличие от всех остальных команд, у McLaren возвращается только одна машина. Оранжевое пятно в зеркалах отсутствует. Место в гараже справа от него — пустое, стерильное, пугающее своей тишиной. Значит, это не морок. Не галлюцинация от перегрузок и жары. Оскара нет рядом. Оскар всё еще там, на этой проклятой трассе, впечатанный в бетон. Сломанный. Обиженный его утренней резкостью. Одинокий в этом аду. Ландо паркуется кое-как, едва не задевая механиков и буквально вываливается из кокпита. В ушах стоит пронзительный, тонкий звон, который отсекает все звуки мира. Механики обступают его, суют какие-то распечатки, лепечут про телеметрию и тактику, но их голоса кажутся шумом помех. Это всё — мусор. Бесполезный, гребаный мусор. Он хочет знать только одно, а эти люди молчат, пряча глаза. Ландо срывает шлем, швыряет его на бетон — дорогой карбон с глухим стуком катится под ноги — и бежит к Тому. Там уже толпа: Андреа, Зак, инженеры. Все уставились в мониторы, как на казнь. На главном экране — McLaren, вернее то, что от него осталось. Машина разорвана почти надвое. Огонь, едкий рыжий дым, беготня маршалов с огнетушителями, суета медиков. И это пламя... оно кажется Ландо личным оскорблением. Он замирает, рот открыт в немом крике, но связки парализованы. Ноги внезапно становятся ватными, превращаясь в желе, голова наливается свинцовой тяжестью. Холод прошивает насквозь — ледяной, арктический холод посреди бакинского пекла. Зубы начинают выбивать дробь. Ландо ведет по сторонам остекленевшим взглядом, ища опору и вцепляется мертвой хваткой в руку какого-то механика. — Эй, эй, осторожно, парень, — бормочет кто-то. Андреа и Зак оборачиваются. Как только Стелла видит лицо Ландо, его зрачки, расширенные на весь глаз, он бледнеет. Андреа тут же рявкает, приказывая всем расступиться, дать Ландо воздух и требует стул. — Ландо, Ландо, посмотри на меня! Дыши, черт тебя дери, дыши! — Андреа приседает перед ним, пытаясь поймать его блуждающий взгляд, но Ландо смотрит сквозь него. На экране за плечом Андреа всё еще полыхает оранжевый остов. Ландо пытается разглядеть хоть движение, хоть намек на то, что Оскар выбрался. Андреа кладет одну руку ему на грудь, заставляя почувствовать ритм сердца, другую — на ледяную щеку. Лицо Стеллы искажено тревогой. — Смотри на меня, Ландо. У тебя шок. Вызовите врача! Живо! Эти слова действуют как удар током. Ландо дёргается, качает головой и с силой, которой сам от себя не ожидал, отталкивает руки Андреа. Он не хотел грубить, но удар получается резким, болезненным. — Нет, я в порядке, — шепчет он, голос звучит как хруст сухих листьев. Он встает. С трудом, шатаясь, преодолевая земное притяжение, которое хочет вкатать его в пол. Снова монитор. Снова этот ебаный дым. — Что случилось? — спрашивает он тоном робота, у которого закоротило платы. Андреа тяжело вздыхает, зарываясь пальцами в волосы, его рука дрожит. — Мы пытаемся понять. Старт был паршивым, его сорвало и он ушел в стену. Очень сильный удар, Ландо. Прямой. Мы не понимаем, почему машина вспыхнула, удар не должен был привести к такому пожару. — Пожар? — Ландо цепляется за это слово, как за раскаленный гвоздь. — Пожар? Андреа смотрит на него так, будто Ландо сейчас упадет в обморок. — Да, Ландо. Ты же видел трансляцию. Слава богу, пламя сбили, но... — Пожар? — повторяет Ландо. В голове не укладывается. Как эта совершенная, вылизанная машина могла превратиться в крематорий? Почему Оскар не выходит? Где он, черт возьми? Ландо лихорадочно моргает. Мир перед глазами плывет пятнами. Он резко разворачивается и идет вон из гаража. Механики и Андреа замирают — они думают, он просто хочет вдохнуть воздуха. Но когда Ландо, прибавляя шаг, направляется к выезду с пит-лейна, они начинают орать. — Ландо, ты куда?! Остановись! Ландо! — крики Андреа бьют в спину, привлекая внимание других пилотов, которые только что вылезли из своих болидов. Через несколько десятков метров путь ему преграждает стена. Живая, потная, тяжелая стена. Ландо поднимает глаза — перед ним Макс. Ферстаппен уже без шлема, его лицо пунцовое от жары и бега, он явно мчался сюда через весь паддок. — Ты куда собрался, мать твою? — прямо спрашивает он, хватая Ландо за плечи. Тут же подлетает Карлос. Оба смотрят на него так, будто Ландо собирается прыгнуть с крыши. В их глазах — не просто тревога, а настоящий страх за него. — К Оскару, — отвечает Ландо. Для него это единственная истина. Единственный маршрут. Макс и Карлос переглядываются. Сайнс делает шаг вперёд, его голос тихий, обволакивающий, как всегда, когда он пытается быть «старшим братом»: — Ландо, послушай. Ты не можешь выйти на трассу. Там красный флаг, там работают службы. Сейчас Оскару помогают профи. Они сделают всё лучше, чем ты, я или кто-либо еще. Пойдем внутрь. Ландо смотрит на них как на сумасшедших. Они говорят на языке, который он забыл пять минут назад. — Нет, мне нужно к Оскару, — повторяет он и пытается протаранить Макса плечом. Но Ферстаппен не двигается. Он стоит как скала, блокируя выход к трассе. К ним уже бегут сотрудники безопасности. — Ты никуда не пойдешь, — отрезает Макс, и в его голосе звенит сталь. — Ты в шоке, Ландо. Ты сейчас останешься с нами, даже если мне придется тебя вырубить и тащить на себе. Понял? Камеры зумят этот момент. Ландо видит краем глаза объективы и чувствует тошноту. Макс, заметив операторов, вдруг оборачивается и выдает такой рык, что пара журналистов отшатывается назад. — Если вы не уберетесь нахер в следующие пять секунд, я разобью эти камеры об ваши головы! Пошли нахуй! Живо! — Макс выглядит как разъяренный пес. Карлос в это время мягко, но настойчиво отгораживает их от толпы, объясняя стюардам, что снимать человека в таком состоянии — это за гранью. Макс снова поворачивается к Ландо, берет его лицо в свои огромные ладони, заставляя смотреть прямо в свои холодные, пугающе трезвые голубые глаза. — Ландо. Вернись ко мне. Слушай мой голос. Если ты хочешь помочь ему — не веди себя как псих. Соберись. Пожалуйста. Этот холодный взгляд Макса — как ведро ледяной воды. Оцепенение лопается, как тонкий лед. Реальность обрушивается на Ландо всей своей массой, выбивая дух. Он вдруг осознает всё: пожар, удар, носилки. Его начинает колотить в настоящей истерике. — О Боже... Макс... — Ландо всхлипывает, и этот звук переходит в надрывный вой. — Что за хуйня произошла? Это было как у Грожана, Макс. Огонь...ёбаный огонь! Он же не так сильно ударился, или сильно? Почему она загорелась?! Он цепляется за комбинезон Макса, ища ответы, которых нет. Его мир рухнул, оставив только запах гари в ноздрях. Макс обнимает его. Крепко, до хруста ребер, прижимая голову Ландо к своему плечу, закрывая его от всего мира. И в этот момент Ландо видит — по щеке Ферстаппена, самого непробиваемого ублюдка на этой решетке, тоже катится слеза. — Грожан вышел живым, Ландо. Оскар тоже выйдет. Он сильный. Думай об этом. Слышишь? Просто думай об этом. Но голос Макса в конце срывается, выдавая его собственный ужас. В этот момент небо над Баку взрывается грохотом. Тяжелый, пульсирующий рокот вертолета. Медицинская эвакуация. Из гаража McLaren вылетают механики. — Вытащили! Его вытащили! — орет кто-то, размахивая руками. — Живой! Он жив! Ландо вскидывает голову. Его губы дрожат, он пытается вытолкнуть хоть слово: — Да? Жив? Они втроем — Макс, Карлос и Ландо — бегут к ближайшему монитору. На экране — носилки. Оскар. Опухшее лицо, следы копоти, датчики. Дикторы подтверждают: сознания нет, но сердце бьется, он дышит. У Ландо снова подкашиваются ноги. Если бы не руки друзей, он бы рухнул на колени прямо в грязь пит-лейна. — Оскар... — шепчет он. Карлос сжимает его плечо: — Смотри, он цел. Руки, ноги... он цел, Ландо. Всё будет хорошо. Но в голосе испанца — дрожь. Все они знают: выжить в огне — это только начало. Для Ландо это зрелище — за гранью боли. Видеть Оскара, такого сильного, такого спокойного обычно, превращённым в неподвижное тело на носилках... это вырывает из Ландо куски мяса. Оскара грузят в реанимобиль, который несётся к вертолетной площадке. — Почему он не шевелится? — Ландо оборачивается к Максу, в его глазах безумие. — Почему он сам не встал? Почему он не ходит, Макс? Ответь мне! Никто не отвечает. Тишина в ответ на этот вопрос страшнее самого взрыва. — Ландо! — это Андреа. Он бежит к ним вместе с Заком. Ландо срывается с места им навстречу. Ему нужны факты. Ему нужна правда, какой бы уродливой она ни была. — Я говорил с врачами, — Андреа задыхается, его лицо — маска из морщин и боли. — Жив. Дышит. Есть ожоги на руках и теле, но костюм сработал. Говорят, не критично. Андреа изо всех сил старается не дать голосу дрогнуть. Ландо видит это. И внезапно внутри него что-то щёлкает. Паника не исчезает, она кристаллизуется в ледяную решимость. Он должен быть там. Он должен быть для Оскара той опорой, которую тот всегда давал ему. — Почему он в отключке? — Ландо спрашивает это уже твердо. — Удар, Ландо. Перегрузка была запредельной. Я не знаю... врачи пока не дают деталей. Но он в госпитале будет под присмотром лучших. Это главное. Над ними снова взревел вертолет. Ландо задирает голову, щурясь от солнца и пыли. Оскар там. Один. В этой железной коробке, среди чужих людей, в темноте своего беспамятства. Ему нужен Ландо. Он почувствует его рядом, Ландо знает это. — Куда его везут? — голос Ландо звучит как приговор. — Лив Бона Деа, — тут же отвечает Стелла. — Зак уже вызвал машину. Я остаюсь на рестарт, нужно координировать... — Хорошо, — перебивает Ландо. Его взгляд становится стальным. — Я еду с Заком. Андреа замирает. Зак Браун делает шаг вперёд, его лицо — смесь сочувствия и недоумения. — Что? Ландо, ты не успеешь вернуться. Останься в боксах, скоро рестарт, нам нужно... — Рестарт? — Ландо выдает короткий, лающий смех, от которого у присутствующих по коже идут мурашки. — Ты, кажется, не врубаешься, Зак. Я еду в больницу. И я там останусь. Никакой гонки для меня сегодня не существует. Пошел этот чемпионат нахуй. Зак округляет глаза. Такого Ландо он не видел никогда. — Ландо, подожди... мы не можем просто так... Карлос пытается вмешаться, кладет руку ему на плечо: — Ландо, остынь, ты сейчас на эмоциях... Ландо скидывает его руку и улыбается. Это страшная, пустая улыбка. — Я абсолютно спокоен, Карлос. Он переводит взгляд на Зака. В упор. — Он там один. Понимаешь? Родители в Австралии, Уэббер в Англии. У него здесь нет никого. Я еду с ним. Зак пытается включить «босса»: — Я еду с ним, Ландо. Он не будет один. Команда позаботится... — Ты его босс, Зак, — рявкает Ландо и его голос перекрывает шум паддока. — А я его, блядь, семья! Понимаешь ты это или нет?! Все затыкаются. Тишина становится осязаемой. — Где машина? — Ландо поворачивается к Андреа. Стелла медлит секунду, глядя на Зака, но затем сдается под этим испепеляющим взглядом Ландо. — У восточного выхода. Ждет Зака. Зак смотрит на Андреа так, будто тот его предал, но Ландо уже не слушает. Он разворачивается и идет прочь. Быстро. Не оборачиваясь. — Ландо! Гонка скоро возобновится! — орет ему вслед Зак, пытаясь догнать. — Мы не можем снять обе машины! Весь мир смотрит! Зак делает рывок, но дорогу ему преграждает Макс Ферстаппен. Лично. Скрестив руки на груди. Его лицо говорит яснее любых слов: Только попробуй тронь его. Ландо даже не замедляет шаг. — Мне плевать, — бросает он через плечо. — Посадите в мою машину кого угодно. Хоть черта лысого. Мне похуй. Он исчезает за поворотом, направляясь к выходу. В голове только одна мысль, бьющаяся в ритм шагов: Только живи. Только дыши, Оскар. Я уже иду.

***

21 сентября 2025 г. Спустя несколько бесконечных часов Оскар наконец лежит в больничной койке. Ему выделили отдельную палату — госпитали вблизи гоночных трасс всегда держат в резерве такие стерильные убежища для пилотов, чей день закончился не на подиуме, а в огне. К величайшему, почти болезненному облегчению Ландо, Оскар попал в категорию «несерьезных». Хотя после того, что Ландо видел на экране, это слово кажется ему злой шуткой. Трудно не называть произошедшее чудом. Или чем-то, что подошло к чуду вплотную, коснувшись его холодными пальцами. Но Ландо понимает: называть это божественным вмешательством было бы плевком в лицо сотням инженеров и ученых, которые десятилетиями корпели над монококами и огнеупорными слоями, делая этот спорт хоть каплю менее смертоносным. Машина превратилась в груду обугленного хлама, пожар выглядел как сцена из фильма о конце света, но Оскар выбрался. Почти целый. У него несколько поверхностных ожогов — в основном пострадали кисти рук. Огонь полыхнул прямо под рулевой колонкой, отрезая его от управления, превращая кокпит в духовку. Точные причины аварии — технический сбой, ошибка сборки или злой рок — всё еще тонут в тумане докладов, но Ландо плевать. Единственный итог, который имеет значение, лежит перед ним. Оскар жив. Ожоги бережно перевязаны белыми бинтами, на шее — жесткий бандаж (предосторожность из-за чудовищной перегрузки при ударе), но в остальном... В остальном он выглядит почти так же, как три недели назад в Зандворте. Тот же безмятежный наклон головы, те же подрагивающие во сне ресницы. Ландо сидит на неудобном стуле в паре сантиметров от края кровати. И снова, как тогда в Нидерландах, он мечтает только об одном — проснуться рядом с ним. Какая пустая трата времени, — бьется мысль в его уставшем мозгу. Сколько жизней мы уже проебали. Сколько жизней могли бы потерять сегодня. Сколько страха, сколько пряток... и ради чего? Теперь, когда он видел Оскара, выходящего из этого оранжевого ада, когда его собственное сердце едва не остановилось от первобытного ужаса, Ландо осознал: он никогда больше не отпустит этого человека. Никакие контракты, никакие «детоксикации», никакое общественное мнение больше не имеют веса. Проходит неопределенное количество времени. Ландо теряет счет минутам, он заворожен ритмом чужого дыхания. Когда дверь за его спиной медленно, со стоном петель открывается, он даже не оборачивается. Он думает, что это очередной врач или медсестра с капельницей и игнорирует вторжение. Каждая клетка его тела, каждый нейрон сосредоточены на Оскаре. Он ловит каждое изменение в его лице — вдруг это кошмар? Вдруг он снова там, в огне? Ландо до боли в суставах хочет разбудить его, схватить за плечи, наорать, а потом зацеловать до беспамятства, лишь бы Оскар понял — он не один. Но он знает: телу Оскара нужен этот тяжелый, лекарственный сон. Кто-то деликатно откашливается за спиной. Ландо нехотя поворачивает голову. Это не врач. Это Марк Уэббер. Менеджер Оскара стоит в дверях, сжимая в руках внушительную вещевую сумку. Ландо удивленно вскидывает брови. Лицо Марка кажется серым от усталости. — Я не знал, что ты приехал на гонку. Оскар сказал, что тебя не было в паддоке. Марк проходит внутрь, ставя сумку на тумбу возле шкафа. Его движения скупы и точны. — Меня и не было там, — глухо отвечает он. — Я был в Баку по другим делам. Марк замолкает, и Ландо не лезет с расспросами. Ему глубоко плевать на логистику Уэббера. — Как он? — спрашивает Марк, глядя на спящего подопечного. — Врачи сказали, что всё стабильно, учитывая масштаб катастрофы. Ландо кивает, его голос звучит сухо. — Да. На первичном осмотре сказали, что он был в сознании, когда его привезли, но меня не пустили. Когда я наконец прорвался в палату, он уже вырубился. Я... я еще не говорил с ним. Я не успел сказать ему, что я здесь. Что я никуда не уйду. Что ему больше никогда, сука, не придется бояться одному. Марк слушает, методично распаковывая сумку. Он достает мягкие худи, футболки, зубную щётку — обычные вещи, которые кажутся сюрреалистичными в этой стерильной коробке. — Они оставят его здесь? — спрашивает Ландо. Марк кивает, не прерывая дела. — Да, на несколько дней. Наблюдение. Удар был слишком сильный, нужно исключить внутренние травмы. Сердце Ландо пускается в галоп. Марк, словно почуяв его вибрацию, добавляет тише: — Это нормально, Ландо. Он получил по голове и телу огромный заряд энергии. Не накручивай себя. Они сидят в тишине. Два человека, которые едва знакомы, связанные одним спящим парнем. Ландо чувствует себя странно — он не понимает, кто из них здесь лишний. Через пару минут Марк нарушает молчание: — Гонка закончена. Макс победил. Ландо даже не вздрагивает. Победы Ферстаппена сейчас кажутся новостями из другой галактики. — Пато приехал тринадцатым, — продолжает Марк. — Для парня, который узнал, что едет за тридцать минут до рестарта, — прыгнул выше головы. Ландо тяжело вздыхает, откидываясь на спинку стула. — Кубок конструкторов мы практически зацепили. Единственный, кому я подгадил своим отказом — это я сам. И знаешь что? Мне плевать. Ни капли не жалею. Мое место было здесь, на этом грёбаном стуле, а не в машине. Марк наконец отрывается от сумки и смотрит прямо на Ландо. Долго. Пронзительно. Ландо не отводит взгляд, хотя внутри всё дрожит. Это не вызов, это какая-то странная проверка. — Ты думаешь, я тебя осуждаю? — спрашивает Марк, и в его голосе слышится тень иронии. — Нет. Если честно, нужна была огромная смелость, чтобы сделать то, что ты сделал. Я бы, наверное, поступил так же в твое время. Но ты же понимаешь, что будут последствия? McLaren не прощает таких демаршей. Ландо криво усмехается. — Ты бы пожертвовал титулом ради того, чтобы остаться с Себастьяном? — спрашивает он, возможно, переходя границы приличия. Но сегодня все границы стёрты огнем. Марк тихо смеется, качая головой. — Ради Себа? Черт возьми, нет. Он делает паузу, и на его лице проскальзывает печальная полуулыбка. — Но я и не был влюблен в него. Ландо замирает. Он ждал чего угодно, но не такой прямоты. Оскар рассказал ему? Или Уэббер просто не слепой? Они слишком близки, менеджер и пилот, почти как отец и сын. Ландо просто кивает, принимая этот факт и снова поворачивается к Оскару. Марк продолжает раскладывать одежду. Минуты тишины вязкие, как патока. И вдруг Ландо начинает говорить — он сам не понимает, к кому обращается: к спящему партнеру или к человеку, который только что признал их чувства. — Я совершил каминг-аут благодаря ему, Марк. Даже если это случилось в самый паршивый момент. Именно Оскар дал мне силу смотреть на мир и не щуриться. Он... он — мой стержень. Марк замирает с чёрной толстовкой в руках. Его губы сжаты, он о чем-то напряженно думает. Секунды тикают. Наконец он произносит: — Он хочет сделать то же самое. Ради тебя. Ландо разворачивается так резко, что в позвоночнике что-то хрустит. — Что?.. — Это должно было случиться сегодня. После гонки, — Марк смотрит в окно. — Именно поэтому я в Азербайджане. Я прилетел утрясать последние детали с командой. Он хотел «выйти» официально. Но теперь... теперь я не знаю. — Ради меня? — Ландо шепчет это слово, пробуя его на вкус. Оно кажется слишком тяжелым, слишком драгоценным. Марк кивает: — Он так не говорил вслух, конечно. Это же Оскар. Но я знаю его лучше всех. Ему надоело смотреть, как ты мучаешься один в этом свете софитов. Ландо опускает голову. В груди всё сжимается от нежности, смешанной с ужасом. — Ему не стоит этого делать ради меня. Не сейчас. — Знаю, — отрезает Марк. — Все ему это говорили. Но он упёртый. Проходит еще время. Марк заканчивает с одеждой, проверяет телефон, что-то бормочет про звонки. — Мне нужно выйти, — говорит он, поворачиваясь к Ландо. — Не мог бы ты разобрать сумку до конца? Ландо кивает, с трудом заставляя себя подняться со стула. Марк уже стоит у двери, но внезапно замирает. Он ждет, пока Ландо поднимет на него взгляд. — Ты напоминаешь мне меня в молодости, — неожиданно бросает австралиец. Ландо открывает рот, не зная, что сказать. Марк имеет в виду гонки? Соперничество? Или ту глухую, яростную защиту того, что тебе дорого? — Мне жаль, что с тобой произошло всё это дерьмо, — продолжает Уэббер. — Это было неправильно. И мне искренне жаль, что я был частью системы, которая заставляла тебя прятаться столько лет. Вы оба заслуживаете большего. Надеюсь, вы получите всё, что хотите. Искренне. Марк подносит телефон к уху и выходит, тихо прикрыв за собой дверь. Ландо стоит посреди палаты, оглушенный этим признанием. Он истощён до предела. Адреналин выгорел, оставив после себя только пепел и дрожащие руки. Но он обещал помочь. Он подходит к сумке, шарит внутри в поисках несессера. И тут его пальцы натыкаются на что-то бумажное. Какой-то листок, выпавший из кармана толстовки. Он вытаскивает его — это не документ. Это фотография. Она была скомкана, когда-то давно превращена в бумажный шарик, а потом заботливо, почти фанатично расправлена. Складки на глянцевой бумаге прочертили глубокие шрамы на лицах. Ландо смотрит на фото и чувствует, как колени подгибаются. Он хватается за стол, чтобы не рухнуть. Зрение затуманивается, горячие слёзы обжигают щеки и он плачет — беззвучно, задыхаясь, лишь бы не разбудить Оскара. У меня тоже есть талисман. Я покажу его тебе сегодня вечером... На фото — они оба. Тот самый момент, запечатленный телефоном Андреа Стеллы. Ландо смотрит на Оскара с такой неприкрытой, болезненной любовью, что теперь ему самому удивительно — как мир не догадался об этом в ту же секунду? Это был момент, когда всё изменилось. Когда Ландо понял: это не просто привязанность. Это любовь. Та, которая бывает раз в жизни. Направленная на парня, которого он знал всего ничего, но который, казалось, ждал его за каждым поворотом судьбы всю жизнь. Они ходили кругами годами. Искали утешения в других, тратили время на суррогаты, не понимая, что ответ всегда был в паре метров — в соседнем боксе, на соседнем сиденье самолета. — Ты хотел поговорить после гонки, — шепчет Ландо, прижимая измятое фото к груди, к самому сердцу. — Ты тоже хотел сказать, что любишь меня. Я знаю. Теперь я это знаю. Он возвращается на свой стул. Своё законное, выстраданное место. Рядом с Оскаром. Впереди — огромные проблемы. Разборки с McLaren, штрафы, потеря титула, последствия для карьеры. То, что пережил Оскар в огне, еще долго будет возвращаться к нему в кошмарах. Но сейчас, в этой тихой палате, пахнущей антисептиком и мелиссой, Ландо спокоен. Впервые в жизни он там, где должен быть. В любви и на войне все средства хороши. А их война с миром за право быть собой только что закончилась его полной и безоговорочной капитуляцией перед этой любовью.