Искусство неправильного замужества

Когда приготовления были окончены, я стояла посреди своих новых покоев, облаченная в шелк. Вопреки моим представлениям о нарядах в первую брачную ночь, одели меня довольно откровенно. Дорогой красный лиф, обшитый черными бриллиантами, длинная юбка с фривольным вырезом от бедра, золотая цепь в виде подвязки. Волосы тоже привели в порядок — собрали в высокую прическу с нисходящими вниз небрежными прядями. Голову увенчала тяжелая золотая диадема с длинной непрозрачной фатой, закрывающей все мое тело, и не позволяющей даже увидеть дорогу к покоям маршала. Служанки говорили, что это очередной древний обычай, как-то связанный с гербом Каатуранов. Еще, что сорвав с меня фату он формально окажет мне жест доверия, ведь так я, наконец, смогу увидеть, где располагаются его покои. Я попросила девушек оставить меня в апартаментах и постаралась настроиться на безупречную актерскую игру. И я бы, пожалуй, настроилась — если бы не начала в приступе тревоги оглядывать комнату. Когда я зашла на порог нового жилища, я первым делом сбросила с себя дорожную одежду и отправилась в купальни. Даже не рассмотрела толком все убранство этого места, а стоило. Кровать под балдахином — с бархатными покрывалами, с золотистой бахромой на краях. С подушками, шитыми золотыми нитями. Изящные янтарные столики, будто родом из родного Анфора, низкие, на изогнутых ножках. Стены мраморные, холодные, но почему-то не черные или зеленые, а скорее желтовато-молочные. Это что такое? Какой-то закос на южный стиль? На восточной стене, поодаль от кровати я обнаружила свой герб. Огромный, выполненный из мозаики, инкрустированный драгоценными камнями. Он был… живым. Настоящим. Вздыбленный вороной конь стоял так, словно сейчас помчится по этим выложенным маленькими плиточками коричневым полям. Его глаза-рубины выражали такую непокорную пылкость, что я задержала дыхание. Подсолнухи - желтые бриллианты чуть поблескивали, будто колыхались на ветру. А звезда… Синяя, с белыми бликами завораживала, как далекая мечта. Это совершенство мог сотворить только южанин. И я, не в силах сдержаться, прикоснулась к гербу рукой. — Ваша светлость, пора, — черт, Рида! Вовремя же ты. — Иду… Иду… — я неохотно оторвалась от мозаики. Зачем он все усложняет? Боюсь, такого роскошного герба не было даже в тронном зале моей матушки. Он был несравнимо больше, но все же, так постараться? Зачем? — Госпожа! — снова окликнула меня Рида — Мне неловко торопить вас… — Поняла я, поняла! — набрасывая фату засуетилась я. Я жила в башне Девы. Забавно, не правда ли? Учитывая, что дева я только формально, а вскорости официально перестану ей быть. Главное чтобы мои вещи не перенесли в башню Шлюхи или башню Гетеры. Ах да, здесь же таких нет! Осторожный шепот служанок все больше нагнетал обстановку. А я обдумывала, как и когда лучше отступить, задрожать, пожаловаться на боль или страх. Как верно дать слабину, чтобы после всего устроенного мной цирка он повелся. И все же, хорошо, что девственница я только формально. Первый раз должен быть по любви, а не ради влияния. Как же хорошо, что я нервничаю. Если он прочтет в моих глазах страх, я буду выглядеть убедительной. И все же… Каатуран не дурен собой. Он хорош и даже слишком. А у меня не было того самого четыре месяца. Надеюсь он окажется неумехой, или от него так будет вонять потом или перегаром, что я легко смогу сыграть свою роль. Я почувствовала, как, наконец, перехожу порог покоев. Дверь за мной шумно захлопнулась, и я осталась одна, в темноте под своей шелковой вуалью. — Ты похожа на красного призрака, — уведомил меня голос Морантиса. Никогда не пропускает момента, чтобы поиздеваться. Послышался звук тихих, едва уловимых слухом шагов. Я застыла на месте. Вот оно. Сейчас все начнется. Нужно собраться. Тело предательски заныло. Внизу живота стало тепло, хотя он даже не коснулся меня. Видимо, всему виной вуаль. И некоторое предвкушение. Я закатила глаза. Какого черта оно так меня подводит?! Проклятая похоть. Теперь я понимаю, почему северяне пишут целые трактаты о том, как она губительна для женщины. Потому что сейчас она вот-вот выльется наружу. И я погибну. Будь Каатуран глупым, страшным и напыщенным павлином, мне было бы гораздо проще играть эту роль. Но он, зараза, был как сам Альмадекстрин. Обольстительным, харизматичным и сексуальным демоном. Все же, надо было выйти за другого, а с ним периодически встречаться. Но нет, какая же я дура… Он сдернул с меня длинное покрывало и я, наконец, получила возможность оглядеться. Однако, вместо того чтобы рассматривать его роскошные покои, я вперила взгляд в звезды его глаз. Ледяные, холодные, блестящие, гипнотизирующие. Черт бы тебя побрал, Морантис Каатуран! — У тебя были какие-то фантазии на этот счет? — поинтересовался он, прикасаясь к моей щеке. Как и положено, я отшатнулась. — Я же девственница, — фыркнула я, стараясь соврать как можно правдоподобнее. — Хочешь сказать, никогда не думала о том, как будешь делить ложе с мужем? О, думала, конечно. Потрогаю себя, раздвину ноги, дам ему воспользоваться моим телом для воспроизводства наследника и наследницы, полежу немного чтоб точно впиталось и пойду спать. — Быстро, — вместо этого ответила я — Для воспроизводства потомства не требуется много времени. — А как же удовольствие? — недоумевал он. Видимо, хоть в чем-то я смогу его одурачить. — Не знаю, о чем ты говоришь, — я отвела взгляд, стараясь продемонстрировать стыдливость. Слова вылетали из горла так скованно, что он, казалось, уверовал. — Если будет некомфортно, говори, — спокойно сказал Каатуран — Я постараюсь сделать всё так, чтобы тебе было приятно. Ой, какое рыцарство! Тоже мне. А как вещи с трупов снимать, так это запросто. Ну давай, удиви меня. Морантис был одет в свободную полупрозрачную рубашку и черные шоссы, небрежно завязанные на причинном месте. Волосы были распущены, и струились по четким контурам ключиц. Красив… Но, надеюсь, не по мою душу. Он неспешно сбросил с себя верх, обнажая мускулистый торс и сильные руки. На груди не было волос, неужели убирает? Как хорошо, что у меня есть эти мысли, это прекрасно отвлекает от действа, в котором я запросто могу потерять контроль. На прессе ползут красные змеи шрамов, глубокие, когда-то прожженные железом для дезинфекции. На предплечье красуется еще несколько, но разглядеть их как следует мне уже не удастся. Каатуран стоит слишком близко. Его рука осторожно проводит по моему лицу, снова, и когда я пытаюсь отстраниться, другая уже оказывается на моей талии. Он неумолимо приближается, но не набрасывается, а вдыхает мой запах, как хищник перед поеданием добычи. — Тебе очень идет запах люпина, — говорит он шепотом, от чего спина предательски покрывается мурашками — И красный. Тебе очень идет красный. Я упорно молчу, позволяя ему касаться меня дальше. И вот, его рука с моей щеки сползает ниже, к лифу. Он решил меня утомить? Или сломать? Я ведь просила побыстрее… — Ты не против, если я его разрежу? — продолжает он шептать мне на ухо, пока я чувствую, как моё тело требует продолжения, бурного, страстного, яркого. Как же сложно сопротивляться… — Д-да, — голос дрожит. Это можно списать на страх, значит, я все еще контролирую ситуацию. Он достает из маленьких ножн сзади изящный, острый клинок. На секунду я задумываюсь, стал бы он резать меня, чтобы доставить себе удовольствие? После такого, конечно, моя мать не задумываясь забрала бы меня отсюда. Но все же… слишком маняще он сверкает в лунном свете. Я чувствую, как холодное прикосновение стали оставляет меня без верха. Лиф падает, как пестрая птица, подбитая стрелой, а я… я чувствую, что совсем не хочу прикрыться. Это ведь можно списать на шок? Он отбрасывает клинок на кровать и отстраняется. Наверное, ждет, что я отвернусь или что-то в этом роде. Не доставлю ему такого удовольствия. Я смотрю ему прямо в глаза, спокойно, насколько это возможно, и ему это, кажется, нравится. — На юге к наготе такое спокойное отношение? — заинтересованно спрашивает он. — Мне нравится все, что расположено у меня ниже ключиц, — говорю я, гордо тряхнув головой — Это не стыдно. Это — красиво. Не отвечая ни слова, его руки оказываются на моей шее. Душить меня он явно не собирается. Губы соприкасаются с моими, и я снова оказываюсь там, в храме. Только вместо жгучей обиды и разочарования — влечение. Я подаюсь вперед. Кусаю его и притягиваю к себе, касаюсь его волос. Пусть он продолжит стебать меня, но раз он уже раскусил, что я целовалась с другими, скрывать это больше нет смысла. Мы целуемся медленно, чувственно, изучая каждый мелкий участок наших губ. Он проводит по моим языком, и я приоткрываю рот, не замечая как в стоне уже сомкнулись голосовые связки. Если он сейчас скажет какую-нибудь глупость, я его точно убью. Его руки начинают скользить ниже, и я уже чувствую, как он осторожно касается моего соска. Грудь сама выворачивается ему навстречу, податливая, готовая к ласке. Боги, за что вы сделали меня такой похотливой?! И все же, он не торопиться. Гладит её так же невесомо, как походная рубашка, и когда я начинаю терять терпение, сжимая хватку на его волосах, наконец, становится смелее и настойчивее. Больная, одурманенная, я не сразу поняла, как оказалась в постели. Как до боли сжала его волосы, почти повелительно опустив его голову до уровня своей груди. И Морантис подчинялся. Он будто знал самые чувствительные точки моего тела, знал, как мне сейчас нужно все, что происходит в этой спальне. А я исходилась от восторга. Ни один мужчина не касался меня больше трех месяцев, и пусть это даже мой муж, я хочу удовольствия. Я хочу снова почувствовать что-то внутри себя. Когда его пальцы поглаживали внутреннюю сторону бедра, я не выдержала и опустила его за волосы туда, где скопилось все моё напряжение и желание. Иные лорды, должно быть, сочли бы это пошлостью и дерзостью, но только не он. Морантис в мгновение разорвал хлипкий замок юбки, под которой не было больше никаких преград, и коснулся языком самого чувствительного места моего тела. Я задрожала. Рассудок затуманился окончательно. Плевать мне на этот спектакль, пусть хоть выставит меня за порог с обвинениями в том, что я шлюха, но сегодня я устрою себе этот праздник плоти. Эта ночь с ним была такой пьянящей, что я готова была перенести любое похмелье на следующее утро. Какое же он чудовище? Чудовище никогда не встанет на колени, чтобы вылизать тебя по твоей прихоти. Тело сотрясла волна сладострастной неги. Я сжала его голову бедрами и закричала. Закричала так, что, наверное, поставила на уши всю прислугу: — Чертов проклятый Морантис! Какого дьявола я вышла за тебя! Освободившись от моих ног, он оказался прямо напротив моего лица. Навис надо мной с победным выражением лица, как бедняк, только что выигравший в королевскую лотерею загородное имение. — Итак, — сказал он, лицезрея моё одуревшее от удовольствие лицо — Мы можем продолжить быстро, или медленно. — А? — его слова терялись, и в возбуждении я едва ли могла уловить их смысл. — Я могу тебя подготовить, осторожно. Будет не очень больно, но значительно дольше. Или могу сделать все… резко. Тогда будет очень больно, но потом чистое удовольствие. — К черту. Обезумевшая от своего желания, я перевернула его, оказавшись сверху. Завязки на его шоссах казались мне хитромудрой эльфийской загадкой, поэтому не дожидаясь его реакции, я просто порвала их своими ногтями. — Очень хорошо. Увидев его член, это была самая нейтральная реакция из всех возможных. По меньшей мере, он был просто огромным, и мне даже в голову не пришло, были ли у меня любовники с такими… кхм… достоинствами. В ту секунду мне казалось, что никогда не было. И близости у меня тоже никогда не было. А она мне нужна. Нужна как глоток воды в пустыне. — Это… болезненно, — пытался предупредить меня Каатуран, но мне было все равно. Я вскочила на него, забыв обо всем на свете, и только когда резкая волна боли захлестнула моё тело, я вдруг осознала, что творю. Все было потеряно. Я осмотрелась вокруг. Открытое окно на западной стене. Гарнитур с бумагами. Каатуран, на котором я гордо восседаю и его… недоумевающий взгляд. — Я тебя предупреждал, — говорит он, стараясь скрыть свою коварную усмешку. Отступать поздно. Я наклонилась к нему, так же, как он ко мне в начале всего этого буйства, и тихо шепнула, стараясь четко проговорить каждое слово: — Жаль, что в тот вечер ты не залез ко мне в спальню, грязный наемник. Как же его это раззадорило. Через мгновение я уже лежала под ним, а он входил в меня так резко, так глубоко, что я не успевала дышать. Из глаз, казалось, сыпятся звезды, а мир разрушается. В голове, против воли, заиграла та самая дурацкая литания. «И небеса дрожали… и разверлась земли…». Что если эти боги, этот коварный Альмадекстрин и владычица Селентия и есть мы? И сейчас мы создаем целый мир. И дрожат небеса, и низвергаются звезды… Я закатывала глаза, не в силах терпеть эту сладкую пытку, жалась к нему, как будто только он способен был спасти меня от смерти. Я молила, я требовала, я сходила с ума. Возбужденно шептала ему о том, как ненавижу его, как хочу, как сгораю от нетерпения, царапала его ногтями, не боясь, что шрамов у него останется еще больше. Он же забавлялся, дразня меня своими прикосновениями и выбиваясь из ритма, доводя меня до исступления. Свою маленькую смерть мы обрели в одно мгновение. Едва я ощутила, как он извергается в меня, как тело отреагировало мгновенно. Мышцы начали судорожно сокращаться, словно повторяя его движения, и я, обессиленная, свалилась на простынь, шепча проклятья. — Надеюсь, после такого представления ты не будешь отрицать, что мужчин у тебя было много, — задыхаясь от этой неистовой скачки, заговорил он. — Пошел ты, — протяжно ответила я, всё еще не веря в то, что натворила — Я была девственна! Сам почувствовал. — Технически оно, конечно, так, — устало сказал Морантис — Но я же знаю как это делается у вас на юге… — И к чему этот допрос? Повесишь всех, кто побывал в моей постели? — Просто интересно, почему никто из них не смог тебя удовлетворить. — А ты думаешь, у тебя получилось? — Зря ты об этом заговорила. Этой ночью мы предавались безумствам. Раз за разом меня раскалывало на части, расплескивало от наслаждения. Иногда я думала, что и правда умираю в его руках. Он бывал нежен, бывал груб, бывал нетерпелив, и каждый раз этой ночью был особенным. Боги, почему такой мужчина стал моим мужем? Это моё наказание за прогулянные службы? За то, что я считала богов выдумкой? Прихотью? Когда на настенных часах стукнуло восемь утра, я, казалось, начала приходить в себя. — Ты победил, — выплюнула я, понимая, что у меня больше нет сил двигаться, а все тело болит так, как будто по мне топтались слоны — Никто не мог удовлетворить меня, кроме тебя. Доволен? — Ты хороша, — улыбался он, перебирая пряди моих всклокоченных волос — Даже слишком. Будешь вить из меня веревки. — Обычно так говорят те, кто сам собирается вертеть тобой, — отвернулась я — Зачем ты женился на мне? Мог бы просто приходить в мою спальню, когда я бы сделала пару детей какому-нибудь родовитому деду. — Ты не захотела, — ой, кто-то опять перекладывает ответственность. — Ввязываясь в войну, выражаясь твоим языком, за «золотое лоно», ты проигрываешь по умолчанию. Я не хочу любить тебя, Морантис. Не могу, и не хочу. И не должна. — Аналогично, — вздохнул он. Я повернулась и прижалась к нему всем телом и мы слились в объятии. В том же фривольном объятии, как две исполинские статуи в храме.